Между двух огней

❗от лица автора❗ В аудитории стояла та особенная тишина, какая бывает только на лекциях, — не мёртвая, а рабочая, наполненная шелестом страниц, скрипом ручек и приглушённым шёпотом тех, кто сидел на задних рядах и считал, что их никто не слышит. Широкие окна пропускали мягкий послеполуденный свет, который падал на деревянные парты длинными золотыми прямоугольниками, и в этих лучах танцевали пылинки, поднимающиеся в воздух каждый раз, когда кто-то переворачивал страницу. За преподавательским столом стояла пожилая женщина — профессор Ямада, сухонькая, с седыми волосами, собранными в строгий пучок на затылке. Её очки в тонкой металлической оправе поблёскивали в свете ламп, а голос — скрипучий, но уверенный — размеренно разносился по аудитории. — ...таким образом, проклятия четвёртого уровня представляют собой наименее опасную категорию. Они формируются из остаточных негативных эмоций, как правило, в местах скопления людей. Их физическая форма примитивна: чаще всего это бесформенные сгустки энергии, напоминающие насекомых или мелких грызунов. Они не обладают интеллектом, действуют инстинктивно и редко представляют угрозу для подготовленного мага. Однако не стоит их недооценивать — в больших количествах даже они могут создать проблемы. Она перевернула страницу своих заметок и поправила очки. — Копилки — так мы называем тех из них, что имеют свойство накапливать энергию, а не использовать её сразу. Они питаются страхом, тревогой, гневом — всем тем, что вы, молодые люди, так щедро излучаете каждый день. Представьте себе свинью-копилку, в которую бросают монеты. Только вместо монет — негативные эмоции. И когда такая «копилка» переполняется... Всего в аудитории было около двадцати студентов — в основном первокурсники, которые только начинали свой путь в мире магии. Каюки сидела на третьем ряду, у окна. Она подпирала щёку рукой, и её красные волосы, собранные в небрежный хвост, свисали через плечо, почти касаясь столешницы. Лекция её откровенно не интересовала — она уже знала всё это не из книг, а из собственного опыта. Рядом с ней, за той же партой, сидел Инумаки. Его тёмный шарф, как всегда, был подтянут до самого носа, а светлые глаза выглядывали над плотной тканью, внимательные и сосредоточенные. На парте перед ним лежала раскрытая тетрадь, испещрённая аккуратными, но немного хаотичными записями. Каюки наклонилась к нему и прошептала что-то — едва слышно, одними губами, косясь на профессора Ямаду. Инумаки перевёл взгляд на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он кивнул, взял ручку и быстро набросал что-то на полях своей тетради — короткую фразу, которая явно была ответом на её слова. Каюки заглянула в его записи, хмыкнула и тихо, почти беззвучно, усмехнулась. Инумаки в ответ лишь пожал плечами и снова уставился на доску, но уголки его глаз чуть сузились — кажется, он улыбался под шарфом. Они общались легко, непринуждённо — так, как общаются люди, которые давно знают друг друга и которым не нужно много слов. Каюки могла просто бросить короткий взгляд на Инумаки, и он уже понимал, что она имеет в виду. А он мог ответить ей одним словом — «лосось», «тунец», «икра» — и она прекрасно знала, что это означает. Их дружба была странной, непохожей на другие, но она была настоящей. Позади них, на предпоследнем ряду, сидели Маки и Панда. Вернее, Маки сидела, выпрямив спину и внимательно слушая лекцию, а Панда полулежал на своей парте, выставив одну лапу в проход. Его огромная фигура совершенно не помещалась за стандартным столом, и он был вынужден сидеть боком. Его глаза-бусины были полуприкрыты, и он выглядел так, будто сейчас уснёт. Но время от времени он всё же подавал признаки жизни — например, когда профессор Ямада упомянула «копилок», он тихо хмыкнул и пробормотал что-то про «знакомых копилок из Киото». Маки, не отрываясь от записей, пнула его под столом. Панда вздрогнул, но не проснулся окончательно — только приоткрыл один глаз и тихо фыркнул. Юта сидел на самом последнем ряду, в дальнем углу аудитории. Он занял это место не случайно — здесь его никто не видел, здесь он мог спокойно слушать лекцию, не боясь, что кто-то обернётся и посмотрит на него. Его тетрадь была испещрена аккуратными строчками и пометками на полях. Он был прилежным учеником. Может быть, даже слишком прилежным. Но ему нужно было навёрстывать — он пришёл в школу позже остальных и чувствовал, что отстаёт во всём: в теории, в практике, в умении общаться с людьми. С последнего ряда ему было видно всё: и профессора Ямаду с её указкой, и доску с классификациями, и спины Маки с Пандой, и Каюки с Инумаки на третьем ряду. Каюки сидела вполоборота к нему, и он мог видеть её профиль — то, как она наклоняется к Инумаки, как шепчет ему что-то, как заглядывает в его тетрадь. Инумаки отвечал ей — то кивком, то короткой фразой на своём языке, — и она улыбалась. Уголки её губ приподнимались совсем чуть-чуть, но Юта замечал. Он всегда замечал. «Она даже с ним общается... С Инумаки, который вообще не говорит нормально. Шепчет ему что-то, смеётся. Показывает что-то в тетради. Они сидят вместе, как... как друзья. А я сижу здесь, на последнем ряду, и даже не могу заставить себя подойти к ней после лекции. Почему? Почему она такая... разная? Со мной она холодная, резкая, иногда — почти добрая, но даже эта доброта какая-то вынужденная. А с ними... с ними она другая. Почему?» Он осёкся в своих мыслях. Потому что ответ был очевиден. С ними она была среди своих. С теми, кому доверяла. С теми, кого знала не первый месяц. А он... он был чужаком. Новеньким. Тем, кто носил в себе проклятие. И с этим он ничего не мог поделать. На другом конце аудитории, тоже на заднем ряду, сидели двое парней из компании Рэна — Райдэн с вечной дерзкой ухмылкой и Кэнта, молчаливый и мрачный. Они не записывали, не слушали — просто ждали. А потом дверь аудитории открылась. Не тихо, не аккуратно — а резко, с характерным скрипом петель. В дверях стояли трое: Рэн, Мика и высокий парень с коротко стриженными тёмными волосами. Рэн выглядел так, будто весь мир был его личной сценой, а этот урок — лишь досадной помехой. Платиновые волосы блестели в свете ламп, пирсинг в нижней губе поблёскивал, куртка была расстёгнута. — О, извините нас за опоздание, учитель, — произнёс он с наигранной вежливостью. — Были слишком важные дела. Профессор Ямада смерила его взглядом поверх очков. — Опаздывать на лекцию — это неуважение. Садитесь. Быстро. — Конечно, учитель, — Рэн улыбнулся и оглядел аудиторию. Его взгляд скользнул по рядам, пока не остановился на Юте. Юта почувствовал этот взгляд кожей. Пальцы, сжимавшие ручку, замерли. Рэн ухмыльнулся и направился к задним рядам — туда, где сидел Юта. Мика последовала за ним, бросив на Каюки короткий, полный яда взгляд. Каюки, сидевшая с Инумаки на третьем ряду, почувствовала этот взгляд спиной и на секунду напряглась, но не обернулась. Инумаки заметил её реакцию и тихо произнёс: — Лосось? — Всё нормально, — тихо ответила она. — Просто Мика. Как обычно. Инумаки кивнул и вернулся к тетради, но его глаза над шарфом стали чуть более внимательными. Рэн опустился на стул прямо напротив Юты — через проход, на расстоянии вытянутой руки. Закинул ногу на ногу и уставился на него серыми, холодными глазами. — Ну привет, Оккоцу, — сказал он тихо. — Как жизнь? Как успехи в учёбе? Сидишь, зубришь? Правильно. Тебе это нужно. Ты же у нас новенький. Отстающий. Юта не ответил. Он смотрел прямо перед собой, на доску, на что угодно — только не на Рэна. Рэн, не дождавшись реакции, хмыкнул. Его взгляд упал на тетрадь Юты, и он протянул руку. Прежде чем Юта успел что-то сделать, тетрадь оказалась в пальцах Рэна. — Ого, — протянул он, перелистывая страницы. — Ты, я смотрю, у нас отличник. Старательный. Прилежный. Даже диаграммы рисуешь. Цвета разные используешь. Это так... мило. — Отдай, — тихо сказал Юта. Его голос дрожал. — «Отдай», — передразнил его Рэн. — Серьёзно, Оккоцу, ты хоть раз можешь сказать что-то без этого дрожащего голоса? Ты же маг особого уровня. Или это всё враки, и тебя просто пожалели? Он захлопнул тетрадь и небрежно бросил её обратно на парту, но так, что она проскользнула по гладкой поверхности и упала на пол, раскрывшись на последней исписанной странице. Несколько листов смялись. — Упс, — сказал Рэн без тени сожаления. — Опять неловкое движение. Прости. Ну, ты же привык? Мика, сидевшая чуть поодаль, тихо рассмеялась — мелодично, но холодно. Юта наклонился и поднял тетрадь. Его пальцы дрожали, когда он разглаживал смятые страницы. Он не смотрел на Рэна. Просто молча поправил тетрадь и снова взялся за ручку. Но его рука тряслась так, что он не мог писать. Рэн наклонился ближе и заговорил — тихо, почти интимно: — Знаешь, что самое смешное, Оккоцу? Ты действительно думаешь, что сможешь стать одним из нас. Но ты никогда не будешь своим. Никогда. Потому что ты — пустое место. Ходячая оболочка для проклятия. И все это знают. Даже Каюки. Юта вздрогнул. Его пальцы сжались на ручке так, что пластик затрещал. Он поднял глаза и встретился с ледяным взглядом Рэна. — Ты думаешь, она тебя тренирует, потому что верит в тебя? — продолжил Рэн. — Нет. Она делает это, потому что Годжо приказал. А на самом деле... она тебя презирает. Так же, как и все мы. Он откинулся на спинку стула и достал телефон. Шоу закончилось. На третьем ряду Каюки сидела, глядя в свою тетрадь. Но её плечи были напряжены, а пальцы сжимали ручку так, что костяшки побелели. Она всё слышала. Каждое слово. Инумаки бросил на неё короткий взгляд. Потом перевёл глаза на Юту, который сидел на последнем ряду, опустив голову. Потом снова на Каюки. — Тунец? — тихо спросил он. — Всё нормально, — ответила она, не поднимая глаз. — Правда. Но Инумаки знал: это неправда. Он слишком хорошо её знал, чтобы поверить в это «всё нормально». Однако он ничего не сказал. Просто кивнул и вернулся к тетради. Но его глаза над шарфом оставались серьёзными. А Юта сидел на последнем ряду и смотрел в одну точку на доске. Его тетрадь снова валялась на полу, но он не стал её поднимать. Он просто ждал, когда закончится этот дурацкий урок. Когда закончится этот дурацкий день. И слова Рэна звучали в его голове громче, чем любые другие слова. «Ты никогда не будешь своим. Даже Каюки тебя презирает». И он почти верил в это. Почти. ********************************************* ❗от лица каюки❗ Я стояла у края тренировочного поля, подставив лицо вечернему ветру, и пыталась привести волосы в порядок. После душа они были ещё влажными — тяжёлыми, непослушными, — и лезли в глаза, прилипали к щекам, к вискам, к шее. Я то и дело убирала их рукой, заправляла за ухо, но они всё равно возвращались обратно, будто издевались надо мной. Красные пряди, потемневшие от воды, рассыпались по плечам и спине, оставляя мокрые следы на серой футболке, которую я натянула после душа — чистую, пахнущую кондиционером, такую непохожую на ту, пропотевшую и грязную, что валялась сейчас в корзине для стирки. Рядом со мной стоял Годжо. Он опёрся плечом о ствол старого дуба и скрестил руки на груди, и вся его поза выражала ту особую, расслабленную уверенность, которая была свойственна только ему. Белые волосы, всё ещё влажные — он, кажется, тоже только что из душа, — торчали в разные стороны, но ему было плевать. Повязка скрывала глаза, но я знала: он смотрит на меня. Изучает. Ждёт. — Ты серьёзно думаешь, что он готов? — спросила я, продолжая теребить непослушную прядь. Мой голос звучал скептически, и я не пыталась это скрыть. — Ещё одно задание? Для него? После всего, что было? После той миссии в школе? После того, как он чуть не погиб? После того, как я его сегодня через плечо перекинула и он ещё полчаса лежал на траве, не в силах подняться? Ты правда считаешь, что он справится? Годжо не ответил сразу. Он достал телефон — быстрым, машинальным движением, — и его пальцы забегали по экрану. Я бросила короткий взгляд и заметила, что он не читает никакие важные сообщения и не проверяет сводки. Он играл. В какую-то дурацкую игрушку — яркую, цветастую, с прыгающими фруктами или чем-то подобным. Его большой палец двигался с невероятной скоростью, собирая комбинации, а на лице застыло выражение абсолютного, детского удовольствия. Сильнейший маг современности. Глава клана. Человек, который мог уничтожить город одним движением пальца. Играл в мобильную игру, пока мы обсуждали судьбу его студента. — Ну смотри, — сказал он, не отрываясь от экрана. Его голос был лёгким, почти беззаботным, но я слышала в нём те самые нотки, которые появлялись, когда он говорил о чём-то важном. — Он старается. Разве нет? Сколько он здесь уже — месяц? Чуть больше? А сдвиги есть. Ты сама их видела. Он научился держать меч — помнишь, как он его ронял в первую неделю? Каждый раз, когда Маки на него кричала, меч просто выскальзывал из рук. А теперь — посмотри. Он держит его. Может, не идеально, но держит. Даже пару приёмов выучил. Блок ставить научился. От подсечек уворачиваться — ну, почти. Через раз. Иногда даже через два. Он сделал паузу, и его палец замер на экране — видимо, очередная комбинация не сошлась. Он тихо хмыкнул, но быстро вернулся к игре. — Мне кажется, у них есть шанс, — продолжил он. — У Юты и Инумаки. Серьёзно. Я бы не отправлял их, если бы не верил в это. Ну, или если бы мне не было скучно. Но сегодня мне не скучно. Сегодня я настроен оптимистично. Даже мой рекорд в этой игре побит. Видишь? — Он на секунду повернул телефон экраном ко мне, демонстрируя какие-то цифры. — Двенадцать тысяч очков. Это знак. Сегодня хороший день. Я скрестила руки на груди и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом перевела взгляд на поле, где Юта в очередной раз пытался справиться с перевязью для меча и где Инумаки терпеливо ждал его, поправляя шарф. Я смотрела на Юту — на его дрожащие пальцы, на его ссутуленные плечи, на его вечно растрёпанные волосы, — и внутри меня поднималось знакомое чувство. Неприязнь. Нет, не к нему самому. К тому, что он носил в себе. К той твари, что пряталась в его тени. К Рике. Я никогда ему не доверяла. Не могла. Каждый раз, когда я видела его, я видела не только его — я видела её. Проклятие. Особый уровень. То, что убило моих родителей. То, что лишило меня всего. И хотя сам Юта был... неплохим парнем — старательным, тихим, безобидным, — я не могла забыть, что сидит внутри него. Не могла простить. Не могла принять. Он был ходячей бомбой. И каждый раз, когда Годжо отправлял его на задание, я ждала, что эта бомба рванёт. — Серьёзно, с Инумаки это не лучшая идея, — сказала я, и мой голос прозвучал резче, чем мне хотелось. — Инумаки ему даже объяснить ничего не сможет. Ты понимаешь это? Он скажет «лосось» — и что Юта должен из этого понять? Что нужно плыть по течению? Что пора обедать? Что враг слева? Как он вообще будет с ним координироваться? Ты мог бы выбрать кого-нибудь ещё. Дать ему больше времени. Подготовить его нормально, а не бросать в бой с человеком, который не может произнести ни одного нормального слова. Годжо медленно оторвал взгляд от телефона. Его палец замер над экраном, игра была забыта. Он посмотрел на меня — и его губы изогнулись в той самой усмешке, от которой мне всегда хотелось одновременно и ударить его, и провалиться сквозь землю. — А-а-а, — протянул он, растягивая звук, как ириску. — Ты сама хочешь с ним пойти? Опять? Серьёзно? Я понимаю, у вас там страсть, интим, любовь и всё такое. Химия. Искры. Молнии — в буквальном смысле. Но, блин, может, отдашь ты его хоть кому-нибудь ещё? А то так совсем завербуешь парня. Он и так на тебя смотрит, как на... — он осёкся, подбирая слово, — как на нечто среднее между божеством и стихийным бедствием. Я хмыкнула. Негромко. Но в этом звуке было всё: и раздражение, и усталость, и предупреждение. А потом — без лишних слов — я наступила ему на ногу. Сильно. Всей стопой. Кроссовок у меня был тяжёлый, и я знала, куда бить. — Ой! — Годжо подпрыгнул на месте, хватаясь за пострадавшую ногу. Телефон в его руке опасно качнулся, но он удержал его — рефлексы у него были отменные даже в такие моменты. Его лицо исказилось в гримасе — смеси боли и смеха. — Блин, ну я же шучу! Хотя... может, и нет. Я бы на это посмотрел. На тебя и на него. Такой милый маленький мальчик — и такая наглая девчонка. Прекрасный контраст. Как инь и ян. Как сладкое и острое. Как... Я наступила ему на вторую ногу. Теперь уже без предупреждения. Резко. С удовольствием. — Ай! — Он подпрыгнул снова, теперь уже на одной ноге, держась другой за ушибленное место и всё ещё каким-то чудом не роняя телефон. Его белые волосы подпрыгнули вместе с ним, и он выглядел настолько нелепо — сильнейший маг современности, скачущий на одной ноге, — что я чуть не усмехнулась. Почти. — Эй! Блин, ну это уже не смешно! Мне даже больно! У тебя кроссовки как кирпичи! Ты что, свинец в подошву заливаешь?! — Так тебе и надо, — сказала я спокойно, скрещивая руки на груди. — Чтобы больше не нёс всякую ерунду. Ещё раз что-то подобное скажешь — я тебе вообще их отдавлю. Обе. По очереди. А потом ещё раз, для симметрии. Годжо, всё ещё прихрамывая, выпрямился и посмотрел на меня. Его улыбка стала чуть мягче, но в ней всё ещё плясали те самые искры, которые означали, что он ещё не закончил. — Ладно-ладно, молчу. Почти. Но ты не ответила на вопрос. Ты хочешь пойти с ним? Я отвернулась. Ветер трепал мои волосы, бросал влажные пряди на лицо, и я снова убрала их рукой. На тренировочном поле Юта наконец справился с перевязью — меч встал на место, кривовато, но держался. Инумаки что-то сказал ему — короткое, односложное, — и они двинулись к воротам. — Нет, — сказала я наконец. Мой голос был ровным, спокойным, лишённым эмоций. — Я не хочу идти с ним. Просто... я думаю, что ты мог бы дать ему больше времени. Это всё. Годжо ничего не ответил. Он снова уткнулся в телефон, и его большой палец залетал над экраном. Но я знала: он не поверил. Он никогда не верил, когда я говорила, что мне всё равно. Потому что он видел больше, чем показывал. Всегда видел. Ветер усиливался. Солнце почти скрылось за горизонтом. А две фигуры — одна уверенная, другая дрожащая — скрылись за воротами школы. И где-то глубоко внутри меня боролись два чувства: недоверие — старое, укоренившееся, как сорняк, — и что-то ещё. Что-то, чему я не хотела давать названия. ******************************************** ❗от лица автора❗ Инумаки шёл первым. Его походка была спокойной, размеренной — никакой спешки, никакой нервозности. Он двигался так, как всегда двигался перед заданием: собранно, но без напряжения, словно весь мир вокруг него был лишь декорацией, а он — единственным актёром, который точно знал свою роль. Руки он засунул в карманы спортивных штанов, и со стороны могло показаться, что он просто вышел на вечернюю прогулку, а не направляется на миссию, где, возможно, придётся сражаться с проклятиями. Его тёмный шарф, как всегда, был подтянут до самого носа, скрывая нижнюю часть лица, и только светлые глаза — внимательные, цепкие, всё замечающие — выглядывали над плотной тканью. Лёгкий ветер трепал его пепельные волосы, но он не обращал на это внимания. Он вообще редко обращал внимание на то, что не имело отношения к делу. Проходя мимо Каюки, которая стояла у старого дуба вместе с Годжо, Инумаки на секунду замедлил шаг. Его глаза встретились с её глазами — голубыми, всё ещё влажными после душа, с этими вечными серебристыми всполохами, которые выдавали её силу. Он ничего не сказал — он никогда не говорил лишнего, — но коротко кивнул ей. В этом кивке было всё: приветствие, уважение, молчаливое обещание, что он справится с заданием и вернётся. Каюки ответила ему таким же коротким кивком, и уголки её губ чуть дрогнули — не улыбка, но что-то близкое к ней. Инумаки двинулся дальше, к воротам, где уже ждала машина. Следом за ним шёл Юта. Если Инумаки двигался как вода — плавно, бесшумно, неумолимо, — то Юта двигался как... Юта. Его шаги были неровными, дёргаными, и он то и дело спотыкался на ровном месте, хотя под ногами не было ни камней, ни корней — только утоптанная трава тренировочного поля. Его белая майка, свежая после душа, уже успела немного помяться, а тёмные штаны, ещё чистые, скоро должны были покрыться пятнами от земли и травы — так случалось всякий раз, когда он выходил за пределы школы. Но главная проблема ждала его не впереди, а сзади. Он пытался засунуть меч в перевязь за спиной. Это была та самая конструкция из кожаных ремней, которая крепилась наискось через плечо и позволяла носить катану за спиной лезвием вверх. Идея была проста: засовываешь меч в ножны, закреплённые на перевязи, защёлкиваешь пряжку — и всё, ты готов к бою. Но у Юты эта простая идея превращалась в целую эпопею. Его пальцы дрожали — то ли от усталости после изнурительной тренировки, то ли от волнения перед заданием, то ли от того и другого вместе. Ремень перекрутился, пряжка не застёгивалась, ножны болтались и никак не хотели вставать на место. Он то и дело останавливался, пытаясь поправить всю эту конструкцию, но чем больше он старался, тем хуже у него получалось. А потом случилось неизбежное. Раздался глухой, металлический стук. Меч — его катана, та самая, которую Годжо вручил ему в арсенале, — выскользнул из незакреплённых ножен и рухнул на землю. Прямо за его спиной. Лезвие, всё ещё острое, несмотря на все тренировки, звякнуло о камень, и этот звук эхом разнёсся по вечернему двору, заставив всех замереть. Юта замер. Его глаза закрылись — медленно, почти благоговейно, — и он глубоко вздохнул. В этом вздохе было всё: усталость, разочарование в самом себе, привычка к собственным неудачам. Он обернулся — медленно, неохотно, как человек, который знает, что сейчас увидит что-то неприятное, — и наклонился, чтобы поднять меч. Его пальцы сомкнулись на рукояти, и он уже собирался выпрямиться, но вдруг замер снова. На его указательном пальце расцветала алая полоса. Лезвие, оказывается, задело его, когда он хватал меч — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы порезать кожу. Кровь — яркая, алая — выступила на пальце и медленно потекла вниз, к ладони. Юта тихо застонал. Не от боли — боль была пустяковой. От унижения. От осознания того, что он даже меч поднять не может, не порезавшись. Он смотрел на свой кровоточащий палец, и его лицо — бледное, уставшее — выражало такую глубокую, всепоглощающую безнадёжность, что даже Инумаки, уже стоявший у ворот, на секунду обернулся. Каюки, всё ещё стоявшая у дуба, наблюдала за этой сценой. Её руки были скрещены на груди, а на лице застыло выражение, в котором смешивались раздражение, усталость и что-то ещё — что-то, что она отказывалась признавать. Она видела, как Юта выронил меч. Видела, как он наклонился за ним. Видела, как он порезался — глупо, нелепо, по-детски. И внутри неё что-то сжалось. Не жалость — нет, она не позволяла себе жалеть его. Скорее, раздражение, смешанное с горьким удовлетворением от того, что её скепсис снова оказался оправдан. — Господи, — выдохнула она, качая головой. Её влажные красные волосы качнулись в такт движению, и она снова убрала прядь с лица. — Ты посмотри на него. Даже порезался. Просто поднимая меч. Он порезался. Годжо, ты смотришь на это? Он совсем ещё неуклюж. Мне кажется, ты ещё пожалеешь об этом. Серьёзно. Я тебя предупреждаю. Годжо, всё ещё стоявший рядом с ней, перевёл взгляд с телефона на Юту. Его палец замер над экраном — очередная игра была поставлена на паузу, — и он хмыкнул. В этом коротком звуке не было ни тревоги, ни сомнения. Только лёгкое, почти неуловимое веселье. — Ну да, — сказал он, и его голос был полон той самой беззаботности, которая всегда бесила Каюки. — Наверное, будет весело. Когда они всё расскажут, верно? Представляешь: Инумаки вернётся и скажет: «Лосось», а мы должны будем понять, что это значит — «Юта чуть не упал в канаву» или «Юта случайно победил проклятие». Это же интрига. Это же детектив. Я уже предвкушаю. Каюки бросила на него короткий, испепеляющий взгляд, но ничего не сказала. Годжо, ничуть не смутившись, продолжил: — А в следующий раз я отправлю его с тобой. Снова будешь его защищать. Как... как я даже не знаю кто. Как ангел-хранитель с молниями. Как очень злой и саркастичный телохранитель. Как... — Я его не защищала, — резко перебила Каюки. Её голос прозвучал грубо, дерзко, с той самой интонацией, которая появлялась всякий раз, когда она хотела закрыть тему раз и навсегда. — Я просто не хотела, чтобы этот придурок сдох там раньше времени. Это не защита. Это... практичность. Если бы он умер, мне пришлось бы самой тащить детей. А я не собиралась этого делать. Чистый эгоизм. — Ну-ну, — Годжо пожал плечами с таким видом, что было ясно: он не верит ни единому её слову. — Как скажешь. Пусть будет «практичность». Я запомню. Буду использовать это слово в отчётах. «Студентка Хатори проявила практичность, спасая студента Оккоцу из брюха гигантского синего монстра». Звучит очень по-деловому. Очень официально. Каюки закатила глаза и уже собиралась ответить — что-то резкое, что-то колючее, — но не успела. Юта наконец справился со своим мечом и, прижимая порезанный палец ко рту, направился к ним. Его походка была всё такой же неуверенной, а на лице застыло выражение человека, который только что опозорился перед всеми и теперь ждёт заслуженной насмешки. Годжо шагнул вперёд, убирая телефон в карман, и широко улыбнулся. — Ну чё? Готовы? Инумаки, стоявший у машины, коротко кивнул. Его светлые глаза над шарфом были спокойны, как всегда. Он не сказал ни слова — просто развернулся, открыл заднюю дверцу и скользнул на сиденье. Движения его были плавными, почти ленивыми — он явно не испытывал ни малейшего волнения перед заданием. — Ладно, давайте я вас отвезу, — сказал Годжо, направляясь к водительской двери. — А то у меня ещё дел по горло. Буквально. Там в учительской осталась коробка с пончиками, и если я не вернусь через час, кто-нибудь её обязательно сопрёт. А это трагедия. Национального масштаба. Юта, всё ещё стоявший на месте, переминался с ноги на ногу. Его пальцы теребили край рукава — быстро, нервно, — и он смотрел то на Годжо, то на машину, то на Каюки. В его глазах — огромных, тёмных, с длинными ресницами — плескалась тревога. Глубокая. Настоящая. Та самая, которую он никогда не умел скрывать. — А вы уверены, что я должен идти? — вырвалось у него, и его голос дрожал. — Блин, мне кажется... я не знаю... я не уверен, что справлюсь. Я даже меч нормально закрепить не могу. И порезался. Просто поднимая его. А если там будет настоящее проклятие? А если я опять всё испорчу? А если... Он осёкся, не в силах закончить. Каюки, услышав это, резко развернулась к Годжо и всплеснула руками. Её влажные волосы хлестнули по воздуху, и несколько капель воды упали на траву. — Вот! — сказала она, и в её голосе прозвучало торжество, смешанное с отчаянием. — Вот видишь?! Он даже не уверен! Он сам не уверен, Годжо! Господи, это дебильная идея! Я тебе говорила! Я предупреждала! Она не стала ждать ответа. Просто развернулась — резко, почти сердито, — и направилась к машине. Её шаги были быстрыми, решительными, и она не оборачивалась. Подойдя к автомобилю, она открыла дверцу и села рядом с Инумаки на заднее сиденье. Дверца захлопнулась с глухим стуком. Юта остался стоять на месте, глядя ей вслед. Его палец всё ещё кровоточил, и он машинально сунул его в рот, пытаясь остановить кровь. В его глазах — огромных, тёмных, полных тревоги — отражался закат, окрашивающий небо в оранжевые и розовые тона. Он смотрел на машину, на силуэт Каюки за стеклом, и внутри него что-то сжималось. Что-то тяжёлое. Что-то, чему он не знал названия. — Мне кажется, она меня недолюбливает, — тихо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Его голос был едва слышен, почти заглушаемый ветром. — Серьёзно. Мне даже кажется, Маки ко мне как-то спокойнее стала. Ну, после тренировок. Она хотя бы не смотрит на меня так, будто хочет испепелить. А Каюки... она смотрит. Каждый раз. Как будто я... как будто я что-то ей сделал. Годжо, стоявший рядом, услышал эти слова. Его улыбка стала чуть мягче — совсем на секунду, — и он положил руку Юте на плечо. — Не принимай на свой счёт, — сказал он. -ну процентов 90, точно не твоя вина. — А остальные десять? — А остальные десять — это то, что ты порезался, поднимая меч. Тут уж извини. Это даже я не могу оправдать. Юта вздохнул — тяжело, обречённо, — и его плечи опустились ещё ниже, если это вообще было возможно. Он стоял у машины, но не садился в неё. Его взгляд был прикован к заднему стеклу, за которым уже скрылась Каюки. Она села не просто на заднее сиденье — она села прямо к Инумаки. Не на переднее, не на место у другого окна, а именно туда, где уже сидел он. Юта видел это собственными глазами: как она открыла дверцу, как скользнула внутрь одним плавным, уверенным движением, как её мокрые красные волосы на секунду зацепились за край дверцы и она машинально убрала их рукой. Дверца захлопнулась с глухим стуком, и через мгновение Юта услышал то, от чего внутри у него что-то странно сжалось. Смех. Её смех. Тихий, мелодичный, совершенно искренний. Он доносился из приоткрытого окна машины — стекло было опущено примерно на ладонь, — и ветер подхватывал этот звук, нёс его через весь двор прямо к нему. Каюки смеялась. Не усмехалась, не хмыкала — смеялась. По-настоящему. И этот смех был таким... неожиданным. Таким редким. Таким драгоценным. Юта слышал его, может быть, всего пару раз за весь месяц — и каждый раз он был направлен не на него. Он сделал шаг ближе к машине — сам не зная зачем, просто ноги сами понесли его вперёд, — и заглянул в окно. Стекло было полупрозрачным, но он видел их обоих. Каюки сидела, чуть развернувшись к Инумаки, и что-то рассказывала. Её руки двигались — она жестикулировала, быстро, эмоционально, — и её пальцы то сжимались в кулак, то раскрывались, то указывали куда-то вверх, подчёркивая какую-то историю. Она явно была увлечена разговором. Её глаза — голубые, с этими вечными серебристыми всполохами — горели оживлением, а на губах играла та самая улыбка, которую он видел так редко. Инумаки сидел рядом и слушал. Его светлые глаза над шарфом смотрели на неё с вниманием, а голова была чуть наклонена набок — он явно был заинтересован. Время от времени он вставлял короткое «лосось» или «тунец», и Каюки на эти реплики то кивала, то смеялась ещё громче, то закатывала глаза с притворным раздражением. Они общались. Легко. Свободно. Как старые друзья. Как люди, которые понимают друг друга без лишних слов — в самом буквальном смысле. Юта стоял и смотрел. Он видел, как она жестикулирует — её руки то взлетали вверх, то опускались, то рисовали в воздухе какие-то фигуры. Видел, как она хмурится, когда Инумаки отвечает ей очередным «лососем», и как тут же смеётся, когда он добавляет что-то ещё — наверное, что-то смешное, судя по её реакции. Видел, как она откидывается на спинку сиденья, убирая волосы с лица, и как ветер из приоткрытого окна треплет её красные пряди. Она была... другой. Не такой, как с ним. С Инумаки она была открытой. Тёплой. Живой. «Почему? Почему она такая... с ними? С Инумаки — смеётся и шутит. С Пандой — гоняется по полю и спорит. С Маки — обменивается колкостями, но за этими колкостями чувствуется уважение. А со мной... со мной она другая. Закрытая. Холодная. Иногда — резкая. Иногда — почти добрая, как тогда с мороженым, но даже эта доброта... она какая-то вынужденная. Как будто она делает одолжение. Как будто она просто выполняет приказ Годжо. Почему? Что я сделал не так?» Он сам не заметил, как его пальцы сжались в кулаки. Не от злости — от бессилия. От непонимания. От этого странного, грызущего чувства, которое поселилось где-то в груди и никак не хотело уходить. Он смотрел на неё — на её улыбку, на её живые глаза, на её руки, которые так свободно двигались в разговоре с Инумаки, — и чувствовал себя... чужим. Лишним. Человеком, который стоит за стеклом и смотрит на чужой праздник, на который его не позвали. — Не принимай ее слова слишком сильно, — раздался голос Годжо. Юта вздрогнул и обернулся. Он совсем забыл, что учитель всё ещё стоит рядом. Годжо не смотрел на него — его лицо было обращено к закатному небу, и ветер трепал его белые волосы, — но в его голосе, обычно ленивом и насмешливом, сейчас звучало что-то другое. Что-то более... серьёзное. Почти человеческое. — Дай ей время, — продолжил Годжо, всё ещё глядя куда-то вдаль. — Каюки очень серьёзный человек. Она очень много пережила. Гораздо больше, чем ты можешь представить. И ей сложно быть... такой. Как ты. Юта нахмурился. Его пальцы, сжимавшие ремень перевязи, замерли. — В смысле — «с такими»? — переспросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва заметная обида. — С такими, как я? Ты имеешь в виду — с теми, у кого есть проклятие? — Именно, — Годжо наконец перевёл взгляд на него. Его улыбка исчезла, и теперь он был просто... спокойным. Уставшим, может быть. Человечным. — С теми, кто носит в себе проклятие. Как Рика. Как то, что живёт в тебе. Юта опустил глаза. Его пальцы снова затеребили край рукава — быстро, нервно, до побелевших костяшек. Он чувствовал, как внутри что-то закипает — не злость, нет, а какое-то горькое, несправедливое чувство, которое он не мог выразить словами. — Я... я не понимаю, — сказал он тихо. — Я понимаю, что вы все сражаетесь с проклятиями. Это ваша работа. Это наша работа. Но почему она так ненавидит меня за это? За то, что я не выбирал? За то, что Рика... за то, что я не могу её контролировать? Я же не хотел, чтобы всё так получилось. Я не просил эту силу. Я не хотел, чтобы она стала такой. Я... Он осёкся. Слова застряли в горле, как кости. Годжо вздохнул — не театрально, не наигранно, а по-настоящему, — и сунул руки в карманы. — Я не могу тебе рассказать, что произошло с ней, — сказал он, и его голос был тише, чем обычно. — Потому что это не мой секрет. Это её. И только она решает, кому его доверить. Но, так скажем... — он сделал паузу, подбирая слова, — Каюки имела очень неприятное общение с проклятыми духами. Очень. Неприятное. Такое, после которого люди либо ломаются, либо становятся такими, как она. И теперь её цель — убивать их. Уничтожать. Стирать с лица земли. Всех. Без разбора. Без жалости. Он снова посмотрел на Юту — и теперь в его взгляде не было ни насмешки, ни веселья. Только понимание. — И когда ты пришёл в школу... с тем, что у тебя внутри... с Рикой... это очень ударило по ней. По её самолюбию. По её личности. По всему, во что она верила. Очень тяжело с этим смириться. Почти невозможно. Ты — живое напоминание о том, что она ненавидит больше всего. Но ты — ещё и человек. И это противоречие разрывает её изнутри. Понимаешь? Юта молчал. Его глаза — огромные, тёмные, полные невысказанных эмоций — смотрели на Годжо, но мысли были где-то далеко. Там, в машине, где Каюки сидела с Инумаки и смеялась. Значит, у неё была причина. Не просто неприязнь. Не просто холодность. Что-то глубокое. Что-то болезненное. Что-то, что он не мог исправить. И от этого осознания ему становилось ещё тяжелее. Потому что теперь он знал: это не пройдёт. Это не изменится. Она никогда не будет смотреть на него так, как смотрит на Инумаки. Никогда не будет смеяться с ним так, как смеётся с Пандой. Потому что он носит в себе то, что она ненавидит. И он ничего не может с этим поделать. — Так что поверь мне, — продолжил Годжо, и его голос стал чуть мягче, — тебе стоит дать ей шанс. Возможно, вы даже поладите. Юта горько усмехнулся. В этой усмешке не было ни радости, ни надежды. Только усталость. Только горечь. Только осознание того, что пропасть между ними, возможно, слишком широка, чтобы её можно было преодолеть. — Ха. Поладим. Конечно. Годжо, серьёзно... она меня ненавидит. Я не знаю, что с этим делать. Потому что она... она кажется мне... Он осёкся. Не смог закончить. Слова застряли где-то между сердцем и горлом. — А ты уверен? — спросил Годжо, и его голос стал странно мягким, почти вкрадчивым. — В том, что ты чувствуешь? К ней? Юта замер. Его глаза расширились, а пальцы, теребившие рукав, остановились. — Ч-что? — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Что вы имеешь в виду? Что я... что я чувствую к Каюки? — Ну да. Что ты чувствуешь? К ней. К Каюки. К Хатори. К той самой девушке, которая только что наступила мне на обе ноги и угрожала отдавить их снова. Что ты к ней чувствуешь? Юта открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Его мозг отчаянно пытался найти слова, но словарный запас, казалось, испарился полностью. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам — горячо, предательски, — и как сердце начинает колотиться быстрее. Он бросил быстрый взгляд на машину — туда, где всё ещё виднелся силуэт Каюки, — и тут же отвёл глаза. — Я... я не знаю, — пробормотал он, и его голос дрожал. — Ну... она хорошая. Ну, в смысле... она... она учитель. Ну, как Маки. Как Панда. Как Инумаки. Она тренирует меня. Она помогает. Она... — Только как они? — перебил Годжо, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва заметная усмешка. — Или что-то больше? Юта замер снова. Его руки, только что теребившие рукав, застыли в воздухе. Он смотрел на Годжо, и в его глазах было столько растерянности, столько непонимания, что даже Годжо на секунду замолчал. — В смысле — «что-то больше»? — выдохнул Юта. — Я не понимаю. Что вы имеешь в виду? Я... я не... — Ты здесь уже месяц, Юта, — сказал Годжо спокойно. — Думаешь, я не вижу, что происходит? Думаешь, я не вижу, как ты на неё смотришь? Юта отшатнулся. Буквально. Его нога скользнула по траве, и он сделал шаг назад, будто слова Годжо были физическим ударом. — Я... я никак на неё не смотрю! — выпалил он, и его голос сорвался в тот самый высокий регистр, который всегда появлялся, когда он врал или нервничал. А сейчас он и врал, и нервничал одновременно. — Я просто... я просто смотрю! Как на всех! Она стоит там, я смотрю — это нормально! Это не значит ничего такого! Я... Он начал махать руками — отчаянно, хаотично, — пытаясь жестами объяснить то, чего не мог объяснить словами. И в этот момент — конечно же, именно в этот момент — его меч, который он так и не закрепил нормально, снова выпал из перевязи. Глухой стук. Лезвие звякнуло о землю. Юта замер с поднятыми руками, глядя на упавшее оружие, и на его лице отразилась такая гамма эмоций — отчаяние, стыд, обречённость, — что Годжо не выдержал и тихо рассмеялся. Юта наклонился, поднял меч и прижал его к груди, как ребёнка. Его щёки горели так, что, казалось, они сейчас воспламенятся. Его пальцы дрожали, и он не смел поднять глаза на Годжо. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Раствориться в воздухе. Стать невидимым. — Я правда не знаю, — прошептал он наконец, и его голос был таким тихим, что его почти заглушил ветер. — Я ничего такого... она просто... она хорошая. И классная. И сильная. И когда она купила мне то мороженое... я... я не знаю. Я не знаю, что я чувствую. Я правда не знаю. Всё это так... так сложно. Так запутанно. Я вообще ничего не понимаю. Годжо смотрел на него — на этого взлохмаченного, раскрасневшегося, бесконечно растерянного парня, который прижимал к груди меч и не мог связать двух слов, — и в его взгляде было что-то тёплое. Что-то, что он редко показывал. Что-то, что можно было бы назвать пониманием. — Ну, — сказал он наконец, и его голос прозвучал почти по-отечески. — Это уже что-то. По крайней мере, ты не сказал «ничего». А это первый шаг. Юта поднял на него глаза. В них было столько непонимания, столько смятения, столько немой мольбы — «скажи мне, что всё это значит», — что Годжо почти пожалел его. Почти. — Ладно, — сказал он, хлопая Юту по плечу. — Давай-ка ты сядешь в машину, пока твой меч не выпал в третий раз. А то Каюки там уже, наверное, заждалась. Или не заждалась. Но это неважно. Поехали. Юта кивнул — медленно, всё ещё ошарашенно, — и направился к машине. Его шаги были всё такими же неуверенными, а мысли — ещё более спутанными, чем обычно. Он бросил последний взгляд на заднее стекло, за которым всё ещё виднелся силуэт Каюки. Она всё так же сидела рядом с Инумаки и что-то говорила — её руки двигались, рисуя в воздухе какие-то фигуры, а Инумаки кивал в ответ. Юта видел, как она убрала прядь волос за ухо — тот самый жест, который он заметил ещё там, на тренировке, — и как ветер из приоткрытого окна снова бросил эту прядь ей на лицо. И где-то глубоко внутри — под слоями страха, стыда и непонимания — теплилось что-то новое. Что-то, чему он ещё не знал названия. Что-то, что было связано с красными волосами, голубыми глазами и фисташковым мороженым. И это «что-то» пугало его гораздо больше, чем любое проклятие. ********************************************* Машина неслась по вечернему шоссе, рассекая воздух и оставляя за собой длинный шлейф из пыли и сухих листьев. За окнами проплывали окраины города — сначала жилые кварталы с их уютными огоньками в окнах, потом промышленные зоны с серыми коробками складов и заводов, потом редкие рощицы, которые сливались в сплошную тёмную полосу. Солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, и небо из оранжево-розового стало глубоким, почти чернильным, с первыми робкими звёздами, проступающими в вышине. В салоне было тепло и тихо. Годжо сидел за рулём, одной рукой удерживая руль, а другой — по привычке — держа телефон, хотя сейчас он не играл, а лишь изредка поглядывал на экран, проверяя навигатор. Юта сидел на переднем пассажирском сиденье, вжавшись в кресло так, будто оно могло его защитить. Его меч, наконец-то закреплённый более-менее нормально, лежал у него на коленях, и он то и дело касался рукояти — просто чтобы убедиться, что оружие на месте. На заднем сиденье расположились Каюки и Инумаки. Каюки сидела у окна, поджав одну ногу под себя, и её влажные красные волосы, ещё не до конца высохшие после душа, рассыпались по плечам, оставляя на серой футболке тёмные пятна. Она держала в руках телефон и что-то увлечённо показывала Инумаки — наклоняла экран к нему, водила пальцем по стеклу, объясняла. Тот сидел ближе к центру, чуть наклонившись к ней, и его светлые глаза над шарфом внимательно следили за её движениями. Их плечи почти соприкасались — настолько близко они сидели, — и это выглядело так естественно, так непринуждённо, что Юта, случайно бросив взгляд в зеркало заднего вида, тут же отвёл глаза. — Так значит, — заговорил Годжо, не отрываясь от дороги, — задание простое. Проклятие, скорее всего, низкого уровня. Может, второго. Может, третьего. Ничего серьёзного — так, мелочь, которая завелась в заброшенном здании. Мы уже огородили там барьер, так что оно не сбежит. Ваша задача — зайти, найти, уничтожить. Инумаки, ты главный. Юта... — он сделал паузу и бросил короткий взгляд на своего пассажира, — а ты на подхвате. Просто смотри. Наблюдай. Учись. Смотри, как Инумаки работает. Он у нас мастер. Настоящий художник. Его бои — это как балет. Только с кровью. И без музыки. — Лосось, — тихо отозвался Инумаки с заднего сиденья, и в его голосе прозвучало что-то среднее между скромностью и согласием. Юта кивнул. Его пальцы сжали рукоять меча чуть крепче, но он ничего не сказал. Он уже привык быть «на подхвате». Привык быть тем, кто смотрит со стороны. Тем, кто учится. Тем, кто никогда не бывает главным. Это было... нормально. Привычно. Безопасно. И всё же где-то глубоко внутри ему хотелось большего. Он снова бросил взгляд в зеркало заднего вида — на этот раз дольше, чем собирался. Каюки всё ещё держала телефон, и Инумаки всё ещё смотрел на экран. А потом она вдруг повернула телефон к нему ещё ближе и сказала — громко, оживлённо, с той самой интонацией, которую Юта слышал у неё только в разговорах с другими: — Серьёзно, видишь? Я же говорила! Вот, смотри, вот здесь — это всё по-настоящему. Видишь? Такое реально существует! Я тебе сто раз говорила, а ты не верил! — Тунец, — ответил Инумаки, и по его тону было ясно: он впечатлён. Или удивлён. Или и то, и другое. Он наклонился ещё ближе к экрану, и его глаза над шарфом слегка расширились. Юта смотрел на них в зеркало. На то, как Каюки улыбается, показывая что-то на экране. На то, как Инумаки кивает, вставляя свои односложные реплики. На то, как они сидят — почти касаясь плечами, — и общаются так легко, так свободно, как будто между ними нет никаких стен. И внутри него что-то сжималось. Медленно. Болезненно. Непонятно. «Она даже с ним общается... С Инумаки, который вообще не говорит нормально. С Инумаки, который отвечает одними названиями рыб. Она сидит с ним рядом, показывает ему что-то на телефоне, смеётся. А со мной... со мной она даже не разговаривает. Только командует на тренировках. Только критикует. Только...» Он осёкся в своих мыслях. Потому что в этот момент Каюки вдруг подняла голову и посмотрела прямо в зеркало заднего вида. Их глаза встретились — её голубые, с серебристыми всполохами, и его тёмные, испуганные. Всего на секунду. На кратчайший миг. Но этого хватило, чтобы Юта почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он резко отвернулся и уставился в боковое окно, за которым проносились тёмные силуэты деревьев. Сердце колотилось где-то в горле. Годжо заметил это. Конечно, он заметил. Он замечал всё — даже с повязкой на глазах, даже держа руль одной рукой и поглядывая в телефон. Его губы изогнулись в той самой усмешке, которая всегда появлялась, когда он находил что-то забавное. Ему нравилась эта ситуация. Нравилось наблюдать за Ютой — за тем, как он краснеет, как отводит взгляд, как нервничает. Это было... мило. Забавно. Неожиданно. Годжо думал, что Юте может понравиться любая девушка — та же Маки, например, или какая-нибудь студентка из Киото, — но чтобы Каюки? Каюки, которая сумасшедшая, неуправляемая, дикая? Каюки, которая может наступить на ногу, перекинуть через плечо и потом сказать: «Вставай, чего разлёгся»? Это было... неожиданно. И именно поэтому так интересно. Он не мог упустить такую возможность. — О, кстати, — сказал Годжо, и его голос стал той самой, лениво-вкрадчивой интонацией, которая не предвещала ничего хорошего, — я слышал о том, что произошло в столовой. Ну, там, где ты подралась. В зеркале заднего вида было видно, как Каюки напряглась. Её пальцы, державшие телефон, замерли, а плечи чуть приподнялись. — С той, с фиолетовыми волосами, — продолжил Годжо, делая вид, что не замечает её реакции. — Как её там? Мика, кажется? Она сама полезла? Или это ты её? Из-за чего вообще сыр-бор? Из-за твоего бывшего парня, да? Рэна? Каюки медленно опустила телефон. Её глаза — голубые, с серебристыми всполохами — сузились, и воздух в машине стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. Инумаки, сидевший рядом с ней, чуть отодвинулся — на всякий случай. — Он не был моим бывшим парнем, — сказала она, и её голос был ледяным. Каждое слово падало, как замёрзшая капля. — Всё было вообще не так. Вообще. Годжо, замолкни и веди машину молча, иначе я тебе реально ногу отдавлю. Обе. По очереди. А потом ещё раз, для симметрии. Годжо рассмеялся и поднял руки в примирительном жесте — обе. — Ладно-ладно, молчу! — сказал он, и в его голосе было столько веселья, что даже Инумаки тихо хмыкнул. — Просто интересно же! Я должен быть в курсе жизни своих студентов. Это моя работа. Моя обязанность. Моё призвание. — Твоё призвание — это доводить людей до белого каления, — отрезала Каюки. — И это тоже. Но была одна проблема. Когда Годжо поднял руки, он отпустил руль. Обеими руками. Машина, оставшаяся без управления, тут же вильнула в сторону — резко, непредсказуемо, — и шины заскрипели по асфальту. Юта, сидевший на переднем сиденье, увидел, как дорога уходит вбок, как встречная полоса приближается слишком быстро, как фары встречной машины мелькают где-то совсем рядом. Его сердце ухнуло куда-то в пятки, а руки сработали быстрее, чем разум. Он схватился за руль — обеими руками, крепко, до побелевших костяшек, — и выровнял машину. Автомобиль дёрнулся, завилял, но через пару секунд снова поехал прямо. — Учитель! — выдохнул Юта, и его голос был полон паники. — Блин, серьёзно! Правда! Держите руль! А если бы мы разбились?! Вы что, совсем не думаете о безопасности?! Мы же могли... могли... Годжо спокойно взялся за руль — на этот раз обеими руками, — и посмотрел на Юту с таким выражением, будто ничего не произошло. — Ого, Оккоцу, — сказал он, и его голос был полон притворного удивления. — Какой ты, оказывается, ответственный. Кто бы мог подумать. Настоящий герой. Спас нас всех. Юта убрал руки с руля и вжался обратно в кресло. Его сердце всё ещё колотилось где-то в горле, а ладони вспотели. Он не ответил — просто смотрел вперёд, на дорогу, и пытался успокоиться. Годжо, всё ещё усмехаясь, наклонился к нему чуть ближе и сказал — тихо, почти шёпотом, так, чтобы слышал только Юта: — Но знаешь, Оккоцу... ты такой зануда. Серьёзно. Весь такой правильный, ответственный, осторожный. Весь такой «учитель, держите руль». С таким подходом вряд ли Каюки на тебя посмотрит. Ей нужен кто-то... другой. Кто-то, кто не боится. Кто-то, кто может её заинтересовать. Понимаешь? Юта замер. Его глаза расширились, а щёки снова залились румянцем. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но слова застряли в горле. Он только и смог, что бросить быстрый взгляд в зеркало заднего вида — туда, где Каюки снова что-то показывала Инумаки, не обращая на них внимания. Если она и слышала слова Годжо, то не подала виду. Но Годжо видел. Годжо всё видел. И его улыбка стала ещё шире. Впереди, за поворотом, уже показалось заброшенное здание — то самое, где засел барьер и где их ждало проклятие. Но сейчас Юта думал не о задании. Он думал о словах Годжо. О том, что он — зануда. О том, что Каюки никогда на него не посмотрит. О том, что ей нужен кто-то другой. И от этих мыслей было почему-то гораздо больнее, чем от любой тренировки. ******************************************** ❗от лица Юты Оккоцу❗ Вечерние сумерки опустились на тренировочное поле, окрашивая траву в глубокие, приглушённые тона. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и последние его лучи — бледно-золотые, уставшие за долгий день — едва пробивались сквозь кроны старого дуба, росшего у края площадки. Где-то вдалеке, за каменной стеной, увитой плющом, монотонно стрекотали цикады, и их песня смешивалась с тихим шелестом ветра. На поле было пусто. Тренировки давно закончились, и только примятая трава да свежие царапины на земле напоминали о том, что здесь происходило несколько часов назад. Я шёл на полшага позади Инумаки, и мои руки всё ещё дрожали. Это была не та дрожь, что появляется после долгой тренировки, когда мышцы просто устали и просят отдыха. Нет. Это было что-то другое — глубинное, неконтролируемое, идущее откуда-то из самой глубины, куда не доставали ни тренировки, ни лекции, ни даже Рика. Мои пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались, и я не мог их остановить. Меч в перевязи за спиной висел криво — я так и не научился закреплять его правильно, а сейчас, с трясущимися руками, и подавно не мог. Но я хотя бы не выронил его. По крайней мере, не в этот раз. Моя белая толстовка — та самая, которую я носил почти не снимая и которая выделяла меня среди всех остальных студентов в их тёмно-синей форме, — была в чёрных пятнах. Остатки проклятия. Пепел, смешанный с какой-то вязкой субстанцией, которая ещё не до конца высохла и поблёскивала в сумеречном свете. Я машинально попытался стереть одно пятно рукавом, но только размазал его ещё больше. На коленях темнели следы от падений — я споткнулся, когда тварь рванула в мою сторону, и Инумаки пришлось оттаскивать меня за шкирку. На правой штанине красовался небольшой разрыв, а под ним — свежая царапина, которая всё ещё саднила. Но это всё было ерундой. Царапины заживают. Пятна отстирываются. Гораздо хуже было то, что творилось у меня в голове. «Оно должно было быть простым. Годжо сказал — низкий уровень. Может, второй. Может, третий. Ничего серьёзного. "Просто посмотри, как Инумаки работает", — сказал он. "Ты на подхвате", — сказал он. Но это было не просто. Совсем не просто. Оно было... оно было гораздо сильнее, чем мы думали. Гораздо опаснее. И Инумаки... он использовал свою технику. Снова и снова. Я слышал его голос — настоящий голос, не "лосось" и не "тунец", а слова, которые резали воздух, как лезвия. И каждый раз, когда он произносил их, проклятие отступало. Но и он... он тоже отступал. Я видел, как ему становилось хуже. Видел, как он хватался за горло. Видел кровь на его губах». Я перевёл взгляд на Инумаки, который шёл впереди. Его походка была всё такой же спокойной, размеренной, но теперь в ней появилась тяжесть. Он двигался медленнее обычного, и правая рука то и дело поднималась к горлу, прижимая к нему небольшой баллончик со спреем. Шипение. Облачко пара. Короткое облегчение — а потом снова эта боль, которая, я знал, никуда не уходила. Его тёмно-синяя форма — такая же, как у всех, кроме меня, — была испачкана в тех же чёрных пятнах, что и моя толстовка. Тёмный шарф, обычно подтянутый до самого носа, сейчас был приспущен ровно настолько, чтобы можно было обработать горло. Я видел то, что обычно скрыто от чужих глаз: воспалённую, покрасневшую кожу на шее, тёмные пятна — следы перенапряжения голосовых связок. «Он харкал кровью. Там, после боя. Я видел. Он отошёл в сторону, думая, что я не замечу, и его плечи содрогались, пока он кашлял. А потом он вытер губы и вернулся ко мне, как ни в чём не бывало. Как будто ничего не случилось. Как будто это нормально — выкашливать собственную кровь после каждого задания». Я не знал, что сказать. Молчание давило на меня, как бетонная плита, и я чувствовал, что должен как-то его нарушить. Что угодно, лишь бы не эта тишина, наполненная только шипением спрея и стрекотанием цикад. Я открыл рот, и слова вырвались сами собой — неуклюжие, корявые, но искренние: — Эй... я надеюсь, тебе полегче. То, что ты там сделал... это было... я не знаю... это было невероятно. Серьёзно. Ты был как... как ураган. Как будто само слово стало оружием. Я никогда такого не видел. Даже Маки так не сражается. Даже Каюки. Инумаки не ответил. Он продолжал идти, глядя прямо перед собой, и только рука с баллончиком снова поднялась к горлу. Шипение. Облачко пара. Я заметил, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул, и понял: каждое движение причиняет ему боль. — Но последствия, — продолжил я, и мой голос стал тише. — Это же... это намного хуже, чем я думал. Я думал, твоя техника работает без побочных эффектов. Ну, или что эффекты минимальные. А тут... ты же буквально... твоё горло... оно же... Я осёкся. Я не знал, как сказать это, не звуча жалостливо. Инумаки не выглядел как человек, которому нужна жалость. Но я видел кровь. Видел, как он кашлял, согнувшись пополам. Видел эти тёмные пятна на шее. И это не укладывалось у меня в голове. — Ты, конечно, крут, — сказал я наконец. — Очень крут. Наверное, один из самых крутых магов, которых я видел. Но... блин... такой ценой? Каждый раз, когда ты используешь свою технику, ты будто отдаёшь часть себя. И я не понимаю, как ты с этим живёшь. Как ты можешь быть таким спокойным после всего этого? Инумаки бросил на меня короткий взгляд — быстрый, но внимательный. Его глаза над шарфом, обычно такие спокойные и отстранённые, сейчас были другими. Уставшими. Но в них не было ни капли сожаления. Он ничего не сказал — он никогда не говорил лишнего, — но в этом взгляде было всё. «Это моя работа. Это мой выбор. И я не жалуюсь». Я опустил глаза и снова уставился на свои дрожащие руки. На пятна от проклятия на белой толстовке. На разрыв на штанине. На царапину, которая всё ещё саднила. «Он не жалуется. Он никогда не жалуется. А я... я стою здесь и ною. После того, как он сделал всю работу. После того, как он чуть не сорвал голос, спасая мою шкуру. А я просто стоял и смотрел. Как всегда». Мы подходили к тренировочному полю, и старый дуб у края площадки темнел в сумерках, его ветви чернели на фоне угасающего неба. Я думал, что здесь будет пусто — тренировки давно закончились, и все уже разошлись по комнатам, чтобы отдохнуть после долгого дня. Но чем ближе мы подходили, тем отчётливее я слышал звуки, которых не должно было быть в этот час. Голоса. Крики. Глухие удары — тяжёлые, влажные, перемежаемые свистом рассекаемого воздуха и звонким шлепком плоти о плоть. Звук кулака, врезающегося в челюсть — ни с чем не спутаешь. Звук тела, падающего на утоптанную землю — глухой, сдавленный, с хриплым выдохом, который вырывается из лёгких при ударе. Инумаки шёл первым, и его походка, всё ещё тяжёлая после боя, чуть замедлилась. Он тоже услышал. Его правая рука машинально поднялась к горлу — привычный жест, — но баллончика со спреем в ней не было. Он бросил короткий взгляд через плечо — быстрый, оценивающий, — но ничего не сказал. Просто продолжил идти. Я последовал за ним, и с каждым шагом звуки становились громче, отчётливее, пока наконец мы не вышли к краю площадки. Там собралась толпа. Человек десять, может, больше — студенты, которых я видел в коридорах, в столовой, на лекциях, но не знал по именам. Они стояли плотным полукругом, плечом к плечу, и их лица были полны азарта, возбуждения, предвкушения — того самого, какое бывает у людей, наблюдающих за чем-то запретным. Кто-то выкрикивал что-то неразборчивое, сложив ладони рупором у рта. Кто-то подбадривал, хлопая в ладоши — размеренно, ритмично, как на спортивном матче. Кто-то свистел — пронзительно, закладывая уши. Девушка с короткой стрижкой на переднем плане прижимала руки к груди и смотрела широко раскрытыми глазами, полными смеси ужаса и восхищения. Парень рядом с ней что-то бормотал своему соседу, и тот кивал, не отрывая взгляда от центра площадки. И за их спинами, в центре этого импровизированного ринга, была она. Каюки. Я замер на месте. Буквально. Мои ноги приросли к траве, а рука, всё ещё дрожавшая после нашего с Инумаки боя, застыла на полпути к перевязи с мечом. Я не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. Всё вокруг — крики, свист, шум толпы — словно отодвинулось куда-то далеко, на периферию сознания, а в центре осталась только она. На ней была та же одежда, что и на тренировке: простая серая футболка, мокрая от пота и прилипшая к телу, обрисовывающая каждый изгиб, каждую напряжённую мышцу. Чёрные шорты открывали длинные, сильные ноги с проступающими синяками — старыми, желтовато-зелёными, и новыми, багрово-лиловыми, которые она, казалось, вообще не замечала. На босых ступнях — пыль и мелкие царапины. Её красные волосы, собранные в небрежный хвост, растрепались во время боя, и несколько прядей прилипли к влажному лбу, к вискам, к шее, к уголкам губ. Она тяжело дышала — грудь вздымалась и опускалась часто, рвано, — но её глаза горели. Голубые, яркие, с этими серебристыми всполохами, которые сейчас не просто мерцали — они пылали. В них был огонь. Не тот, что я видел на тренировках, когда она учила меня и ворчала, но всё же сдерживалась. Нет. Этот огонь был другим. Холодным. Безжалостным. Опасным. Так горит молния за миг до того, как ударить в землю. Так горит небо перед грозой — когда тучи уже сгустились, а грома ещё нет, но ты знаешь: сейчас будет. А противников было двое. Оба — парни, которых я не знал. Старшекурсники, судя по нашивкам на тёмно-синей форме, которая сейчас была в пыли и крови. Один — коренастый, с коротко стриженными тёмными волосами, широкими плечами и мощной шеей. Он был похож на борца — приземистый, крепкий, с руками, привыкшими к тяжёлой работе. Его лицо уже пострадало: нос был разбит и неестественно свёрнут набок, из него текли две тонкие струйки крови, смешиваясь с потом и заливая рот и подбородок алым. Левый глаз заплыл и превратился в узкую щель, а на скуле расцветал огромный синяк. Но он всё ещё стоял. Его грудь вздымалась, а в здоровом глазу горела ярость — та самая, затуманенная болью и унижением, которая заставляет человека бросаться в бой снова и снова, даже когда шансов нет. Второй — повыше ростом, жилистый, с длинной челкой и неприятной ухмылкой, которая, впрочем, заметно поблёкла после того, как Каюки уложила его в первый раз. Его тёмные волосы были взъерошены, на подбородке красовалась свежая ссадина, а рубашка была разорвана на плече — видимо, она схватила его и рванула ткань, когда бросала. Он двигался осторожнее, чем его напарник, — видимо, уже усвоил, что недооценивать эту девушку не стоит. Они стояли по разные стороны от неё, пытаясь взять её в клещи. Один слева, другой справа. Классическая тактика: зажать, не дать уйти, атаковать одновременно с двух сторон. Они явно рассчитывали, что численное преимущество сыграет свою роль. Но Каюки не выглядела загнанной в угол. Она выглядела как хищник, который загнал в угол двух жертв и теперь решал, с кого начать. Коренастый атаковал первым. Он рванул вперёд — резко, отчаянно, выбросив кулак прямо ей в лицо. Это был мощный удар — прямой, тяжёлый, вложенный всем весом. Если бы он достиг цели, он сломал бы ей нос. Может быть, даже выбил бы зуб. Но Каюки не отступила. Она просто чуть сместила корпус — на какой-то неуловимый миллиметр, — и его кулак рассёк воздух в сантиметре от её скулы. Я видел, как прядь её волос колыхнулась от потока воздуха. А в следующую секунду её собственный кулак — маленький, костяшки сбиты, кожа содрана, — врезался прямо в его челюсть. Хруст. Глухой, тошнотворный, влажный хруст — такой звук издаёт ломающаяся кость, когда на неё обрушивается сила, которую она не может выдержать. Парень пошатнулся, его глаза — тот, что ещё видел, — закатились, обнажая белки. Изо рта брызнула слюна, смешанная с кровью. Он рухнул на асфальт, как подкошенный, — тяжело, всем весом, даже не попытавшись смягчить падение. Его затылок глухо стукнулся о землю, и он замер. Толпа взревела. — Давай, Каюки! — крикнул кто-то справа от меня, и его голос сорвался на восторженный визг. — Покажи им! Покажи этим слабакам! — Чёрт возьми, вы видели это?! — подхватил другой, хватая соседа за плечо. — Одним ударом! Она его вырубила одним ударом! Он весит в два раза больше неё! — Да она зверь! — крикнула та самая девушка с короткой стрижкой, и в её голосе был почти благоговейный ужас. — Настоящий зверь! Второй парень, жилистый, не стал ждать. Он решил, что момент подходящий — пока она отвлеклась на его напарника, пока её спина была повёрнута к нему. Он бросился вперёд — быстро, бесшумно, вытянув руки, чтобы схватить её сзади за плечи, скрутить, повалить. Его пальцы уже почти коснулись её футболки — я видел, как они скользнули по мокрой от пота ткани, — но в этот момент Каюки развернулась. Резко. Как пружина. Как змея, которая почувствовала опасность за долю секунды до удара. Её правая рука взметнулась вверх и перехватила его запястье в полёте — не блокировала, а именно поймала, сжала, зафиксировала. Я видел, как её пальцы сомкнулись — тонкие, но сильные, с обломанными ногтями и мозолями от рукояти катаны, — и как побелели костяшки парня, когда она вывернула его руку. Под неестественным углом. Против сустава. С хрустом, от которого у меня самого свело челюсть. Парень вскрикнул — коротко, сдавленно, от боли. Его лицо исказилось в гримасе, а колени подогнулись. Но Каюки не дала ему упасть. Она дёрнула его на себя — резко, используя его же инерцию, — и одновременно ударила ногой. Босая пятка врезалась ему в живот с глухим, влажным шлепком. Воздух вырвался из его лёгких с присвистом. Он отлетел назад — не упал, но отшатнулся на несколько шагов, хватаясь за живот и пытаясь вдохнуть. Она не дала ему передышки. Не дала ни секунды. Она шагнула вперёд — быстрый, неумолимый, хищный шаг, — и её тело развернулось, как туго скрученная пружина, которая наконец распрямилась. Её правая нога оторвалась от земли, описала широкую, сокрушительную дугу — и врезалась ему в лицо. Удар с разворота. Пятка попала прямо в скулу. Я услышал звук — не хруст даже, а что-то более глухое, более страшное. Звук кости, которая трескается от удара. Звук плоти, которая не выдерживает. Парень оторвался от земли. Буквально. Его ноги на мгновение потеряли контакт с асфальтом, а тело, ставшее вдруг невесомым, отлетело в сторону и рухнуло на землю — тяжело, беспомощно, как тряпичная кукла. Его затылок глухо стукнулся об асфальт, и он застонал — низко, протяжно, не в силах пошевелиться. Толпа зашумела громче. Их голоса слились в один сплошной гул, из которого вырывались только отдельные выкрики. — Жёстко! Слишком жёстко! — Она его просто... просто уничтожила! — Да! Да! Давай, Каюки! Добей его! Но первый парень, коренастый, уже поднимался. Его лицо было залито кровью — она текла из разбитого носа, из рассечённой брови, из разбитой губы. Его рубашка промокла насквозь и стала тёмно-бордовой. Один глаз всё ещё не видел, но второй горел яростью — той самой, затуманенной болью и унижением, которая заставляет человека бросаться в бой, даже когда разум кричит «хватит». Он поднялся на ноги — медленно, пошатываясь, — и бросился на неё снова. Без техники, без плана, без мысли. Просто дикий, отчаянный, животный рывок — как у раненого зверя, который знает, что умрёт, но хочет укусить напоследок. Каюки встретила его прямым ударом в лицо. Её кулак — маленький, сбитый, в крови — врезался ему в переносицу с такой силой, что я услышал хруст за несколько метров. Хруст ломающейся кости. Кровь брызнула во все стороны — на её футболку, на её лицо, на землю. Парень пошатнулся, но не упал — и тогда она ударила снова. Левой. В челюсть. Его голова дёрнулась в сторону, как у боксёрской груши. Третий удар — правой, в солнечное сплетение. Воздух вырвался из его лёгких с хриплым, сдавленным стоном. Четвёртый — снова в лицо, наотмашь, тыльной стороной ладони. Он упал на колени, хватая ртом воздух и шатаясь, а она стояла над ним, тяжело дыша, и её глаза горели тем самым холодным, безжалостным огнём. Она не остановилась. Её кулак снова взметнулся вверх — для пятого удара, для добивания, — но тут вперёд шагнула Маки. Она отделилась от ствола старого дуба, к которому прислонялась всё это время, и её голос — резкий, как удар хлыста, — разрезал воздух: — Каюки! По-моему, ты переусердствуешь. Хватит. Тратишь свою силу на эту ерунду. Они уже не встанут. Посмотри на них. Они готовы. Каюки замерла. Её кулак, занесённый для удара, застыл в воздухе. Она тяжело дышала, и её плечи вздымались и опускались. С кончиков пальцев срывались крошечные голубые искры — остатки её силы, которая рвалась наружу, — и гасли в воздухе, как умирающие светлячки. Она медленно обвела взглядом толпу — и я увидел, как люди отшатываются под этим взглядом. Парень, который только что выкрикивал «добей его», осёкся и сделал шаг назад. Девушка с короткой стрижкой прижала руки к груди и закусила губу. А потом её глаза встретились с моими. Я замер. Мгновение растянулось в вечность. В её глазах — голубых, ярких, всё ещё горящих этим страшным огнём, — я увидел что-то, чего не ожидал. Не ярость. Не злость. Не удовлетворение от победы. Что-то другое. Что-то похожее на... пустоту. На бездну. На отголосок той боли, которую она прятала так глубоко, что даже сама, наверное, забыла о ней. Но в бою — в такие моменты, когда она теряла контроль, — эта боль выходила наружу. А потом я заметил его. Рэн стоял в углу площадки, в тени старого дуба, и его губы были изогнуты в той самой кривой усмешке, которую я слишком хорошо знал. Он смотрел на Каюки с тем же выражением, что и всегда, — смесь восхищения, собственничества и чего-то ещё, тёмного, чему я не знал названия. Его серые глаза не отрывались от неё ни на секунду — даже когда она избивала тех парней, даже когда Маки окликнула её, даже когда она замерла с занесённым кулаком. Он смотрел. И его усмешка становилась всё шире. От этого взгляда у меня внутри что-то сжалось. Сильно. Болезненно. Так, что я почти забыл о дрожи в руках. Почти. «Что он здесь делает? Почему он смотрит на неё так? Как будто она... как будто она всё ещё его. Как будто он знает что-то, чего не знаю я. И она... она даже не замечает его. Она стоит там, посреди этого ада, который сама же и создала, и даже не видит, что он здесь. А он смотрит. И ждёт». Толпа постепенно затихала. Поверженные парни пытались подняться — один всё ещё сидел на коленях, хватая ртом воздух, второй лежал на спине и смотрел в темнеющее небо невидящим взглядом. Инумаки, стоявший рядом со мной, тихо произнёс: — Лосось. И в этом слове мне послышалось что-то новое. Не просто «я согласен» или «я заметил». Скорее — «вот видишь, какая она бывает». Или, может быть, «теперь ты понимаешь». Я не знал. Но от этого слова у меня по спине пробежал холодок. Панда, всё ещё стоявший со скрещенными лапами, покачал головой и тихо пробормотал: — И почему мне кажется, что это ещё не конец? Маки не ответила. Она просто смотрела на Каюки — долгим, изучающим взглядом, — и в её зелёных глазах за очками читалось что-то, что я не мог расшифровать. Беспокойство? Понимание? А может, и то, и другое. Каюки всё ещё стояла над поверженными. Её кулак, занесённый для пятого удара, медленно опустился — не расслабленно, а так, будто она заставила себя это сделать. С кончиков пальцев срывались последние голубые искры, и они гасли в воздухе одна за другой, как умирающие светлячки. Её дыхание всё ещё было тяжёлым, рваным, но огонь в глазах постепенно угасал, сменяясь чем-то другим. Усталостью. Или, может быть, разочарованием. Она сделала шаг назад — один, потом другой, — и её босые ступни бесшумно ступали по холодному асфальту. Толпа расступилась перед ней, как вода перед носом корабля. Никто не решался заговорить. Даже те, кто только что выкрикивал её имя, теперь молчали, глядя на неё с опаской. Маки отделилась от ствола старого дуба и шагнула ей навстречу. В её руке было небольшое полотенце — простое, белое, из тех, что всегда лежали в тренировочном зале. Она протянула его Каюки без слов, без вопросов, без единого намёка на жалость. Просто жест. Простой, будничный, почти сестринский. Каюки взяла полотенце. Её пальцы, всё ещё дрожавшие после напряжения боя, сжали ткань и принялись машинально вытирать руки — костяшки, ладони, запястья. Полотенце окрасилось красным. Кровь была не её — чужая, — но её это, кажется, не волновало. Она вытерла лицо — лоб, скулы, подбородок, — убирая капли пота и брызги, оставшиеся после ударов. Движения были резкими, почти сердитыми, будто она злилась не на противников, а на саму себя. А потом она заговорила. Её голос, всё ещё хриплый после боя, разнёсся над притихшей площадкой, и каждое слово падало, как камень в замёрзший пруд — тяжело, глухо, безжалостно. — Вы ещё слабаки. Слишком слабые. Все вы. — Она обвела взглядом поверженных парней, которые всё ещё пытались подняться, и в её глазах не было ни капли сочувствия. Только холод. Только презрение. — И вы не готовы к настоящим испытаниям. Совсем не готовы. Вас обоих уложила одна девушка — и вы после этого собираетесь называть себя магами? Парень с длинной челкой, сидевший на коленях и прижимавший руку к разбитому носу, попытался что-то сказать, но осёкся под её взглядом. Второй, всё ещё лежавший на спине, даже не пытался — просто смотрел в темнеющее небо и молчал. — Вам надо тренироваться, — продолжила Каюки, и её голос стал громче, твёрже, требовательнее. — Чёрт возьми, больше. Гораздо больше. Каждый день. До кровавых мозолей. До темноты в глазах. И даже не смейте говорить, что вы — одни из нас. Что вы маги. Что вы бойцы. Вы не бойцы. Вы просто... — она запнулась, подбирая слово, и нашла его: — Неудачники. Всё. Годжо был прав, когда говорил, что жалеет вас. Он слишком добр. Слишком мягок. А вам нужна жёсткость. Настоящие тренировки. Не эти ваши... игры. Последнее слово она буквально выплюнула — грубо, дерзко, с той самой интонацией, которая не оставляла шансов на возражение. Она бросила полотенце на землю — прямо в лужу крови и пота, — развернулась и пошла прочь. Её спина была прямой, плечи расправлены, а босые ступни ступали по асфальту уверенно, размеренно. Она ни разу не обернулась. Ни на поверженных парней, которые наконец начали подниматься, опираясь друг на друга. Ни на толпу, которая расступалась перед ней, как перед стихийным бедствием. Ни на Рэна, который всё ещё стоял в тени дуба и провожал её взглядом — долгим, изучающим, полным чего-то тёмного. Я смотрел ей вслед, и мои руки всё ещё дрожали. Её силуэт становился всё меньше и меньше, пока не скрылся за дверью главного корпуса. И только когда она исчезла, я наконец смог выдохнуть. Я даже не заметил, что всё это время не дышал. «Она... она назвала их неудачниками. Сказала, что они не готовы. Что они не маги. Что им нужно тренироваться больше. Гораздо больше. Это... это было жестоко. Но... но она говорила это так, будто знала, о чём говорит. Будто сама прошла через это. Будто когда-то ей тоже говорили эти слова — и она запомнила их навсегда». Я перевёл взгляд на Маки. Она всё ещё стояла на том же месте, скрестив руки на груди, и её зелёные глаза за очками смотрели туда, где только что скрылась Каюки. На её лице не было ни осуждения, ни удивления. Только понимание. Спокойное, уверенное понимание. — Ну, — раздался голос Панды, и я вздрогнул от неожиданности, — вот такие вот у нас иногда испытания. Присутствуют в рукопашном бою. С элементами драмы. И крови. Много крови. Я обернулся к нему. Он всё так же стоял со скрещенными лапами, но теперь на его морде было задумчивое выражение — не то чтобы серьёзное, но и не насмешливое. Что-то среднее. — Испытание? — переспросил я, и мой голос прозвучал тихо, почти недоверчиво. — Разве это можно назвать испытанием? Это было... это было похоже на избиение. На жестокое избиение. Она их просто... уничтожила. — Лосось, — тихо подтвердил Инумаки, и в его голосе — хриплом, надтреснутом, но всё ещё твёрдом — прозвучало что-то похожее на согласие. Или на констатацию факта. Маки поправила очки и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. — Ну, они сами решили, что достойны повысить свой уровень, — сказала она, и в её голосе не было ни капли сочувствия. — Сами вызвали её на бой. Сами настояли. Никто их не заставлял. Они думали, что справятся — двое против одной. Они ошиблись. И, видимо... — она бросила короткий взгляд на поверженных парней, которые наконец поднялись и теперь ковыляли прочь, поддерживая друг друга, — они не особо-то достойны нового уровня. — Тунец, — добавил Инумаки, и по его тону было ясно: он полностью согласен. Панда хмыкнул и почесал лапой за ухом. — Знаешь, Юта, у каждого из нас есть свой уровень, — сказал он, и его голос стал чуть более серьёзным. — У кого-то — второй. У кого-то — третий. И твой уровень, кстати, высокий. Очень высокий. Особый. Но пока ты его не доказал. Никому. Даже себе. Ну, как и они, собственно. — Он кивнул в сторону удаляющихся парней. — Хотя они хотя бы пытались. Пусть и глупо. Пусть и без шансов. Но пытались. А ты... ты всё ещё стоишь и смотришь. Я опустил глаза. Его слова ударили меня сильнее, чем любой кулак Каюки. Потому что они были правдой. Я всё ещё стоял и смотрел. Всегда смотрел. Всегда был на подхвате. Всегда был тем, кто наблюдает со стороны. «Я должен измениться. Должен стать сильнее. Не для того, чтобы повысить уровень. Не для того, чтобы доказать что-то Рэну или Маки или даже Каюки. Для себя. Чтобы перестать дрожать. Чтобы перестать бояться. Чтобы однажды выйти на этот ринг — и не упасть». Ветер трепал листья старого дуба, и цикады всё так же стрекотали в траве. Ночь опускалась на школу. А я всё стоял и смотрел на свои руки, которые никак не могли перестать дрожать. Но теперь в этой дрожи было что-то новое. Не только страх. Не только усталость. Что-то похожее на решимость.