Неизлечимость

      Мегуми ненавидел находиться в центре событий. Ему было дискомфортно каждый раз, когда к нему оказывалось приковано лишнее внимание. Хотелось содрать с себя кожу и ей обмотаться, чтобы не ощущать на себе цепкие, заинтересованные, напуганные, взволнованные взгляды. В животе начинали сворачиваться кишки, легкие нервно трепетались и тело пропитывала тревога, стоило Фушигуро осознать, что он стал причиной чьих-то ярких эмоций.       Но сейчас он, сцепив крепко зубы, сидел напротив директора. Кабинет был огромен, подстать самому Масамичи: массивный деревянный стол, на котором стоял такой же большой компьютер. Так их называли? Мегуми никогда такого не видел, поэтому сейчас чувствовал себя дикарем, рассматривая белую громоздкую коробку — монитор. От него ещё тянулись провода, ведущие к длинной и плоской панели, на которой были нарисованы различные символы. Этот необычный предмет интересовал его больше, чем шкафы, заполненные разноцветными папками, кубками. Стены были увешаны портретами значимых людей: основатель школы, первые учителя. Белый ящик бурчал, грелся и доносившимся откуда-то изнутри шумом напоминал толстого кота, развалившегося на солнце.       За спиной директора стояли учитель Годжо, который нервно уже минут пять рассматривал школьный двор, и другой мужчина, на вид чуть старше Сатору из-за острых, истощенных черт лица. Кажется, кто-то из учеников назвал его Нанами, когда уборная внезапно наполнилась зеваками. Он же их и разогнал обратно по кабинетам, сказав, что ничего страшного не произошло. Если не считать лицо и руки Махито, исполосованные неглубокими, но частыми и длинными порезами. Йошино пострадал меньше, потому что находился дальше всех от внезапно треснувшего зеркала. Мегуми невольно перевел взгляд на парня, пальцы которого были плотно забинтованы. Тот нервно теребил бинты и с беспокойством смотрел на то, как чистая ткань пропитывается кровью. Поняв, как неприлично себя ведет, Мегуми опустил голову. И снова удивился тому, что на нем ни царапинки. Чтобы выжить в урагане, нужно быть в его эпицентре, да? Это правило распространяется на школьные чрезвычайные случаи? Нет? Как жаль, разумных объяснений не осталось.       — Будем дальше играть в молчанку? — директор резко опустил руки на стол, и по кабинету пронесся глухой хлопок. Терпение и правда лопнуло. Но Мегуми, кажется, выглядел совершенно невпечатленным, и это злило Ягу ещё сильнее. — Ещё раз спрашиваю: что произошло?       — Я уже сказал, что это была… случайность, — если умолчать о том, что ты видел монстра в отражении зеркал, — Глупо получилось.       — Махито сказал, что ты его избил, — директор Яга нетерпеливо бил пальцами по столу, будто надеялся, что Мегуми просто сознается.       — Не избивал, — Мегуми слегка склонил голову, сощурившись, — Я услышал, что в туалете что-то странное происходит. Зашел. А там Махито угрожал и донимал его, — красноречивый взгляд мазанул по Йошино, — Я просто сказал ему отстать. Он первым начал распускать руки. Да, я виноват в том, что разбил ему нос, но на этом всё. Зеркало просто… треснуло. Не знаю. Я отвернулся, а Махито замахнулся, чтобы ударить меня. Может, он задел его локтем… — тихо закончил Мегуми. Всё то, что он говорил, было правдой… кроме этого глупого предположения.       Но рассказать свою правду о чудовище, появившимся прямиком из детства, Мегуми не мог. Никто не поверит. Он сам не должен верить в чудовищ. Он должен верить в болезнь, которая лишила его права голоса, мнения и добавляла вечное сомнение во всем, что делал и говорил Мегуми. В болезнь можно и нужно верить, а значит, у него снова начались проблемы. Нормальные люди ничего странного не видят. Нормальных людей не огибает град из осколков. Он должен быть нормальным и валяться с Махито в кабинете медсестры.       Спрячь. Соври. Скрой.       — Всё было так? — Яга поджал губы, ускорив отбиваемый ритм. Раздражался всё больно?       — Да, — уверенно сказал Мегуми, но его тут же осадили.       — Я спрашиваю не у тебя, Фушигуро, — собственная фамилия раскаленным металлом прилипла ко лбу, оставляя клеймо.       Джунпей, до этого молчавший, побледнел ещё сильнее. Черные глаза на фоне такой нездоровой белизны выглядели почти зловеще. Две бездны вели в никуда. Затравленный, загнанный взгляд искал опору, за которую можно было уцепиться. И они отчаянно впились в Мегуми. Руки его не отпускал тремор, и он перешел на голос, когда Йошино, едва шевеля тонкими губами, прошептал:       — Всё было так, как сказал Мегуми…       Мегуми хотелось ударить себя по лбу и отключиться. Или умереть, чтобы всех присутствующих мучал его призрак до конца жизни, потому что он был невинно обвиненным. После такого перформанса нельзя было остаться невиновным. Джунпей выглядел так, словно Мегуми держал в заложниках его мать, отца, двоюродного деда и любимого домашнего кролика, у которого нет одной лапки.       — Ясно, — в кабинете снова повисла тишина. Липкая и зловещая, как осенний туман, из которого на тебя вылетит фура и размажет твои не успевшие отреагировать мозги по асфальту. Мегуми напрягся, чувствуя, как язык прилипает к небу из-за сухости во рту, — Кенто, выведи Йошино. Отведи тоже к Сёко.       Веры в презумпцию невиновности у Мегуми не осталось.       Высокий мужчина в темно-синей рубашке устало вздохнул, будто выполнение этой работы высасывало из него последние жизненные силы, мотнул головой в сторону выхода. Йошино встал, посеменив за учителем. Остались только Мегуми, директор Яга и Годжо. Учитель впервые с каким-то крайним разочарованием потер переносицу, на которой красовались отметины от очков в тонкой серебристой оправе.       — Ты же понимаешь, что мы потом поговорим с Йошино отдельно? И снова запугать его не получится, — слова, как гром, обрушились на Мегуми.       — Но я никого не… — робкая попытка отстоять себя от необосновательных обвинений растаяла, как только директор поднялся с кресла, нависая темным широким силуэтом над Мегуми.       В этот момент Фушигуро жалел, что не пошел телосложением и ростом в отца. На фоне директора он казался откровенно слабым и немощным, болезненным, мать его. В голове звучал вой репродуктора, предупреждающий об опасности, и пальцы Мегуми неосознанно сжались в кулак, но почувствовал он лишь слабость своих близких к атрофии мышц.       — Думаешь, я поверю в эту чушь? Вот так получилось, знаешь, случайно, что ты, Фушигуро, пришел в школу, и в тот же день на Махито свалилось зеркало?       — А почему этого не могло произойти? Он что, какой-то особенный? — Мегуми мгновение спустя уже пожалел, что решил огрызнуться, и виновато уставился в пол.       Обида жгла нутро, уголки глаз, но давила на язык, заставляя хоть как-то обороняться. Двойственность сигналов гоняла нейроны в разные стороны. Чертов пинг-понг, ускоренный раз в двадцать, где вместого одного мячика — пять. Как быстро одна из сторон проиграет?       Пресмыкайся. Выскажи всё.       Не рискуй. Ты не виноват.       Сдайся. Докажи.       Спасайся бегством. Вгрызайся в горло. Борись.       Моли о пощаде.       Моли о помощи…       — О, конечно, в дурачка будем играть? Может, ещё скажешь, что ты не знаешь, чей Махито сын?       — Понятия не имею, — сердце глухо заходилось в груди, снова и снова билось о ребра. Ещё немного, и оно расколет старую трещину.       — Ты что, решил пойти по стопам своего отца? Знаешь, не очень-то хороший путь.       По спине Мегуми прошлись холодом мурашки, как только в разговоре появилось упоминание об отце. Да что, мать вашу, происходит?       — А при чем тут мой отец?       Директор только ядовито усмехнулся, как будто он загнал Мегуми в тупик. Мегуми же, кажется, действительно загонял себя в угол. Самостоятельно. Бежал наугад в темноте без ориентира, и проиграл. Помни о чертовых тихих машинах в плотном тумане.       — О, твой отец делал вещи и похуже доктору Камо и его семье…       — Ну всё, хватит, — Сатору неожиданно подал голос, злой и строгий, что осадил даже директора, — Мегуми… ты правда не знаешь, кто Махито и доктор Камо?       — Да. Впервые слышу, — голос Мегуми хрипел, выдавая в нем странный надрыв. Масамичи лишь закатил глаза, всем своим существом показывая, что не верит Мегуми: его испарине на виске, обескровленным губам, на которых сейчас ярко виднелись корки и сухость, расплывшемуся по глазу черному зрачку, съевшему всю синеву. А там, на дне, раз за разом проносился сигнал тревоги.       — Тебе ли его защищать, Сатору? — в этом вопросе было больше сарказма, чем самого вопроса. Это почувствовали и Годжо, и Мегуми.       Да что, черт возьми, за клубок из совершенно незнакомых людей? Отец, Годжо Сатору, который ещё утром назвал его маньяком, и сюда активно вплелись школьный придурок Махито и его папаша?       Мегуми будто попал на сцену. Его случайно вытолкали под яркий свет софитов, перепутав с кем-то другим. Видимо, с главным героем. Об этой пьесе Мегуми не знал ничего: ни слов, ни сюжета, ни свою роль. Его просто схватили за волосы и лицом вниз протащили по сценарию, от сцены к сцене, где он только больше ничего не понимал. Оставалось надеяться, что этот главный герой в конце умер и отмучался.       — Ну-ну, не вам ли лучше всех знать, что детей нельзя судить по грехам их родителей? — пытаясь разрядить обстановку, спросил Сатору с легким смешком, но остался проигнорирован.       Мегуми сидел мрачнее тучи, вжимая голову в плечи, а директор Яга только отмахнулся, показывая, что не собирается развивать эту тему дальше. Взгляд начал плыть от недостатка воздуха. Мегуми мог лишь украдкой тихо вдохнуть. Все внутри горело. И он невольно смотрел в угол, моргал, пытается сбить с глаз бельмо, из-за которых мир шел волнами, словно Мегуми смотрел на него через разогретый в сорокоградусную жару асфальт.       — А вот это правильно, если есть какие-то проблемы, тебе лучше решать их со мной, а не с моим сыном, — хриплый прокуренный голос отца раздался за спиной, и Мегуми, невольно, слишком шумно выдохнул, будто ощутив, что всё то давление, навалившееся на него, в мгновение ока исчезло. Он ещё никогда не был так рад видеть отца. Он словно снова был мальчишкой, который случайно потерялся в огромном супермаркете, и вот посреди всего незнакомого и пугающего, он увидел родного человека.       Пространство прекратило рябить и расплываться.       Тоджи прошел внутрь, одной рукой спокойно развернув стул за спинку, усевшись так, чтобы упереться локтями в спинку, сложив на них голову. Вся та радость, расплескавшаяся в душе Мегуми, мгновенно обратилась жгучим стыдом. Его отец что, серьезно? Ему сколько? Мегуми, да, он был не очень хорошим сыном, не помнил, но черт, разве не около сорока? А вел себя сейчас Тоджи как хамоватый хулиган из старших классов, которого вызвали в кабинет к директору за курение или распитие дешевого алкоголя с физруком. Или чем там его отец занимался в школьные годы? Мегуми захотелось съехать под стол и затеряться, чтобы не находиться в этой точке времени и пространства.       — Так что произошло?       — Твой сын подрался в первый час, как только пришел в школу. Не думаешь, что это повод задуматься о том, что у тебя чертовски плохое влияние на ребенка? И не думаешь, что я не могу это просто так оставить? Ты явно забиваешь ребенку голову чем-то не тем.       Шрам, пересекающий губу Тоджи, криво изогнулся вслед за ухмылкой. Наглой и расслабленной, всем видом показывающей равнодушие Фушигуро к подобной попытке его запугать.       — Понятно, от вас ничего не добиться. Мегуми, что произошло?       Мегуми задушил нервный смешок, не позволив ему вырваться наружу и показать, как же ему весело с подобной параллели. Ещё пять минут назад заткнули его, не доверяя. А сейчас отец требует от него свою версию произошедшего. И Мегуми повторяет, утаивая самое важное. Свой секрет.       Забавно. В детстве он не отставал от родителей, пытаясь показать, убедить их в реальности монстра, затаившегося в углу. А сейчас он сам прячет своё чудовище. Забавно. Слишком много забавного. Они теперь будут помогать друг другу, да? А безумие, кажется, прогрессирует, эволюционирует, и как паразит проникает в мозги Мегуми, заставляя защищать его. А может это просто последствия нервного перегрева. Его мозги просто вскипели, сварились, как при бешенстве.       — Понятно, значит… Мегуми, выйди, а. Взрослые поговорят, — отец наконец вернул внимание к директору, который до этого момента не существовал для Тоджи. Мегуми даже завидовал этой способности отца пренебрегать всем, что его не интересует, так дерзко, что мало кто мог выносить общество Тоджи дольше необходимого.       Мегуми же внимательно посмотрел на директора Масамичи, а потом на учителя Годжо. И оба капитулировали, кивнув, разрешая Мегуми покинуть помещение. Даже удивительно, как отец, очевидно, вызывая отторжение и ненависть у этих людей, мог так легко и быстро насадить им свои условия.       Но думать об этом и задерживаться в кабинете совершенно не хотелось. Мегуми выскользнул в коридор, оставшись дожидаться отца на секционных креслах. Бледно-синие сиденья были протерты, на черных подлокотниках были уродливые пятна чернил, намертво въевшиеся. Видимо, они появились, когда пытались избавиться от надписей, которые тут оставляли завсегдатаи кабинета Яги. Мегуми бы даже не удивился, если бы где-то среди этих пятен было то, что начертил его отец, вот только школьные годы отец провел в старой столице. Он даже учился в какой-то закрытой элитной школе, которую закончили и его дед, и отец, и старший брат, но Тоджи вся эта атмосфера только сильнее подстегивала зайти как можно дальше в своих выходках. Он словно проверял, что ему могут простить за деньги и статус семьи, активно искал ту черту, за которую надо перейти, чтобы это стало точкой невозврата.       Были дети, выросшие в нищете, вечной нужде и лишении, которые зубами цеплялись за возможность выбраться из ямы. Для Тоджи путь наверх был закрыт, поэтому он отчаянно пробивал дно. Пока не вырыл достаточно, чтобы Зенины его наконец-то похоронили для себя.       Стрелка на настенных часах сделала уже двадцать полных секундных оборотов, когда дверь наконец-то скрипнула тихо, поставив смазанную точку в разговоре отца и администрации.       — Знаешь, мне не пятнадцать, чтобы я так часто появлялся в школе, — хмыкнул Тоджи, пальцем поманив Мегуми к себе и направляясь по коридору к выходу, — Всё нормально. Яга, хоть и старый дурак, но даже его можно убедить. Ты только больше так не дури, понятно? А то ничем хорошим это не закончится.       — Серьезно? Ты ругаешь меня? — Мегуми выделил интонацией это колкое «ты», на что отец только вопросительно приподнял тонкую бровь.       Отец, которого помнил Мегуми, был больше отсутствующим, чем участвующим. Прихватил он эту привычку наверняка из детства. Оно было мутным в воспоминаниях Мегуми, потому что Тоджи терпеть не мог бесполезный треп, а именно так он называл любые попытки маленького сына узнать что-то о родственниках с его стороны. Для своей семьи Тоджи был не просто пустым местом, он был позором.       Мегуми впервые услышал это слово однажды, когда отец разговаривал с каким-то мужчиной, удивительно похожим на него, но Тоджи закрывал своей фигурой проход в дом, привалившись плечом к косяку. Младший Фушигуро был слишком мал, чтобы понять значение этого слова, а когда спросил об этом у мамы, то увидел, как её нежное и теплое выражение лица треснуло, и сквозь щели выползло беспокойство. Ужин в тот день прошел в молчании, под треск старой лампы. Мегуми совершенно потерял аппетит, впитывая напряжение между родителями. Для еды места в нем уже не осталось. Отчего-то она казалась отвратительной и невкусной, странно желтоватой в приглушенном свете. Лампочка потрескивала и внезапно начала моргать, и мир трех людей ожил: отец заворчал, пошел в кладовку, чтобы найти замену, а мама поднялась, ловко собрала все тарелки и пошла мыть посуду. И только Мегуми не нашел, чем бы отвлечь себя, и ушел спать в тяжелом расстройстве.       — Да, я, — бесцветно ответил Тоджи, оставив за скобками дребезжащее, хрупкое осознание, что никто, кроме него, ничего для сына не сделает.       — Значит, я останусь в школе? — повторился Мегуми, хотя давно всё понял. Но это была жалкая попытка уйти от удушливой темы разговора, и Тоджи охотно подыграл.       — Да. И, если что, я не злюсь, что ты врезал тому придурку. Знаешь, он заслужил, — Мегуми показалось, что в голосе отца скользнуло злорадство, — Просто ты… понимаешь, дурак, — Мегуми оскорбленно вскинул брови, потому что даже Махито был придурком, а вот он в глазах отца был очень даже полноценным дураком, — Не потому, что подрался, а потому, что влез туда, куда не надо. Доброта и благородство, знаешь ли, ещё никогда ни к чему хорошему не приводили.       Они остановились на крыльце, выйдя из здания, и Мегуми только сейчас понял, что должен вернуться на урок… какой-то из. Третий? Четвертый? Надо будет найти кого-то из одноклассников.       — Если думать, как ты, в мире вообще все будут, как Махито, — мотнул головой Мегуми, словно сама идея отца казалась ему противной.       — Такие, как он, будут всегда. И жить будут хорошо и долго. А такие, любящие рыцарствовать, вечно встают кому-то костью в горле, — Тоджи хлопнул по карманам, находя в правом пачку сигарет, — И ничем хорошим для них это не заканчивается. Я-то знаю.       По рукам прошлись мурашки.       — Ладно, я пойду. Мне уже хватило уроков на сегодня, перенесем твою мудрость жизни на выходные, — и, развернувшись, Мегуми показал, что разговор окончен.       Мимо него пробежал щуплый и низкий старик в форме охранника, и Мегуми услышал, как тот пытается отчитать сорокалетнего «молодого человека» за курение на крыльце учебного заведения. И почему все старики этого города так и норовят нарваться на Тоджи?

***

      Мегуми ощутил на себе всю несправедливость судьбы, когда весь следующий урок, экономику, он провел носом в тетрадь. Не хотелось пересекаться хоть как-то с Кенто Нанами, в глазах которого, кажется, Мегуми навсегда останется преступником.       Как и следующие часы, он старался не светиться, хотя Нобара, кажется, прознавшая о случившимся самой первой, хлопнула его по плечу, и убедила, что каждый тут хотел врезать Махито. И что нет тех, кто винил бы Мегуми в этом.       Но на душе было тошно не от этого. Не только из-за этого… Он не видел существо с того момента, как попал в больницу. Долгие годы он жил без него. Но сейчас оно появилось вновь, и… об этом трудно было размышлять. О характере их отношений. Оно никогда не пыталось причинить Мегуми вред — ступени ребрами он пересчитал по своей вине, — даже защитило от Махито. Ведь это оно обрушило то зеркало так, что Мегуми не пострадал?       Руки следовали за мыслями. А учительница — эксцентричная и высокая, как и её громкий голос, — вещала о литературе.       — Откуда слезинка?       Линия за линией, синие чернила наслаиваются друг на друга. Синий уплотняется, становится почти черным. И этот отвратительный влажный блеск расползается пятном по листу. Прикоснись — не ототрешь пальцы.       — Долго ищу обидчика твоего,       Ребро ладони болит — трение между кожей и шершавой поверхностью тетради оставляет ожог.       — Избегая зеркал.       Оно появляется само собой. Смотрит своей черной бездной на него. А Мегуми не хотел смотреть в бездну. Но он сам нарисовал. Сам призвал. Страница истончается, безвозвратно испорченная, а нижние впитывают избыток чернил.       —… Скажешь, о чем здесь говорит автор?       Мегуми моргает, сбрасывает наваждение и захлопывает тетрадь. Надо будет спросить, есть ли у Цумики запасные. Сердце подкатывает к горлу, нервно ударяется в кадык, и ладони потеют. Спрашивают же не…       — Мне кажется, автор говорит о том, что он наблюдает за болью человека, который ему дорог. Он пытается найти причину этой боли и избавиться от неё, от причины, но ему страшно увидеть, что эта причина может находиться в нем самом. И, получается, это о… нездоровой любви, где мы не замечаем или не хотим замечать, что делаем больно родному человеку?       … не его. Отвечает увлеченно и уверенно одноклассница со странного оттенка волосами. Разве можно ходить в школу с крашенными? Хотя, кажется… да. У Юджи ведь тоже были розовые?.. Под конец голос девушки подскакивает, словно на нее надавила вся та тишина, которая образовалась вокруг её монолога, и она резко опускается на место под тихие женские смешки. Их прерывает учительница, бросив резко и холодно взор в их сторону.       — Всё правильно, Мива. Что ж, домашнее задание на доске. Записывайте, и можете быть свободны.       Мегуми про себя помолился всем из богов, кого вспомнил. Этот день был слишком долгим. Мегуми хотелось просто смахнуть учебник и тетрадь в портфель, но в итоге педантизм победил, и он аккуратно сложил учебник, карандаши и прочее, брезгливо посмотрев на тетрадь, и не став её класть к остальным вещам. От нее пахло сладковато-горькими чернилами, и Мегуми, не обращая ни на кого внимания, пошел к выходу из класса, незаметно выкинув испорченную в мусорку.       На первом этаже школы был просторный холл, правда почти все пространство съедало темное дерево, которое преобладало в интерьере, а ещё небольшие, но высокие окна, тоже визуально делали помещение более мрачным, маленьким и душным. Мегуми подошел к большому стенду, сверил расписание занятий. У Цумики они тоже закончились. Значит, ему не придется плутать по городу, ориентируясь на смутное ощущение, где же его дом. Пойти налево — о, горячее, свернуть за угол — черт, холодно. Попробуй снова.       — Мегуми! — Цумики, спускаясь по лестнице, громко крикнула имя Фушигуро, от чего Мегуми захотелось ощетиниться. Неужели нельзя говорить тише? И не на расстоянии в десятки метров?       Из-за того, как резко нахлынуло раздражение, Мегуми не заметил, что сводная сестра подошла к нему не одна. С ней были, наверное, подруги? Но Мегуми только поджал губы, когда по нему прошелся оценивающий взгляд из-за плеча Цумики, принадлежащий девушке с осветленными волосами, которые теперь по цвету напоминали осеннюю бледно-желтую траву.       — О, так это твой брат? — интерес так и сквозил в чужих темных глазах, цвел на губах, плотно накрашенных розовым блеском, кажется, таким липким, словно на губах девушки был мёд.       — Пойдем домой, — Мегуми не спрашивал, утверждал. И, не желая задерживаться, развернулся, ожидая, что Цумики последует за ним.       — Извини, я пообещала девочкам, что мы сходим в магазин… в общем, ты же дойдешь один? Хочешь, можем позвонить папе, чтобы он приехал за тобой. У меня как раз есть пара монет, — щеки Цумики были стыдливо розовыми, словно она разрывалась между Мегуми, которому могла потребоваться помощь, и своими подругами, которым она уже дала обещание. Опустив взгляд в пол, она сжала руками край пиджака, уже намного тише говоря, — Ну, или, если хочешь… может, и пойдем домой…       Мегуми посмотрел на то, как одна из девушек легонько толкнула Цумики в бок, наклонившись к уху, прошептала возмущенно: «Но ты обещала сходить с нами к господину Гето!». Правда шепот вышел таким, что слышно его было всем, кто находился в паре метров.       — Все нормально, я дойду. А отцу… нет, он мне голову откусит, если приедет сюда в третий раз за день, — Мегуми почти ощутил на языке тот кислый привкус, который могло иметь выражение лица Тоджи.       — Третий?.. — Цумики так искренне недоуменно спросила, что Мегуми только беззлобно усмехнулся. Если она не знает, то пусть так и будет. А то правда вцепится в него, и не отпустит, бросив подруг. С Мегуми ничего не случится, а становиться причиной разлада в чьих-то планах он не собирался.       Мегуми только махнул рукой, направляясь к шкафчикам, чтобы переобуться в уличное. Цумики и её компания подошли следом, и Мегуми на периферии заметил подозрительную активность, которая ему не сулила ничего хорошего.       — Мегуми, да?       От игривой интонации, которой протянули его имя, у Мегуми едва не закатились глаза. Так глубоко, что он мог бы рассмотреть свои мозги, заглянуть в картотеку памяти и насчитать случаев сто, когда на его имя реагировали точно так же.       — Забавное имя. Мегуми, а может ты хочешь с нами? — глаза девушки хитро сощурились, а Цумики устало вздохнула, пытаясь осадить подругу.       — Не знаю, нет настроения идти в центр города, чтобы пялиться на какого-то мужика, — пожал плечами Мегуми, явно надеясь на то, что его грубость заставит девушку отстать, но та продолжила стоять и вопрошающе смотреть, будто ответ Мегуми не считался между строк.       — Тут не далеко, да ну, погуляешь. Разве не хочется? Что, после школы сразу прийти домой и тухнуть над домашкой по математике?       Упоминание этого предмета неосознанно вызвало волну мурашек у некоторых, и по реакции можно было понять, что ведет предмет у них тоже Годжо Сатору.       — Да, хочется.       Мегуми приподнял бровь, словно ожидая дальнейшей аргументации, но её не последовало — его просто нагло дернули за руку с такой силой, что он едва не проехался носом по полу. Цумики оказалась рядом, придерживая за локоть и что-то виновато пробурчав про то, что они сейчас же пойдут домой. Но её точно так же схватили за рукав бежевого пиджака, потащив вперед.       — Всегда можно успеть гнить, а вот молодость уходит. На что её еще тратить?       Мегуми, кажется, ошалев, не знал, с какого возмущения из целого списка начать. А тем временем они уже вышли из школы, спустились по лестнице и направились со двора в сторону оживленных центральных улиц, которые не стихали даже в учебно-рабочее время. Мегуми всё же освободил руку, помогая и Цумики, но странная — кто из них с Мегуми ещё был больным? — девушка продолжала говорить и говорить, заполняя собой даже свободное пространство улицы, и впервые прохладный воздух показался таким удушливым.       — Боже, извини, что так получилось… — Цумики, сгорая от стыда, снова взяла Мегуми под локоть, и он ощутил, как ощутимо подрагивают ее ладони.       — Ну, справедливости ради, виновата тут не ты… — Мегуми устало потер шею, словно убеждаясь, что на ней нет удавки, за которую бы его так бодро тащила эта девчонка.       Но всё же единственное, что его останавливало от того, чтобы просто развернуться и пойти в сторону дома — горячие ладони Цумики, которые обдавали жаром даже сквозь слои одежды. Она и так нервничала, ощущая вину и перед подругами, и перед братом, которого вынужденно потащила за собой. Мегуми же, успокоившись и абстрагировавшись от громкого бодрого голоса одноклассницы Цумики, идущей впереди, решил, что всё не так уж и плохо обернулось. Дома было бы всё равно нечего делать, да? Оставаться одному не хотелось, попадаться на глаза отцу — тоже, а самостоятельно пойти на контакт с Цумики он бы не решился.       — Да, Мичико обычно не такая, ведет себя… иначе. Может, ты ей так понравился? — Цумики пыталась сгладить углы, но Мегуми только поморщился.       Женское внимание ему совсем не льстило, особенно такое шумное, яркое и навязчивое, перекрикивающее мысли Мегуми. И он мог бы назвать себя привередой или ханжой, но не стал. Девичий щебет усилился, словно они добрались до точки назначения, и Мегуми мазанул взглядом по темной выцвевший вывеске, в которой едва различалось «Дзюрэй содзюцу». Собственные канарейки в груди Мегуми затрепетали, будто наткнулись на источник метана. Предупреждение, да? Или то был зов?       Цумики, не замечая замешательства Мегуми, потянула его внутрь.       Здание было старым, можно даже сказать старинным. Находясь в таком, поневоле хотелось верить в память места и магию. Внутри оно было ещё темнее, маленькие окна были прикрыты, а свет лампы был болезненно-желтым. Вокруг царило одно дерево в разных его формах: пол, стены, громоздкая мебель — шкафы, заставленные книгами на продажу и странными, непонятными для Мегуми магическими атрибутами, стол и касса, за которой находился молодой мужчина. Мегуми мельком взглянул на него, находя в его внешности примечательным лишь длинные черные волосы, которые струились по спине, да старомодную одежду. Похож мужчина был на шамана. Дай ему прямо сейчас пару купюр, и он мог бы изгнать из тебя весь негатив, отбить дурной взгляд и сделать обряд на удачу. Рабочая обстановка, ничего не скажешь.       Мужчина оказался, словно свет для мотыльков — его сразу же облепили со всех сторон заинтересованные школьницы, а он лишь вежливо улыбался, отвечая на вопросы, которые наверняка слышал не впервые. Мегуми оставался незамеченным и старался держаться поближе к Цумики, которая, кажется, действительно была заинтересована в чем-то, а не ком-то.       — Если так хочется, можешь взять из вещей мамы. Что, там ничего похожего нет? — Мегуми через плечо девушки заглянул на полку, к которой та приковала свое внимание. Разноцветные маленькие баночки слабо поблескивали в тусклом свете.       Цумики отрицательно мотнула головой, сосредоточившись на своих мыслях. Мегуми повернулся, пытаясь для себя найти что-то интересное, лениво лавируя между стеллажами с забитыми полками. Нос быстро потерял чувствительность от обилия запахов — от масел до трав, все имело свой специфичный запах. Голова потихоньку начала ощущаться ватной, а мысли развеивались. Почти медитация. Или транс. Гипноз. Полутьма в помещении, в которой легко теряются звуки. Между ним и другими людьми словно была настоящая пропасть, лабиринт, но Мегуми уверен, что сделал не больше десятка шагов вглубь. Но пространство ощущается так странно, растянуто и вязко.       Мегуми.       Однотипные корешки книг проплывали перед глазами, и разные цвета потихоньку слились в один единый. Мегуми пару раз моргнул, пытаясь прорваться через это странное наваждение. Ему показалось на мгновение, что пол становится ненадежным, нарочно идет волнами, и Фушигуро наклонился к стеллажу с книгами, опустив голову. Противно бурлила в горле подступившая на секунду тошнота, которую пришлось сглотнуть, ощущая на языке горечь. Будто к нему налип весь тот аромат сушеной травы, витавший в плотном воздухе.       Под ноги упала книга. Мегуми не заметил, как задел её, но сейчас его взгляд был полон ненависти. Всё еще придерживаясь за стеллаж, Мегуми опустился, чтобы поднять и вернуть на место то, что неаккуратно задел. Пальцы невольно прошлись по обложке — старой, кроваво-коричневой, с кожаным переплетом и стертым названием. Потихоньку зрению возвращалась острота, но почему-то вокруг было так темно. Неужели в дальней части зала у них нет светильников?..       — Потерялся, малыш?       И Мегуми почти уверен, что однажды такое уже происходило. «Малыш» сносил всё на своем пути за доли секунды, уничтожал и переиначивал структуру мира, ставил жирную точку невозврата на истории человечества. Вот только сейчас масштаб поменьше — те десятки сантиметров, которые разделяют его и обладателя — хриплого и наглого, — голоса, и поэтому эффект тоже мощнее. Мегуми клянется, что через него прошлась волна радиации и вышибла все цепи ДНК. Ему осталось жить от секунды до пары минут. Мозг, кажется, уже начал разжижаться, а кровь наполнил адреналин.       Щелчки тумблера почти осязаемы — от потери в пространстве к гиперчувствительности. За секунды его Хаос собирается обратно в Космос.       Реагирует Фушигуро — как ему кажется, — с запозданием, поворачиваясь и упираясь взглядом в чужую грудь. Ключицы? Кадык Мегуми нервно прыгает, как и глаза в попытке спрятаться. Черная майка — почти провокация. Нет, никаких почти. Эта самая грань — проходящая по грудной клетке, плотно прилегая к бронзовой коже. Какого черта майка? Сейчас сентябрь. Уже холодно должно быть для такого прикида. Только у Мегуми щеки горят так, что он больше не уверен в наличии кожи на своем лице. Так было бы даже лучше. И Мегуми почти молится на то, что у него нет склонности к красноте.       — Мои глаза выше.       А Мегуми, в общем-то, не хочет выше. Он хочет ниже. Метров на двадцать, чтобы никто его никогда не нашел и не знал о позоре, который сейчас заменил всё его существо. И Мегуми, словно по канату, который ему кинули для спасения, поднимается взглядом по татуировкам — от широких плеч к шее линии мельчают, останавливаясь двумя полумесяцами под глазами.       Сукуна — заботливо и робко раздается подсказка в шторме мыслей. Но пользоваться ей Мегуми не намерен, он выглядит уже сомнительно, а если ещё и назовет имя того, с кем никогда не был знаком? Наверное, он выглядел бы более ненормальным, чем есть на самом деле.       — Крутые… — только сипло выдает Мегуми, отчаянно пытаясь себе вернуть контроль над речью, пока бровь Сукуны вопросительно поднимается вверх. За секунду до того, как на губах бы расцвела издевка, Мегуми лишает парня этой возможности и на последнем издыхании заканчивает, — Тату. Крутые тату.       — Ага, — и даже не спасибо. Хотя, такая реакция определенно остужает Мегуми, притормаживает скорый его распад на составляющие, — Положи, где взял. Гето за эти книжки и голову оторвет, не посмотрит.       Сукуна опирается плечом на стеллаж, игнорируя свою же просьбу смотреть в глаза — и взгляд его шершавым языком изучает Мегуми с головы до ног, пока Мегуми поворачивается, чтобы вернуть книгу на место. Ну. Наугад затолкнул туда, где было больше свободного пространства, потому что он не помнил, с какой полки она упала.       — Фан-клуб Гето теперь настолько большой? Что за внезапное гендерное разнообразие?       Если бы в руках Мегуми остался этот тяжелый пыльный томик, он бы определенно пошел в ход. Убить свидетеля, а потом себя — так делают, да? Может, стоило бы уточнить у отца.       — Единственный мужик, который тут ошивается постоянно, это белая моль. В остальном только веселая женская компания, — Сукуна цокнул языком под конец фразы, выразив все свое пренебрежение.       Мегуми только фыркнул, не понимая, к чему ему кличка какого-то наркомана или стриптизера, судя по всему.       — Меня сюда затащила… — Мегуми замялся, споткнулся о непривычное слово, которое ему подкинуло сознание. Сестра? Насколько будет правильно его использовать?.. — Цумики. Да и ты же здесь что-то делаешь.       — Это же очень неочевидно… — Сукуна закатывает глаза, будто находиться здесь и правда равносильно пытке, — Я работаю. и Сейчас моя работа — за шкирку тебя отнести к Гето, чтобы ты больше не шлялся там, где висит замок.       Замок?       Сукуна посмотрел на дверь, устало потер переносицу, что-то устало пробурчал сам себе под нос о том, как его раздражает отсутствие мозгов у всех, кроме него.       — Слушай, не хотелось влезать… — Мегуми обвел рукой то небольшое помещение, где они находились, в итоге бросив попытку подобрать синоним слову «кладовка», — Я не специально. Просто надо подышать воздухом, а то у вас невыносимая жара.       — И ты решил найти воздух в ещё более пыльной, грязной и закрытой коробке? — выразительная мимика Сукуны очень подходила к его саркастичным и едким комментариям. А Мегуми только тяжело выдохнул, смотря на обнаженный ряд ровных белых зубов при оскале.       Сукуна кивнул в сторону выхода, а Мегуми, только повернувшись спиной к парню, закатывает глаза. С него и так хватает на сегодня правонарушений. Добавлять в эту гору заслуг ещё и перепалку с продавцом в дурацком магазине совсем не хотелось. Сукуна закрыл за ними дверь, как только они вышли. Мегуми уже начал взглядом искать Цумики, как его окликнули.       — Эй, ты там на воздух хотел.       Мегуми повернул голову на источник звука, но первее его открытых рук и шеи достигла уличная прохлада. Сукуна стоял в проеме служебного выхода. Как тогда, когда они пересеклись взглядами, он опирался спиной о перила, уже поднося к сигарете во рту зажигалку. Фушигуро подошел ближе, запуская пальцы в волосы, слегка растрепав их, становясь рядом с Сукуной. Благо ветер дул в другую сторону, унося дым подальше от Мегуми. Плечо необычно грела чужая близость.       — Меня зовут Мегуми.       — Круто. Твой папаша тебя недолюбливает, да?       — Это же очень неочевидно, да? — зеркалит фразу Мегуми. Свежий воздух определенно идет ему на пользу, в долгу по колкости он не остается. А Сукуна, ломано улыбнувшись, отчего полумесяцы под глазами слегка подпрыгнули, ничего не стал отвечать, — А что насчет твоего? Любил?       Сукуна поднес к губам сигарету, затягиваясь. Мегуми зачарованно смотрел на то, как потихоньку табак превращается в розовато-красный пепел, падающий на лестницу, а в карих глазах мелькает огонек, меняя их оттенок на более красный. Мегуми кажется, что они слишком близко, потому что его взгляд упирается в выделяющиеся скулы, на которых плотно вбита черная краска. И Фушигуро даже кажется, что он видит подозрительный бугристый рельеф, будто эта чернота что-то прятала.       — Ммм… — лениво и по-кошачьи протянул Сукуна, словно раздумывая, достоин ли Мегуми такого знания.       — Мегуми! — голос Цумики доносится из глубины здания. Видимо, она наконец спохватилась, заметив отсутствие парня.       — Видимо, не в этот раз, Ме-гу-ми… ещё увидимся.       Фушигуро уже прошел внутрь, поэтому не увидел, как в алеющих глазах сверкнул интерес.

***

      Дорога до дома заняла примерно полчаса и прошла в ленивом молчании. Цумики была занята своими мыслями, а Мегуми — ощущениями, которые рассыпались в его теле, покалывая то в ногах, то в кончиках пальцев, то на губах.       Дома уже ждал ужин, но аппетита в Мегуми совершенно не было. Он скорее из вежливости съел половину, постоянно смотря на отца. Но тот равнодушно слушал Минори, изредка что-то отвечая на её монолог о работе. Но делал Тоджи это скорее из вежливости, подавая признаки жизни хоть коротким «ага», «да, помню». Но Минори не выглядела расстроенной, кажется, ей даже больше нравилось чужое молчание, но воспринимала она его скорее как внимание. Кажется, все были довольны. Женщина могла вдоволь наговориться, — серьезно, у Мегуми бы язык стерся до мозолей, если бы он болтал в таком количестве, — а отец был спокоен, пока из него самого не тянули лишние слова.       С каплей яда, которая горчила в душе, Мегуми признал, что, наверное, Минори действительно подходила отцу. Разве так не жило большинство людей? Никаких притязаний на великую любовь или взаимность, связь душ сквозь время. Они просто стыковались в бытовых вопросах и чаще всего не раздражали друг друга, и этого было достаточно. Яд продолжил скапливаться, на этот раз проникая в воспоминания самого Мегуми. Был ли отец действительно счастливее с мамой? Или он, будучи ребенком, просто хотел, чтобы это было так? Мерзость, ощутимая кожей грязь, но внутри противно копошились зависть и злорадство — от сердца отлегло, стоило Мегуми решить, что отец бы, будь мама жива, не ушел бы от неё. И от самого себя становилось противно, стоило ему посмотреть на Цумики.       О чем он вообще думает? Мегуми, прикусив губу, первым вышел из-за стола, поблагодарив Минори за обед. Отказался от помощи, сам помыл тарелку и поставил её на сушку.       Хотелось остаться с отцом наедине, спросить про то, о чем говорил Масамичи, но Мегуми решил, что дергать его из-за стола будет неприличным — по отношению к Минори, не к отцу. В итоге Фушигуро поднялся в свою комнату. Получить нагоняй от учителя Годжо, ежедневные встречи с которым на уроках математики были неизбежными, не хотелось. Особенно после того, как Мегуми себя зарекомендовал. Включив настольную лампу, Мегуми вытряхнул на стол учебники и тетради, находя нужный предмет. С точными науками у него никогда не было проблем, но сам объем заданий и двойная самопроверка затянулись, кажется, на несколько часов.       Мегуми впервые за это время выпрямился, болезненно морщась от воя одеревеневших мышц. Пару раз он повернул плечами, пытаясь разогнать кровь. Перед глазами, даже если их закрыть, стояли ровные строгие строчки с уравнениями и вычислениями. Мегуми наклонился над столом снова, пытаясь рассортировать предметы по степени важности — какую домашнюю ему следовало сделать. И взгляд его резко упал на книгу, которой не откуда было взяться — без названия, цвета засохшей крови. Разве это не та книжка, которая ему сама бросилась под ноги в магазине Гето?.. Но Мегуми определенно точно вернул её на место! Поставил туда, откуда она свалилась, Сукуна же это видел?.. Мегуми взял в руки книгу, собираясь её получше рассмотреть.       Бам.       Ничего хорошего не предвещал звук — резкий удар, раздавшийся где-то за спиной. Мегуми инстинктивно щетинится, резко поднимаясь со стула. Вне дома — тьма ночи и редкие уличные фонари лишь очертаниями, грубыми мазками рисовались и создавали ощущение присутствия других людей. Мегуми неверно сглотнул, в пару шагов на цыпочках подходя к окну, чтобы разглядеть черную ворону. Та, склонив голову и приподняв крыло, чистила перья. Облегченный вздох вырвался сам собой. Мегуми, подобно птице, склонил голову слегка и постучал аккуратно пальцами по стеклу, чтобы отогнать её.       Тень, которую отбрасывал Мегуми, зарябила. Настольный свет зашелся эпилептическим припадком, быстро чередуя тьму и свет. Сердце, в предвкушении очередного кошмара, замерло, заняв низкий старт. Когда Мегуми хотел подойти к лампе, чтобы плотнее воткнуть вилку в розетку, чтобы она не сбоила, за спиной раздался пронзительный крик. Он не принадлежал животному, и Мегуми повернул голову, с ужасом встречаясь с вороньими глазами, которых он до этого не видел у птиц — ярко-синим и выцвевшим серым.       Птица билась в истерике, в агонии и о стекло — когтями, клювом и головой, и сейчас казалось, что это та, что со свернутой шеей, которая валялась под окнами. Она была потрепанной, торчали кости и отсутствовали перья. Труп, гадкое чучело издавало такой страшный рев, от которого у Мегуми сердце готово было разорваться. Ноги подкосились сами собой, и Мегуми, резко задернув штору, чуть не сорвал её. Мерцание не прекращалось, и Мегуми в коротких, но быстрых и четких моментах света увидел, как двоится его тень. В комнате он был абсолютно один…       Он и сам мог свернуть себе шею, если бы повернул голову чуть резче. Туда, где всё началось — как плесень из-под краски проступала темнота, бурлила и собиралась в образ. Намного быстрее, чем это происходило раньше. И силуэт опирается руками о стену, будто сам себя выталкивает из неё.       Одно чудовище рвалось в комнату, другое уже было внутри, опуская ноги на пол. На гладком лице потихоньку проступают красные линии, резко распахиваются и на Мегуми одновременно пялятся четыре красных глаза. Мегуми наугад делает шаги назад, а оно, обретя зрение, направляется в сторону Фушигуро. Чертовски быстро. Мегуми паникует, путается в собственных ногах, и спотыкается о прикроватную тумбу — с грохотом с нее слетает все то, что там было, он бьется бедром о нее, но голова, благо, падает всего в паре сантиметрах от стены — но всё еще на кровать.       А оно нависает сверху. Накрывает. Мегуми инстинктивно упирается руками в чужое тело, и чувствует, как его пальцы буквально проваливаются внутрь. Оно одновременно материально и нет: давит своим весом, оказываясь над Фушигуро, но пальцы Мегуми погружаются внутрь слишком легко и быстро, словно он опустил их в болотную мерзкую жижу. Теплую, скользкую, как будто он действительно копался в чьих-то кишках. И Мегуми кажется, что они сливаются. Он тонет в той черноте, из которой оно состоит. Концентрированное ничто. Абсолют пустоты, который возможен только в космосе. Его на мгновение оглушает вакуум, по коже идет мороз, и она будто покрывается ледяной коркой. Мир перестает существовать, и Мегуми слышит, как шумит кровь, бегущая по его венам, как суставы трутся друг об друга, и…       Трещит.       Дохлая тварь бьется в стекло, снова пытаясь проникнуть в дом.       Трещит.       Или это ломаются кости черепа?       Трещит.       Припадок перегорающей лампочки.       Трещит.       Не голос — треск. Как шум реки, бессвязный, не имеющий в себе никакой ценности. Почему Мегуми ищет в нем смысл? Почему пытается разгадать шифр? Его нет. Нет. Ни шифра, ни существа, ни адской птицы. Нет.       Тогда что так трещит?       В беспорядочных звуках: скрипе стекла, шуме собственного организма, в разрыве пространства и времени, в этом бесконечном дребезжащем звуке, словно он рожден и умирает в агонии, Мегуми слышит…       «Не смотри… Ме-гу-ми…»       Звучит где-то внутри — но щека горит, будто ее коснулся теплый человеческий воздух. А потом идет легкий холодок — вдох у кожи. И Мегуми обессилено закрывает глаза. Это подобно медитации, попытке уснуть, только в его голове не бараны прыгают через забор и не разноглазые птицы выбивают стекла. Он считает чужое дыхание, которое впечатывается в него все больше и глубже. Как ожог, поражает уже не верхний слой кожи, а идет вглубь. Мегуми уснет или его кости треснут от жара — что произойдет первее?       Звуки мира затихают. Мегуми открывает глаза и упирается взглядом в потолок. Ни птицы, к которым у Мегуми уже степень отвращения зашкаливает, ни чудовища с красными глазами. Мир оказывается таким, каким был. Нормальным.       Пальцы снова слушаются, тело поддается, и он, с трудом оттолкнувшись от кровати, садится. Опускает одну ногу, вторую, наслаждается холодом пола и пытается вспомнить азы человеческой ходьбы. Для интереса шевелит пальцами и на ногах — те послушно гнутся. Мегуми встает, вытирает испарину на лбу, к которому приклеились волосы. прочесывает пару раз волосы пальцами и думает, что однажды под черным он точно найдет седину. Он морщится, пару раз резко встряхивает кистью и остатки пота вытирает о футболку. Мозг не сразу подкидывает идею, что Мегуми может просто пойти в душ, поэтому первым делом он направляется к окну. Открыв его, Фушигуро хочется наполовину высунуться и дать ночному воздуху унести с собой мерзкий жар и запах соли.       Но Мегуми замирает, пытаясь прикинуть, сколько времени, щурясь и смотря на две фигуры, которые удобно устроились прямо под его окнами.       — Ты серьезно? — Тоджи выдыхал клубы дыма и те игриво вились перед его лицом, пока не сливались с воздухом.       — Знаешь, я, вообще-то, не твой начальник! И если хочешь возмущаться, то… нет, лучше захлопни рот, и просто делай то, что надо.       У Шиу болела голова — не сильно, но достаточно навязчиво и раздражающе, чтобы он потирал переносицу и жмурился, пуская вокруг глаз ещё больше мимических морщинок.       — Блять, не сейчас, ладно? Ты же мой друг, ты понимаешь, что я… не могу сейчас, понятно? — Тоджи размашисто машет сигаретой в сторону дома, а Шиу только запрокидывает голову и устало рычит в затянутое тучами беззвездное небо.       Мегуми едва успевает затянуть макушку поглубже в комнату. Видимо, мигрень — имя которой было Тоджи (дают ведь ураганам женские имена? Вот и у Шиу было название для его головной боли) — не отпускала, так что мужчина не обратил внимание на открытое окно.       — Им плевать, Фушигуро. И не попрекай меня дружбой. Я и так за тебя достаточно впрягаюсь, а ты что? Ни-ху-я, вот что. Это, знаешь ли, не дружба. Это ты себя на поводок посадил, когда натворил такой хуйни, что пришлось вмешаться им. А теперь и я сижу рядом с тобой, и я не собираюсь отдуваться за тебя, понятно?       Этот разговор только выводил отца из себя — Тоджи одним резким вдохом втянул в себя никотин, и сигарета исчезла ровно наполовину. Взгляд отца был волчьим: злым и колючим, но Шиу умело сносил его, не собираясь прогибаться.       — Ты заключил сделку с дьяволом, вот сам и плати проценты, а меня к этому не приплетай.       Кажется, обвинения Тоджи совершенно не трогали. Он спокойно принимал в лицо такие слова, и Мегуми хотелось узнать: это потому, что отец действительно чувствует вину за то, что однажды совершил или же просто понимает, что попытка надавить Шиу на жалость не увенчалась успехом, и поэтому он с таким спокойствием принимал слова о собственном мудачестве?       — Мне тоже жаль, что так получилось, но… ты же знал, куда лез. Все зависит от твоего заказчика, а то, что у тебя там болит, их не касается.       — Не бубни, блять. Понял я. Понял…       В серых, выцвевших глазах Тоджи мелькал искусственный свет — кончик окурка, который он до сих пор крутил в руках, бликом маячил на роговице.       — И что, надолго?       — Как справишься, так и вернешься, — пожал плечами Шиу, нервно подергивая манжеты на костюме.       — А…       — Завтра. К обеду. От начальника письмо с указаниями, что с ним делать — знаешь, — на этих словах Шиу толкнул в нагрудный карман Тоджи «письмо» — клочок чего-то белого, такого маленького, что можно принять его за спичечный коробок.       Мегуми захлопнул окно, сползая вниз, оседая вместе с запущенным холодом на пол. Значит, отец собирался в одну из своих командировок?..       Лучше времени не придумаешь. Лампочка, вспыхнув последний раз, окончательно перегорает, наполняясь дымом.