Неизлечимость

      Отец и правда уехал на следующий день. Кажется, подготовился он ещё ночью. Или, может, всегда имел собранную спортивную сумку, которую так легко закинуть на плечо и исчезнуть. На пару дней, недель или месяцев — в работе Тоджи никогда не было ничего стабильного. Или правильного. Или законного. Впрочем, как и в самом Тоджи, так что она ему вполне подходила.       Ещё бы отец не женился на такой доброй, чувствительной и тревожной матери.       Когда муж исчезал на своей работе, она никогда не давала себе проявить слабость или волнение при Мегуми, но ребёнок, чутко ощущающий этот мир, легко замечал, что мама начинает меньше спать. Потому что ждёт. Готовит завтрак, обед и ужин на троих, подолгу засиживается на диване перед телевизором — вот только смотрит не двигающиеся цветные картинки, которые в ночное время казались такими яркими, а в окно, высматривая тени во дворе.       Мегуми долго не понимал причину её переживаний.       Наверное, ему было семь или восемь.       Это чувство рождается из подсознательного понимания того, что что-то не так. Изменение не яркое, не такое существенное, чтобы заметить это сразу. Но это ощущение, что тебе нужно быть настороже, всматриваться в каждую тень, заставляло без видимой причины подниматься волосы на затылке.       Мегуми проснулся посреди ночи, чтобы попить воды. И как только он вышел из комнаты, его накрыло это ощущение подозрительности. Он словно снова играл в ту игру на последней странице журналов, где нужно было найти различия на двух картинках. Всегда ли воздух ощущался таким концентрированным и тяжелым? Всегда ли был беспорядок на обувной полке в гэнкан? Всегда ли на полу в зале было странное бордовое пятно? Зайдя на кухню, Мегуми обнаружил там отца. Робкая радость, которую он и так не решился бы выразить по отношению к Тоджи, мгновенно была задушена нервным вскриком, больше похожим на писк. И Тоджи, криво улыбаясь, приоткрыл глаза, продолжая прижимать любимые полотенца матери к оголенному торсу. Одинокая лампа тускло светила над столом — а может, это воспоминания выцвели в памяти Мегуми, — и мальчишка не мог видеть, что находилось под влажной, пропитанной красным тряпкой. Да, теперь это не больше, чем тряпка.       Они пересеклись взглядами. И у Мегуми что-то застыло в душе. Вся та паника, которая его заполнила, вмиг исчезла под диким, горящим от злости и боли взглядом. Отец дышал с каким-то тяжёлым, несвойственным ему свистом сквозь сжатые зубы. Мегуми попытался сглотнуть ржавый запах, который оседал на языке, смотря на то, как отец одной рукой наливает себе в стакан что-то тёмное, а стойкий металл, который пронизывал воздух, разбавили ароматы дерева и ореха.       — Мегуми… поможешь папе, а? Принеси аптечку.       Конечно, потом старшему Фушигуро досталось. По многим причинам: за испуганного ребёнка, безответственность, по которой он решил прийти домой, а не отправиться в больницу. Ну и за дурацкие мягкие полотенца, которые были выкинуты на помойку.       В этот раз он ушёл так же тихо, не прощаясь. Позавтракав со всеми, взял сумку, которая уже стояла наготове, и пошёл в коридор. Сколько себя помнил Мегуми, отец всегда просто исчезал. Без сентиментальных «обязательно вернусь и привезу подарки из командировки». Никакой лжи, никакой правды. Цумики опускала взгляд, не решаясь что-либо сказать напоследок, мельком посмотрев на Мегуми. Но Мегуми, казалось, даже не обратил на отца внимания. Минори реагировала похоже: только переключилась с разговорами уже на дочь.       Хлопок двери был слишком тихим, чтобы её прервать.

***

      Дни тянулись однообразно: Мегуми ходил в школу, и, не находя взглядом копну растрепанных, крашеных в голубой цвет волос, испытывал облегчение. Домашние задания он делал, быстро усваивал материал и больше не доставлял никаких проблем. И к концу недели Мегуми уже заметил, как взгляд Нанами Кенто, который после его драки с Махито был холодным и цепким, потихоньку исчез. Можно было считать, что его репутация медленно выправлялась. Угрюмость и необщительность никого из учителей не волновали, в отличие от агрессии.       Дома же Мегуми старался не покидать свою комнату без нужды. В своём доме, в котором он рос большую часть жизни, он забивался в комнату и старался не вмешиваться в дела другой семьи. Ощущение чужеродности, ненужности пожирало Мегуми изнутри. Будто он, как незваный гость, вторгся в чужую жизнь, и теперь не знал, куда себя деть, приткнуться в уже отлаженной системе быта. Поэтому просто прятался в комнате, надеясь, что о его существовании не вспоминают.       Так забывают о мелочи в зимней куртке, так забывают о хламе на чердаке, так забывают обо всем, что не имеет ценности и значения. И Мегуми мечтал, чтобы так забыли и о нём, неудобном придатке, который шёл в комплекте со своим отцом. Между тем, быть ли костью в горле или призраком, обитающим где-то в стенах дома, Фушигуро выбирал второе. Это желание оставаться незамеченным, проигнорированным, цепко сжимало лианами сердце, пока на них набухали почки тревоги. Жалкий паразитический паттерн поведения нашёпывал на ухо прятаться в темноте, не пересекаться с людьми, потому что от людей не нужно ждать ничего хорошего. Его вбили в голову — как вбивали сотни раз в постель, сковывали запястья так, что терялся контакт с собственными пальцами, его ввели под кожу, как иглу, в которой была очередная ненормальная доза транквилизатора.       Сейчас Мегуми сам себя вбил в постель, пялясь в потолок. К обеду воскресенья закончились развлечения, доступные в пределах комнаты: домашняя работа была выполнена на всю неделю ещё вчера, с утра он прибрался, даже в странном иррациональном порыве помыл окно. То самое, в которое ломилось лоскутное чудовище: ворон с глазами Махито. Это напрягало. Раньше Мегуми никогда не видел что-то отличное от своего чудовища. Расширение образов, которыми теперь его сознание собиралось запугивать Мегуми, совершенно не радовало. Но с той ночи ничего не происходило.       Мегуми повернулся на кровати, чувствуя, как сминается под ним плед.       Скука.       Смотреть ещё пару часов в стену желания абсолютно не было, и он поднялся, направился к письменному столу. Несколько минут колебался, а потом, стыдливо поджав губы, достал из ящика ту самую книгу. Мегуми для себя решил, что просто забыл, как случайно её закинул в свой портфель. Хотя он точно помнил, как поставил её на место, в ряд таких же толстых, старых книжек, от которых пахло пылью и ветхостью.       Мегуми, конечно, сначала хотел вернуть книгу. Но для этого бы ему пришлось сознаться в неосознанной краже. А чем дольше он тянул, тем смехотворнее, а оттого тяжелее виделась эта явка с повинной. Выйти из магазина и спустя пять минут вернуться, возвратив взятое — ничего страшного. Вернуть на следующий день — куда ни шло. Вернуть спустя почти неделю?.. Чтобы наткнуться на ехидный комментарий в духе «что, прочитал и решил вернуть?». Но проблема в том, что Мегуми не читал. Вернее будет сказать: не прочитал. Пытался. Да, к своему стыду ему правда было любопытно, что скрывает в себе старая книга из магазинчика с магическими товарами. Но, открыв её, Мегуми понял, что ничего не получится. Язык в книге был древним, таким, будто автором книги был человек, живший не столетия, а тысячелетия назад.       Мегуми ещё раз мазанул взглядом по тексту, который почти сливался с темно-серыми страницами. Поддавались переводу лишь отдельные слова, но те мало имели смысла без контекста.       Вещь.       Тайна.       Кость.       Бессмыслица — Мегуми захлопнул книгу, откладывая её на край стола. На пальцы тонким слоем прилипла труха, и Мегуми поморщился, сначала подумав её вытереть о домашние спортивные штаны, но посмотрев на красноватый краситель, он вышел из комнаты и спустился на первый этаж. Воздух слегка колебался — в подвале вибрировала, слегка подпрыгивала при работе стиральная машина. Старая, она противно дрожала, грохотала так, что слышно было в любом уголке дома. На втором этаже звук был не таким раздражающим, от него легко можно было абстрагироваться. Но сейчас этот монотонный грохот давил на черепную коробку. Стараясь не задерживаться, Мегуми пошёл на кухню.       Шум воды скрыл чужие шаги, и Фушигуро слегка вздрогнул, когда, повернувшись, увидел Минори. Та стояла в проходе, внимательно смотря на Мегуми. Он недостаточно хорошо знал эту женщину, но даже так мог ощутить, что что-то сейчас произойдёт.       «Что-то» с тихим шуршанием-перекатыванием опускается на стол. В прозрачной баночке в лучах солнца, заливающих кухню, особенно противно сияли капсулы, поблескивая своими жёлтыми боками. Они где-то на уровне генетической памяти вызывали у Мегуми отвращение. «Не трогай что-то настолько неестественно яркое»: шептал в нём тот самый очень далекий предок, потерявший из-за укуса хабу конечность. Проще сразу налепить на них знаки радиации, биологической опасности и яда.       — Твои таблетки, да? — Минори начинает издалека. Так, что её намерений Мегуми рассмотреть не может.       — Да.       — Нашла их в куртке. Взяла её, чтобы постирать.       Голос Минори — на удивление бесцветный. Всегда пестривший эмоциями, громкий и игривый, сейчас он звучит почти зловеще. Мегуми чуть щурится, но всё же рисует на своём лице улыбку благодарности.       — Спасибо. Наверное, я забыл их вытащить, — и он тянется, чтобы забрать лекарство. Но натыкается на чужую руку. Минори, первая взяв лекарство, смотрит внимательно на содержимое и на этикетку, где прописана дозировка. В голове Мегуми что-то щелкает. Возможно, кусочек пазла. А может, то щелчок револьвера, направленного в висок.       — Их много осталось, да?       Определенно револьвера.       Мегуми не знает, есть ли в вопросе упрек, или он ему мерещится. Слюна от страха вязнет. Как и Мегуми, ногами ощущая зыбучие пески, которые сейчас его поглотят.       Соврать.       — Да? Может, так кажется из-за упаковки, — голос даже не дрогнул. Интонация получилась такой удивлённо-лёгкой, будто он и правда об этом только что задумался.       — Мегуми… с утра ты их не успел принять, да?       Фушигуро косится на злосчастную баночку в руках Минори. На лбу Мегуми кровавым крестом растекается мишень. Аккурат под обвинением-приговором, гласившим «лжец».       — Спасибо, что напомнили. Я выпью.       Он протягивает ладонь, и Минори ему возвращает бутылёк. Вот только она продолжает стоять. Так, что выскользнуть с кухни нет и шанса. Фушигуро понимает, что ему придётся это сделать. Прямо сейчас. Мегуми открывает крышку медленно, будто надеется на внезапное спасение. Но вселенная остаётся к его надеждам равнодушна — ни внезапного звонка телефона, ни писка стиральной машины, ни разбитого окна, ни цунами, ни Второго пришествия. Никакого чуда. Гравитация в полном порядке — на ладонь падает одна из сотен капсул, правда давит так, будто держит Мегуми в руке черную дыру.       Мегуми наливает в стакан воду — опять тянет время. А Второе пришествие провалило уже второй шанс, который дал ему Мегуми. И он, вдохнув, будто в последний раз, закинул в рот капсулу и запил.       — Вот и хорошо, — раздалось где-то за спиной, и Минори, очевидно, убедившись, что Мегуми принял свои таблетки, хотела направиться по своим делам, но прежде, чем окончательно уйти, она кинула фразу: — Не смотри на меня так, Мегуми, я не злодейка. Я просто хочу, чтобы в доме, где живёт моя дочь, ей ничего не угрожало.       Мегуми сдавленно пробурчал что-то в знак согласия. Удаляющиеся шаги были словно таймером. Правда, до чего велся отсчёт, Мегуми не знал. И не знал он, зачем поплёлся в ванную комнату.       Белая холодная плитка напоминала больничную. Всё это время он действовал автоматически, будто его сознание покинуло тело. Он смотрел со стороны: за собой, за Минори, и понимал, что она права. Разве ненормально беспокоиться за ребёнка? Но чем больше времени проходило, тем сильнее накатывали штормовые волны эмоций, которые грозились всё разрушить на своём пути.       Горечь на языке, оставленная лекарством, оказалась ничтожна по сравнению с той едкой обидой, которая прожигает солнечное сплетение. Яд. Он как будто принял цианид, и онемевший язык не дал сказать и слова. Мегуми так послушно и безропотно проглотил эту огромную жёлтую таблетку. Правда, на корне языка всё ещё противно першило, как будто капсула прилипла к нему и не хотела скатываться дальше.       Мысли лихорадило. Пальцы дрожали, а отвращение к себе, к лекарству, к этой женщине, к этому миру крутило кишки. Вот бы вырвало. Содержимое желудка — желательно, кишки — опционально. Подступающая истерика вытягивала из лёгких воздух, поэтому грудь Мегуми резко расширялась и сжималась. Вдохи становились частыми, оттого короткими и поверхностными. Он посмотрел на отражение в зеркале — зрение предательски плыло. Весь этот мир растворялся. Было бы замечательно. Мегуми определённо хотел, чтобы всё вокруг исчезло. Он так хочет покоя. Завернуться в своё ненавистное, но полностью понятное одиночество.       И он эгоистично хочет, жадно и жалко, чтобы прямо сейчас над городом раздался хлопок, уничтожающий всё на своём пути. Чтобы равнодушно были поглощены бетон, стекло, трава, пластик, чтобы прибрежная линия вскипела, а земля плавилась. Как людская кожа, сползающая с чернеющих горящих мышц.       От собственных тёмных желаний, захлестнувших сознание, Мегуми стало жутко и противно.       Едва ощущая связь с реальностью, Мегуми повернул вентиль крана, с которого почти слезла синяя краска. Струя разбилась о дно раковины, брызги разлетелись вокруг, оседая на руках. Набрав в ладони холодной воды, он плеснул её себе в лицо. Повторил пару раз. Стало ли легче? Мегуми не понимал, бесцельно пялясь на то, как вода расточительно льётся, потихоньку заполняя раковину, а вокруг слива закручивается маленький водоворот. Это было похоже на медитацию. Словно его собственные мысли отправились в канализацию.       Если они такие мусорные, грязные и мерзкие, тогда им там самое место.       Подняв голову, Мегуми мгновенно отшатнулся. В зеркале, помимо его сгорбленной над раковиной фигуры, прослеживалась знакомая чернота. Она заполняла всё пространство позади него. Обманутый собственным сознанием, Мегуми инстинктивно выпрямился и дернулся назад, чтобы уйти от угрозы спереди. Но только ударился спиной о чей-то торс. Неожиданно твёрдый, почти каменный. В прошлый раз оно ощущалось мерзкой липкой жижей, но сейчас чудовище было на удивление материальным.       Пугаться у Мегуми уже не было сил. Злость, которая бурлила в нём, нашла самый идиотский выход.       — Что тебе надо?! — рявкнул Мегуми, смотря на тьму в отражении. Та с интересом изучала его, щурила свои алые глаза, так, что глаза поменьше, на скулах, превращались в тонкую маленькую щелочку. Надо же, стал чуть человечнее, — Я знаю, что разговаривать ты умеешь. В прошлый раз ты говорил. Что тебе, блять, от меня надо?       Боясь, что его услышит кто-то за пределами ванной, Мегуми перешёл на шёпот, но тот больше походил на змеиное шипение — ещё немного и раскроет свой капюшон, бросится, укусит и убьёт.       Или пошипит, трусливо сбежит, поняв, что напугать не получилось.       Клыкастая пасть прорезалась сквозь монолитную черноту лица, словно улыбка чеширского кота, растянулась неестественно. Мегуми успел пожалеть, что у него самого рот не зашит плотно, чтобы он не болтал всякую чушь. Он попытался дернуться, ускользнуть, но чужое тело резко прижалось к нему, вбивая выступающие тазовые кости в тумбу, а живот прижимая к холодной керамике. Мегуми едва успел схватиться за раковину, чтобы не удариться лицом о зеркало.       — Что ты…       Слова застряли в горле. Чужая огромная ладонь скользнула по животу. На секунду Мегуми даже показалось, что задралась футболка, потому что по телу прошёлся холодок. Длинные острые когти легко двигались вверх. Такими можно вскрыть что угодно. Или кого. Мегуми смотрел в зеркало в надежде, что за черными скальпелями не последуют бордовые полосы… давление усиливалось, и Мегуми пришлось отстраниться от своей опоры, буквально вжимаясь в тело чудовища. Кажется, того оно и хотело, издав странный урчащий звук.       — Хватит…       Неизвестность чужих намерений пугала. Пальцы шли выше, медленно и аккуратно, будто сканировали Мегуми. На секунду оно склонило голову и словно тяжело, шумно вдохнуло, когда прикосновения оказались на уровне трещины в ребре Мегуми, некогда полученной по вине чудовища.       Ему что, жаль?..       Мегуми ощущал своё безумие кожей. Если он проглотит всю банку таблеток, это прекратится?.. Словно услышав чужие мысли, тень зло — Мегуми казалось, что это была именно злость, — сверкнула глазами. Резко чужая рука с груди переместилась на шею. Мегуми открыл рот, чтобы возмутиться, крикнуть, выругаться — но оттуда не вылетело ни звука. Ладонь, нет, лапа чудовища накрыла всю шею Мегуми, заставив того запрокинуть голову. Теперь они смотрели друг на друга прямо, без посредника в виде зеркала. Голова Мегуми легла на чужое плечо. А оно, довольное, опять зарокотало, и Мегуми, боги, окончательно сошёл с ума, ощущая, как чудовище ласково гладит его большим пальцем. Успокаивало?..       Мегуми истерично хохотнул.       И в тот же момент его губы накрыли чужие — горячие, влажные и липкие, такие, что Мегуми казалось, будто отстраниться невозможно. Но он и так не мог — его ноги были зажаты, шею фиксировали словно тисками. Он не мог пошевелиться, не мог осознать происходящее, не мог говорить, думать, он почти перестал существовать, когда чужой язык — если это был он, надавил на губы. Мегуми попытался замотать головой, но хватка на шее усилилась, когти начали впиваться в мягкую кожу, и вырываться он теперь не решился. Чужой язык требовательно давил, и Мегуми показалось, что если он немедленно не откроет рот, его зубы сломаются. И он поддался. Впустил.       И немедленно в его рот ворвалось что-то гибкое и скользкое. Рвотный рефлекс сокращал мышцы, но ничего не происходило. Мегуми просто барахтался жалко, пытаясь ударить существо, оттолкнуться, вцепиться руками хоть во что-то, но то совершенно не реагировало. Попытки Мегуми были смехотворны, оно словно стало каменным изваянием, не двинувшись ни на миллиметр, пока Мегуми его отчаянно колотил и царапал.       А язык — или что это было, мать вашу? — длинный, определенно нечеловеческий, двигался во рту. Мегуми никогда не держал во рту змею, но он почти уверен, что ощущалось это так же мерзко и противно. Почему его не стошнит?       И наконец-то оно нашло то, что искало — толкнулось тонким кончиком языка в горло и начало стекать вниз. Истерика Мегуми усилилась. Он стонал и брыкался, уже не боясь пораниться, так что на шее появлялись длинные тонкие полосы, на которых проступала кровавая роса.       Глотка оказалась забита, заполнена чем-то чужеродным, и Мегуми шумно втянул воздух, пытаясь вдохнуть, но он лишь обжег нос. Легкие — крылья бабочки, забились в агонии, трепетали и жаждали кислорода. Мегуми вжимался пальцами в чужую плоть — горячую, но такую твердую, что слегка отросшие ногти сгибались. Кожу на уголках глаз кусали соленые капли слез. Мир плыл и рябил помехами — глаза начали сами собой закатываться. В ушах стоял белый шум, а перед глазами мельтешили красные точки.       Жарко.       Мегуми прижали всем телом к чудовищу, его руки крепко обхватывали талию, лицо горело из-за смешанных чувств отвращения и тяжести в голове. Мегуми показалось, что чужие ладони двигаются по его торсу, изучают живот, талию, вжимаются алчно в плоть. Ощущений становилось слишком много.       Жарко.       Зрение подводило, двоилось — либо оно, либо чудовище, потому что лап у него было больше, чем две. Чудовище жадно прижалось ближе, на щеке Мегуми запечатлелось его жаркое дыхание. Мокрые, чавкающие звуки из собственного рта казались ненастоящими.       Жарко.       Капля за каплей в конечностях забивалась кровь, словно она густела в венах. Это его наказание за собственные мысли? Эта агония в каждой клетке тела, пожирающая жалкие запасы всего кислорода в организме. Он определенно приблизился к пониманию ядерного апокалипсиса, переживая его в слоу-мо. Никакой жалости в мгновенной смерти — только долгое смакование самоуничтожения.       Жарко.       И душно в собственной коже. Хочется скинуть. Мир за пределами его тела тоже тает. А на коже проступает испарина, когда Мегуми собственным языком трется о чужой, пытаясь вытолкнуть. Последняя жалкая попытка сопротивления. Перед глазами только черно-красное марево.       Счет времени возобновился, когда ног Мегуми внезапно тронуло что-то холодное. Он, с трудом опустив взгляд на пол, увидел, как вода, заполнив раковину, начала литься через края. Мегуми протяжно заскулил, сжимая руку чудовища. Он уже не пытался её убрать, скорее просто хватался за нее, как за единственное, что не дает упасть.       С хлестким звуком чужой язык покинул его рот, и Мегуми, жадно вдохнув, лишь мельком увидел, как острые, длинные клыки чудовища раскусывают желтую капсулу. Как её мерзко-кислотный оттенок поглощается тьмой.       Он что, вытащил из него… развивать эту мысль Мегуми совершенно не хотелось. Он плотно сжал губы, боясь очередного такого вторжения, но через секунду ему пришлось приоткрыть рот, потому что воздуха катастрофически не хватало. Мегуми чувствовал, как на губах холодеет и высыхает слюна.       — Отвратительно…       Мегуми опять оперся на раковину, и руки тени потихоньку его отпустили. Словно ему было важно убедиться, что Мегуми не свалится в обморок. Фушигуро повернул кран, выключая воду, пока пол окончательно не залило. Лицо горело от смущения, и шальная мысль пульсировала в висках — опустить голову в полную раковину. Может, он окончательно задохнется, и ему не придется больше ощущать все то странное, что оставил в нем этот своеобразный…       Голова кружилась, ровные швы между плиткой перед глазами плыли, смазывались и переливались, становясь то сероватыми, то зеленоватыми. Мегуми зажмурился — и сделал только хуже. Контакт с реальностью окончательно потерялся, как и, казалось, у ног и полом тоже. Он не стоял на полу — его кружили на скрипучей детской карусели, которую Мегуми ненавидел. Низ менялся местами с верхом, право с левом, и Мегуми, не ощущая ничего осязаемого, падал сквозь тьму, которая с интересом наблюдала за ним своими красными глазами, рассыпанными вокруг. Они вразнобой моргали, ехидно щурились и с удовольствием созерцали беспорядок в мыслях Мегуми, плесенью прилипнув к черепу.       Он не был уверен, упал ли он на самом деле, но, открыв глаза, Мегуми понял, что сидит на крышке унитаза, наклонившись и упираясь лбом в отрезвляюще холодную керамику раковины. Он размашисто мазанул по губам тыльной стороной ладони, ощущая фантомное присутствие чужеродного. Поднявшись на ватных ногах, Мегуми осмотрел себя в зеркало. На шее расцветал красный след — точный отпечаток ладони. Мегуми, всё ещё находясь будто в бреду, положил свою собственную ладонь поверх будущего синяка.       Сошлись.       Рука безвольно упала вдоль тела. Ещё раз зажмурившись, борясь с головокружением и тошнотой, Мегуми вышел из ванной. Медленно, боясь, что его занесет, он вцепился в перила и, смотря под ноги, поднялся наверх. Никогда проделанный путь до второго этажа не казался таким тяжелым.       Единственным желанием было как можно скорее уйти из дома.

***

      На улице пахло сырой землёй и гниющей листвой, которая успела опасть. Прелый запах забивал ноздри. Мегуми бесцельно и медленно брел по улице, пока город, который он давно покинул, пытался принять чужака.       Он прошвырнулся вдоль улицы, спустился ближе к линии берега. Море, равнодушное к человечеству, лизало волнами каменный пляж. Пейзаж портили частые знаки, запрещающие купание. Мегуми, лениво вдыхая солёный воздух, поморщился. Ветер был холодным, пронизывая до костей, а особенно его, дурака, который пришел сюда в толстовке, решив, что ещё достаточно тепло для такой одежды. Находиться где-то в людном месте совершенно не хотелось. Морской ветер, перебирающий волосы, уносил с собой аромат стерильности, горького дешевого мыла и лекарств. Мегуми чувствовал, как он очеловечивается. Оперевшись локтями о бетонное ограждение, он откинул голову назад. Мысль родилась сама собой.       У первого попавшегося на дороге мужчины, пришедшего с небольшой удочкой, он спрашивает дорогу к городскому кладбищу.       Путь занял около двух часов. Единственный ориентир — солнце давно покинуло зенит и теперь клонилось к горизонту. Хотелось даже повернуть назад, к чему он это затеял? Но эта идея засела в сердце ножом, не давая о себе забыть или игнорировать. Мегуми бы не смог ни спать, ни есть, пока не сделал это. Нужно было удовлетворить это почти забытое зудящее на сердце чувство.       Мегуми никогда здесь не был на кладбище. Все родственники отца — Зенины, жили в Киото, но отношения между их семьями всегда были натянутыми. Они были смутным очертанием, эфемерным воспоминанием, и Мегуми даже не был уверен в его реальности. Может, память, ребячась, рисовала все эти картинки. Наверное, ребенку-Мегуми не хотелось верить в ту раздробленность, что была между его отцом и его семьей, не хотелось верить в ненависть к его маме, а заодно и к нему, как неотъемлемому продолжению родителей. Прекрасное сочетание: раздражающее и ненавидимое. Но сейчас Мегуми было глубоко плевать на людей, чьи лица и имена не откликались в его душе.       С родственниками мамы все было одновременно проще и сложнее: их просто не было. Мама родилась в этом городе, но росла в приюте, сколько себя помнила. Она этой темы не любила касаться — и Мегуми не спрашивал. А сейчас никогда не сможет, и вина за то, что о родной матери он знал так мало, изводила.       На самом входе на кладбище его встретила погребальная церемония, словно показывая все то, чего Мегуми был лишен. Он не скорбел в кругу близких людей — рядом были только расплывчатые образы чего-то холодного и равнодушного, медицинского, оплакивать он не смог, — слезы задушили препараты, он не смог проститься, увидеть маму не живой, чтобы убедиться в том, что именно произошло. Он запомнил её не мертвенно-бледной, чью безжизненность прятал траурный макияж, а улыбающейся, теплой и живой. Мама обещала — всё скоро закончится, и они поедут домой. Вместе.       Мама тогда впервые соврала.       Церемония подходила к концу, и Мегуми смотрел, как люди в черном покидают кладбище, оставляя после себя яркую россыпь букетов, которые украшали новый могильный камень. Мегуми, подумав о том, что пришел с пустыми руками, спрятал их в карманы.       Ходить пришлось долго, вглядываясь в резные надписи на каменных плитах. За каждым таким — чья-то жизнь, история, от которой остались только кости, желчь, плоть и хрящи, сгорающие в печи. Субпродукты. Но даже те были полезнее. Они не отравляли жизнь. И даже сожжение не очищало от отвращения к смерти.       Её могила нашлась не так быстро, руки Мегуми успели заледенеть. Была ли тому виной погода, на удивление теплая, или этот холод исходил от ужаса, страха и боли, которые навсегда поселились в нём? Мегуми не знал. И поэтому просто смотрел — долго, разбирая имя на слоги, начертания и звуки. Они распадались, как только мозг заканчивал собрать их воедино. Но разрушая представления о реальности, он не менял саму её, и ответ оставался неизменным — могильный камень носил имя его мамы. Ма-мы. Это слово гноилось в сознании Мегуми. Он боялся его трогать, болезненная пульсация сразу рвала сознание, поднимая со дна все воспоминания о любимом человеке. Но этого слова для него больше нет. Бесполезно его использовать. Нет адресата, пункт назначения больше не определяется, ответа он никогда не получит. Тот единственный человек во всем мире, который мог носить имя — конечно, не настоящее — мама, умер. Навсегда и невозвратно. Эти концепты стали понятны Мегуми только с её смертью.       Но Мегуми снилось — каждый чёртов день, — что его мама жива. Произошла ошибка. Все напутали. Умерла чья-то другая мама, кто-то другой должен переносить эту боль. Разум вытеснял страшную реальность, создавая кратковременную стеклянную иллюзию, которая взрывалась по утрам в мозгах. Осколки — его воспоминания о снах, в которых он хотел остаться навечно, только сильнее разрушали и били по Мегуми. Каждое утро ему приходилось вспоминать, что именно произошло.       А сердце раздиралось в груди, и лишь прутья рёбер не давали ему распасться окончательно.       Было бы ему легче, если бы он увидел её в последний раз? Не зациклился бы его мозг на вечном самовнушении? Было бы ему проще жить, увидь он её лицо, на котором наверняка были безобразные швы и раны, которые бы отчаянно пытались замаскировать в ритуальном агентстве? Пытались бы они скрыть следы, которые оставила на теле матери авария, или просто положили в закрытый гроб, чтобы не тратиться? И он бы её все равно не увидел. Мегуми не знал, не представлял даже, что именно случилось в тот вечер. Он даже узнал о смерти матери не сразу — отец решился позвонить, позвонить, только спустя несколько дней. Просто сказал, что ему жаль, что так получилось. Отец не стал успокаивать и поддерживать, и, наверное, это была наивная глупость Мегуми, раз он ожидал этого от своего отца. Тоджи никогда не был образцовым папой — Мегуми даже про себя чаще звал его отцом, — но даже от него в такой момент Мегуми ждал хоть чего-то.       Не получил. Каждый остался вариться в своей боли и скорби. Поодиночке. Винить Тоджи в этом не получалось, но и простить Мегуми не мог.       Мегуми знал, что мама для отца была всем. И предполагал, что отец любит — если он хоть кого-то любит, — мать намного больше, чем его. Только ради неё он вел сколько-то приличный образ жизни. Он не стал хорошим человеком, он не был лучшим отцом или мужем, но все, что он делал, в итоге сводилось к тому, чтобы обеспечить жену. Сделать её счастливой, в том понимании, в котором мог представить счастье Тоджи.       И Мегуми, смотря на могилу матери, понимал: сейчас счастье для них обоих, для них, как семьи, мертво. Есть ли у них шанс? Солнце, напоровшись на линию горизонта, разливало кровавую краску по небу.

***

      Ноги всё никак не несли его в сторону дома. Был ли это глупый протест против Минори или Мегуми правда нужно было время и воздух, чтобы проветрить свою голову, которая вечно была забита каким-то хламом. Но, видимо, для этого нужен был настоящий ураган. Такого не предвиделось, а значит, оставалось только мотать круги по районам, соседним от его.       Конечности гудели от усталости, но упрямство Фушигуро было намного сильнее. Вернуться домой — напороться либо на компанию людей, с которыми Мегуми общаться сейчас не хотел, либо остаться в одиночестве и безделье. И он снова, как пустой желудок, начнет переваривать сам себя. А здесь, видимо, пристанище для таких, как Мегуми: вечерние улицы залиты неоном, шумом машин и мопедов, обилием запахов еды, которая готовилась буквально везде. Старый район — узкие улицы, по которым едва можно было пройтись, ни на кого не напоровшись. Мегуми тут не нравилось, но он мог раствориться в коллективном бессознательном, а значит, всё шло по плану.       Пока его, дернув за плечо, не выхватывают из толпы и тащат в переулок. Над ним — вывеска кого-то бара. Или кафе. Все залито красным. Мегуми, вернувшись в реальность, напоролся взглядом на…       Лучше бы на нож, честно.       — Так-так, а кто тебя отпускает гулять в такое время, м?..       Махито, с его новым украшением — уже почти затянувшимися полосами на лице. Что ж, одну из десяток причин себя грызть Мегуми мог вычеркнуть: из-за него человек не остался инвалидом. Уродом он был и так — моральным.       — Мне казалось, что мы всё уже решили, — Мегуми посмотрел за спину Махито, где, как акулы, жаждавшие крови, кружили его друзья. Единственного источника света здесь — вывески, не хватало, чтобы рассмотреть их лица. Да и освещала она их макушки, а не лица.       — Нет, нихуя мы не решили, Фушигуро. Главным себя возомнил? Ты на это посмотри.       Махито тычет пальцем на свое лицо, но, не найдя в глазах Мегуми раскаяния, он только усмехается. Только чтобы вцепиться в грудки, резко толкнув Мегуми к кирпичной стене. Встреча оказалась теплой — скула мгновенно начала печь от боли.       Махито — поразительно талантливый ублюдок. Вот только проявлял бы он свои таланты где-нибудь подальше. Километрах в ста, может? Да, такая дистанция между ними казалась комфортной. Но, видимо, так думал только Мегуми, потому что Махито отчего-то жался всё ближе. Удар, не сильный из-за короткой дистанции, но всё же, приходится Мегуми куда-то в область солнечного сплетения.       Усталость и злость — премерзкое сочетание. Они друг друга нейтрализуют, и остается только гадкий осадок в виде ощущения собственного бессилия. И Мегуми смотрит на Махито, ждет его следующий шаг, действие, фразу, хоть что-нибудь, что пустит снова адреналин по венам, чтобы Мегуми, отринув отвратительность этого дня, снова разбил тому лицо. Сделал ещё хуже, всем назло. Самому себе в том числе. Что-то черное в душе Мегуми, похороненное, долбило по крышке гроба с изнутри. Оно просилось наружу, оно, изголодавшееся, хотело крови. И отчего-то представлять Махито, валяющегося на грязном асфальте с разбитым, опухшим лицом, было до ужаса приятно.       Мегуми невольно улыбается.       — Весело тебе, выродок?       Махито, ошарашенный, — да, не один ты тут психованный, — сам тянет ухмылку, будто у них соревнование. Видимо, в степени безумия. Но тут Мегуми трудно сделать. Он чертов обладатель гран-при.       — Вспомнил, как жалко ты можешь скулить, — а Мегуми, кажется, в абсолютном безрассудстве, запрокидывает голову и смеется. Что он творит? Напряжения внутри так много, что крах системы неизбежен. Наверное, Мегуми сам загнал себя в ситуацию, где выбор до примитивного прост: либо будь отпизжен, либо отпизди сам.       — Я тебя заставлю землю жрать, — шипит совсем близко в саднящую скулу. Интересно, умрет ли Мегуми, если в рану попадет какая-то гадость, которая точно есть в Махито?       Мегуми хочет ответить, что это было бы даже не самое странное, что он делал. Даже не топ-десять. В его рту были вещи и похуже. Но двусмысленный комментарий он оставляет при себе — лицо Махито, огибая его собственное, врезается носом в стену. Мегуми даже открывает глаза, наконец, отсмеявшись.       — А я тебе говорил не появляться здесь. И твоим дружкам тоже.       У Мегуми от одного этого голоса по телу — мурашки, по разуму — кувалдой, оттого он, присмирев, смотрит на Сукуну и Махито. Рука, запястье которой обвивают кольца-татуировки, держит Махито за волосы, натягивая их так, что с макушки вот-вот скальп сползет. Прижатый к стене, Махито был вынужден отстраниться от Мегуми, теперь находясь справа от него, а не нависая спереди.       — Д… да мы тут, знаешь, случайно… и уходим… — нос Махито, повторно разбитый, мешает говорить.       — У тебя пять секунд, — лениво говорит Сукуна. Но не отпускает из своей хватки.       Мегуми отчего-то считает про себя. Первая — Махито ждет. Вторая — понимает, что отпускать его никто и не собирается. Третья — дергается так резко, что клок крашено-бледных волос остается в кулаке Сукуны. Четвертая — бежит из подворотни. Пятая — скрывается где-то за поворотом, зло орет на тех, кто его бросил, даже не думая предупредить.       Смех Сукуны тихий и утробный, он явно повеселился, зашугав Махито. Судя по контексту — не впервые.       — Урод, да? — лениво тянет Сукуна, поворачиваясь к Мегуми.       — Ага, — Мегуми, растерявшись от внезапной попытки втянуть его в диалог, бурчит это «ага» себе под нос. Отводит взгляд. Они не друзья, даже не знакомые. Они никто. Вот только почему-то обоим не всё равно, — Я бы с ним справился. Мне не нужна была помощь.       — С чего ты решил, что я помогаю тебе? — чужая улыбка слишком хитрая, наглая и вызывающая. Мегуми режется о неё, но не может отвести взгляд.       Черная кожаная куртка нараспашку, а под ней — такая же темная футболка и простые джинсы, маленький пакет в руке и ощущение, что Сукуна просто вечером решил прошвырнуться до магазина. Одежды на нём больше, чем в их вторую встречу. Только в Мегуми бесстыдного желания разглядывать чужое красивое лицо не убавилось. Наоборот. Прыжок по экспоненте. И ощущается это отвратительно-унизительно. Но его, Мегуми, мозг, в целом своего носителя любит пытать. Конечно, Мегуми большую часть своего подросткового возраста провел вдали от людей, но почему именно Сукуна так сильно волновал его? В нём не было ничего особенного. Мегуми пытался себя успокоить, что в прошлый раз всему виной был стресс и то, что кое-кто щеголял в открытой майке. Вот только сейчас в его черепушке так же колотилась тревога, а в животе не то порхали бабочки, не то цвел синяк от кулака Махито.       Мегуми бы предпочел второе.       — С того, что не надо было лезть, — Мегуми звучит почти обиженно. Подавленные эмоции не удалось перевести в гнев на Махито, но брешь уже была, и сейчас вся та энергия, которая копилась в нём, разливалась внутри, плавилась от голоса, взгляда Сукуны, и текла вниз, скапливаясь в тазу.       Гадство.       Сукуна ничего не отвечает. Мегуми радуется, думая, что они наконец-то разойдутся. Сукуна делает шаг, а потом, не спрашивая разрешения, поддевает подбородок Мегуми, заставляя того приподнять голову. И Мегуми думает, что разойдется только его сердце. Сукуна смотрит, как под бледной тонкой кожей синеют-краснеют капилляры, а щека слегка опухает.       — Да, у тебя определенно всё-ё-ё было под контролем, — чужое ехидство бьет по второй щеке. И горит она сильнее.       Контакт между ними — секундный, Сукуна отстраняется и поворачивает голову, лениво оглядывая узкую улочку, на которой совершенно никого нет. Из красного неона, залившего всё вокруг, выбивается небольшой клочок белого света. Автомат с холодными напитками — от чая до приторно-розовых банок с газировкой, чья реклама достала Мегуми за эту неделю. Сукуна роется в кармане джинс, и Мегуми видит, как мелькает в его пальцах десятка, чуть более плоская, чем нужно. Автомат её проглатывает и дает сделать покупку, видимо, приняв её за сотню йен. В приемник сваливается эта противная розовая гадость.       Что ж, вкуса у Сукуны нет, Мегуми убедился.       Фушигуро скептически приподнимает бровь, когда Сукуна возвращается к нему.       — Это было незаконно, — хмуро фыркает Мегуми, а потом вздрагивает, когда холодный, надо же, реклама на автомате не врала, алюминий касается ссадины на его щеке.       — Тебя правда смущает только это? Ты такой забавный, Фушигуро Мегуми. Держи сам.       Мегуми забирает из рук Сукуны банку, кончики пальцев тут же кусает холод, но щека перестает гореть. Может, даже синяка не будет.       — Это какое-то хобби? Бегать по подворотням и спасать кого-то от Махито, — Мегуми смотрит на Сукуну, который достает из кармана сигареты. Короткая вспышка огня озаряет лицо, и на нём красиво контрастирует подсвеченная кожа и изгибы татуировок.       — Нет, меня просто бесит Махито. И он это знает. Пару раз уже получал, но… необучаемый.       — А кого-то нет?       — Не знаю таких, — смеется тихо Сукуна, и у Мегуми его дурацкое сердце делает кульбит. Смертельный номер. И лучше бы ему разбиться, иначе Мегуми вырвет из своей груди этого мерзкого предателя, который гонит к его щекам смущение, — Сам-то тут что забыл? Живешь недалеко?       — Не то чтобы.       Сукуна — ярко-красный, его голос, взгляд, его лицо, все линии, выточенные неоном, впечатываются в чернильно-черную душу Мегуми.       — Шел бы тогда домой, а то в такое время на тебя не только Махито позарится. Ну, знаешь, выпрыгнет на тебя чудовище и утащит в свою берлогу.       Мегуми с этой неясной заботы ведет. Кошачьи инстинкты не знают: ластиться или вздыбить шерсть.       — Не говори так, как будто тебе девяносто.       — Девяносто? Столько бы ты мне дал?       А Мегуми закатывает глаза, когда Сукуна, довольный своей мерзко очевидной подколкой, ухмыляется. Мегуми хочет думать, что он выше этого. Вот только у Мегуми сердце обрывается, падает из груди куда-то ниже и отзывается глухим стуком внизу живота. Там должно быть пусто и сухо, но подобные ухмылочки с зажатой между губ сигаретой заставляют там разливаться напряжение.       Но ничто не вечно под луной.       Мегуми, уже почти не ощущая пальцы, протянул банку с газировкой Сукуне.       — Оставь себе, — лениво пожимает плечами он.       И оба направляются из проулка — в разные стороны.

***

      На часах — почти двенадцать, отмороженных конечностей — вроде ноль, горящих окон в доме — не замечено. Поэтому Мегуми спокойно заходит внутрь, скинув истоптанные кеды. Ноги мгновенно стреляют усталостью, но Мегуми сначала идет на кухню, чтобы помыть руки и согреться. Только потом доползти бы до спальни. Но он бы с радостью упал на диван в гостиной и уснул там.       Дежавю. Слишком много его в последнее время. Отец сидит за столом на кухне и вертит в руках стакан с виски. Серьезно, в темноте? Мегуми свое присутствие обознает просто: щелкает выключателем — на кухне загорается свет и бьет по глазам. Не ему одному, потому что Тоджи возмущенно шипит.       — Привет, — Мегуми не смотрит на отца, идет к гарнитуру.       — Привет.       Младший Фушигуро включает газ и ставит на плиту чайник — если он не попьет горячего чая, он умрет от переохлаждения. Хотя возле Сукуны было довольно тепло… Мегуми мотает головой.       — Будешь? — пальцы Мегуми замирают у второй кружки.       — Нет. У меня есть.       Виски — тоже неплохой способ согреться. Мегуми не осуждает.       — Давно пришел?       — Перед тобой. Мы на улице виделись, вообще-то.       Мегуми закатывает глаза: отец отчего-то думает, что у всех такие же развитые инстинкты киллера, чтобы ориентироваться в темноте. Или чем он там занимается?       Не дожидаясь, пока вода закипит, Мегуми наливает себе просто теплую. Чайный пакетик едва красит воду. Но смысл, в общем-то, не в чае, а в тепле, о которое можно погреть руки. Надо было выбросить эту дурацкую ледяную банку в первую мусорку. Но почему-то он её притащил домой. Сев за стол, Мегуми впервые видит отца не со спины: на лице Тоджи, уже прилично рассосавшийся, но всё же большой зеленоватый синяк. Отец оценивающе смотрит на Мегуми.       Иронично. Можно прямо сейчас снимать и пускать по телевизору, наложив закадровый смех.       — Дал сдачи?       На вопрос Тоджи Мегуми только смеется. Это так в стиле его отца. Интересно, такой ли безумец Мегуми, если не желает себе никого другого?