Между двух огней

❗от лица автора❗ Они остались вдвоём. Школа опустела ещё днём — смех, голоса, торопливые шаги стихли, растворились в предвкушении праздника. Теперь в коридорах стояла та особенная, глубокая тишина, какая бывает только в местах, которые привыкли к шуму. Даже Годжо уехал — кажется, его интересовала сладкая вата, и он умчался в город с той же лёгкостью, с какой делал всё в этой жизни. Каюки стояла у окна в пустом кабинете на втором этаже. За стеклом, далеко-далеко, за тёмными силуэтами крыш, за кронами деревьев, мерцали огни фестиваля. Вспышки салютов расцветали в ночном небе — красные, золотые, синие — и гасли, оставляя после себя только дым и эхо далёких залпов. Музыка сюда не долетала, только свет. Мягкий, пульсирующий, чужой. Она не пошла. Просто не могла. Толпа — это слишком много эмоций. Слишком много касаний. Она чувствовала бы их кожей, даже не прикасаясь: чью-то радость, чью-то тоску, чьё-то одиночество, спрятанное за улыбкой. Всё это ударило бы в голову, как тысячи электрических разрядов одновременно. Не было сил. Совсем. Поэтому она осталась здесь. В тишине. В пустоте. У окна. Рядом стоял Юта. Она не просила его оставаться. Он сам. Просто не ушёл, когда все уехали. Просто встал рядом — на расстоянии вытянутой руки, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. Не электричество. Что-то другое. Что-то тёплое, живое, совершенно незнакомое. — Почему ты не пошёл? — спросила она, не оборачиваясь. Её голос звучал ровно, но в нём, где-то глубоко, пряталась усталость — та самая, что накапливается не за день, а за месяцы. Он помолчал. За окном рассыпался очередной салют — серебряный, похожий на звёздную пыль. Каюки видела его отражение в стекле: Юта стоял, чуть сутулясь, засунув руки в карманы, и смотрел не на салют, а на неё. Она заметила это краем глаза, но не подала виду. — Маки сказала, что это не мой праздник, — ответил он наконец. Его голос был тихим, неуверенным, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Что я либо кого-нибудь покалечу случайно, либо просто буду стоять в углу и портить всем настроение своим лицом. Сказала, что мне лучше остаться здесь и не создавать никому проблем. Он помолчал. Каюки видела, как в отражении он опустил голову ещё ниже. — Наверное, она права. Может, это и правда не моё место. Может, я вообще зря сюда пришёл. Каюки медленно повернулась. Теперь она смотрела на него по-настоящему, а не через отражение. Её глаза — голубые, с вечными электрическими прожилками — встретились с его тёмными, глубокими, полными той особенной боли, которую она так хорошо знала. — Ты правда так думаешь? Он не ответил. В лунном свете его лицо казалось бледнее обычного, а тени под глазами — глубже. Она замечала эти тени каждый день. Они становились темнее после каждой тренировки, после каждой миссии, после каждого раза, когда Маки бросала ему в лицо очередную жёсткую правду, а он просто молча кивал и отходил в сторону, ни слова не говоря в ответ. — На тренировках я самый худший, — сказал он наконец, и его голос был наполнен такой искренней, неподдельной горечью, что у Каюки что-то сжалось внутри. — Все уже освоили базовые техники, а я до сих пор не могу контролировать даже простой поток энергии. Она либо не идёт вообще, либо вырывается так, что я чуть не разрушаю половину зала. Маки орёт на меня каждый раз. Инумаки качает головой. Панда... Панда просто вздыхает, и это, наверное, хуже всего. Он замолчал, сжимая и разжимая кулаки. Каюки видела, как побелели костяшки его пальцев, как напряглись жилы на запястьях. Она смотрела на его руки и думала о том, сколько раз эти руки пытались сделать то, что не получалось. Сколько раз они сжимали катану, которая не слушалась. Сколько раз они бессильно опускались вдоль тела, когда очередная техника срывалась. — На испытаниях то же самое, — продолжил он, и его голос стал ещё тише, будто каждое слово приходилось выталкивать силой. — Меня всегда спасают. Ты спасаешь. Маки спасает. Даже Панда однажды закрыл меня собой от удара, а потом неделю хромал. Я не могу ничего сделать сам. Я просто... обуза. Он поднял на неё глаза, и в них было столько отчаяния, что Каюки почувствовала, как её собственное сердце пропустило удар. — Ты не понимаешь, — сказал он, качая головой. — Ты сильная. Ты можешь призвать молнию. Ты можешь остановить время. Ты... — он осёкся, подбирая слова, и его голос дрогнул. — Ты столько раз спасала меня на миссиях. Я считал. Трижды. Трижды ты закрывала меня, пока я не мог даже ударить в ответ. О чём мы вообще говорим? Я бесполезен. За окном снова вспыхнул салют — зелёный, потом фиолетовый, — но ни он, ни она уже не смотрели на огни. Весь мир сузился до этого маленького тёмного кабинета, до лунного света на полу, до двух фигур у окна. Каюки молчала. Она прислонилась спиной к подоконнику и скрестила руки на груди. На её лице не было жалости — она знала, что жалость сейчас только сделает больнее. Вместо этого в её глазах было что-то другое — глубокое, почти болезненное понимание. Понимание человека, который сам прошёл через это. — Ты думаешь, у меня всегда всё получается? — спросила она негромко, и её голос прозвучал мягче, чем обычно. Юта моргнул. Он явно не ожидал такого вопроса. — Ты... ты же... — Что я? — она развела руками, и с кончиков её пальцев сорвались голубые искры, тут же погасшие в воздухе, рассыпавшись крошечными звёздочками. — Ты думаешь, я родилась с этим? Думаешь, я всегда знала, как управлять молнией? Думаешь, мне легко? Он молчал. Она видела, как в его глазах что-то изменилось — недоверие, смешанное с осторожной надеждой. — Пару недель назад. Тренировка. Отработка защитных техник. Я должна была поставить щит — понимаешь, простой электрический барьер, ничего сложного. Но я... я неправильно рассчитала поток. Совсем. Вместо щита я выбросила весь заряд в землю. А рядом стоял Панда. Юта замер. Она видела, как расширились его зрачки. — Разряд прошёл через его лапу. Он упал. И просто лежал — час, Юта. Целый час. — Её голос дрогнул, и она на секунду закрыла глаза. — Я сидела рядом и считала его дыхание. Пятнадцать вдохов в минуту. Девятьсот вдохов за час. Я считала каждый, потому что боялась, что следующий не наступит. Она замолчала. В кабинете было так тихо, что слышно было, как где-то далеко, за стенами школы, стрекочут сверчки. Её пальцы, лежавшие на подоконнике, слегка подрагивали, и между ними пробегали крошечные голубые разряды. — Я думала, что убила его, — прошептала она. — Думала, что вот так — просто, глупо, на обычной тренировке — я убила друга. Из-за того, что не смогла справиться с собственной силой. Она подняла на него глаза, и в них блестели слёзы — не пролитые, но очень близко. — Но он же... он жив, — тихо сказал Юта. Его голос прозвучал хрипло, будто он сам с трудом сдерживал эмоции. — Жив, — кивнула она. — И знаешь, что он сказал, когда очнулся? «Это было довольно весело. У меня до сих пор всё искрит внутри». — Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Представляешь? Час пролежал парализованным, а потом сказал, что это весело. Юта тихо фыркнул, и на секунду напряжение между ними ослабло. — Он странный. — Он панда, — поправила Каюки, и уголки её губ дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке. — Но дело не в Панде. Дело в том, что я тоже не всё контролирую. Моя молния — она пугает меня, Юта. Иногда я просыпаюсь ночью, а простыни дымятся. Иногда я боюсь коснуться человека. Иногда я не понимаю, что мне делать с этой силой. Она выходит из-под контроля — и я ничего не могу с этим поделать. Она перевела дыхание. За окном что-то вспыхнуло — но она даже не повернула головы. Её взгляд был прикован к нему. — Ты думаешь, что ты один такой. Что ты один не справляешься. Но я тоже не справляюсь, Юта. Каждый день. Просто я научилась это скрывать. Он смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. В лунном свете её красные волосы казались почти алыми — как осенние листья, как закатное небо перед грозой, как тлеющие угли. Голубые искры пробегали по прядям и гасли, не долетая до плеч, и это было завораживающе красиво. Он поймал себя на мысли, что мог бы смотреть на неё вечно. — Ты не знаешь, зачем я пришла сюда, — сказала она вдруг, и её голос изменился. Стал тише. Глубже. В нём появилась та особая, тяжёлая интонация, какая бывает у людей, которые собираются сказать что-то очень важное. — На самом деле. Юта замер. Его сердце пропустило удар. — Я пришла сюда не для того, чтобы стать великим магом. Не для того, чтобы защищать людей. Не для того, чтобы служить школе или клану. Она подняла глаза. В них, помимо голубых искр, появилось что-то ещё. Что-то влажное, дрожащее, давно спрятанное. Что-то, что она никогда никому не показывала. — Я пришла сюда, чтобы научиться убивать проклятия. Одно конкретное проклятие. То, которое убило моих родителей. Тишина, наступившая после этих слов, была такой тяжёлой, что, казалось, её можно было потрогать. Даже салюты за окном стихли. Даже ветер перестал дуть. Только луна светила — холодная, равнодушная, далёкая. — Мне было пятнадцать, — сказала она тихо, и её голос дрогнул. — Всего пятнадцать. Я жила дома, с родителями. У нас было всё хорошо. Обычная семья, обычный дом у реки. Папа работал, мама... мама пекла лучший хлеб в округе. Она замолчала, собираясь с силами. Юта видел, как напряглись её плечи, как пальцы сильнее сжали край подоконника, как побелели костяшки. Он хотел что-то сказать, но понял, что не знает слов, которые могли бы помочь. — Это случилось ночью, — продолжила она. — Я проснулась от холода — неестественного, не осеннего. Проснулась и увидела его. Оно стояло посреди комнаты. Сущность... оно не было похоже ни на одно проклятие, которое я видела до этого. Оно меняло формы. Сначала было похоже на человека. Потом — на тень. Потом — на что-то бесформенное, текучее, как дым. У него не было лица, но были глаза. Чёрные. Пустые. Они смотрели прямо на меня. По её щеке скатилась слеза. Одна-единственная. Она сверкнула в лунном свете, как крошечный бриллиант, и упала на подоконник. — Отец вбежал в комнату первым. Он даже не был магом. Просто человек. Просто мой папа. Он встал между мной и этой тварью. А мама... мама закрыла меня собой. Её голос сорвался. Она замолчала, пытаясь справиться с эмоциями. Юта видел, как дрожат её губы, как она кусает их, чтобы не разрыдаться. — Они оба погибли, — прошептала она. — Быстро. Я даже не успела ничего сделать. Я просто стояла и смотрела. Как ты. Как ты тогда. Просто стояла и смотрела, пока мои родители умирали. Она подняла на него глаза — полные слёз, полные боли, полные чего-то такого, что невозможно было выразить словами. — А потом оно повернулось ко мне. Я видела его глаза, Юта. У него не было лица — только тьма. Но у него были глаза. Чёрные. Пустые. Оно смотрело на меня, и я знала: оно хочет убить меня. Оно хотело закончить. Чтобы никого не осталось. Чтобы вся моя семья исчезла в одну ночь. Она замолчала. В кабинете было так тихо, что Юта слышал, как бьётся его собственное сердце — быстро, неровно, гулко. Он чувствовал, как к горлу подступает ком. — Но Годжо успел, — сказала она, и в её голосе появилась странная смесь благодарности и боли. — Он появился из ниоткуда. Я не знаю, как он нашёл нас. Не знаю, почему он вообще там оказался. Но он пришёл. И он почти убил его. Почти. Но проклятие... оно успело скрыться. Ушло. Исчезло. Она вытерла слёзы — резко, зло, будто сердилась на себя за эту слабость. Но слёзы всё равно текли, и она ничего не могла с этим поделать. — Годжо спас меня. Вытащил из этого дома, из этого кошмара. Привёз сюда. Сказал: «Я научу тебя. Ты сможешь. Ты станешь сильной». И я... я ухватилась за это. За единственное, что у меня осталось. За месть. Она посмотрела Юте прямо в глаза. — У меня была лишь одна цель. Одна-единственная. Убивать. Убивать этих тварей. Убивать эту тьму. Отыскать то самое проклятие — то, которое отняло у меня всё, — и уничтожить его. Стереть. Чтобы от него ничего не осталось. Её голос сорвался на шёпот. — Я уже здесь учусь, наверное, семь месяцев. Может, шесть. И, чёрт возьми... легче никак не становится. С того, что произошло, с каждым днём всё труднее. Труднее забыть. Труднее не думать. Труднее просыпаться по утрам и делать вид, что я в порядке. Я думала, что станет легче. Думала, что время лечит. Но оно не лечит. Оно просто... тянется. Она опустила голову. Её плечи дрожали. — Иногда мне кажется, что я никогда не смогу это забыть. Никогда не смогу перестать видеть их лица. Слышать их голоса. Чувствовать этот холод. Иногда мне кажется, что я сама — просто ходячий сгусток ненависти и боли, и ничего больше. Она замолчала. Потом подняла голову и посмотрела на него. — Я никогда никому не рассказывала этого. Даже Маки не знает. Ты первый, кому я это рассказала. Первый. — Почему я? — прошептал Юта. Его голос прозвучал так тихо, что она едва расслышала. Она долго смотрела на него. В лунном свете её лицо казалось почти неземным — бледная кожа, красные волосы, голубые искры в глазах. Она была красива. Не просто красива — она была настоящей. Живой. С этой болью, с этими слезами, с этими искрами. — Потому что ты понимаешь, — сказала она наконец. — Потому что ты тоже знаешь, что такое терять. Потому что ты... Она запнулась. Слова застряли в горле. Она не знала, что сказать. Не знала, как объяснить то, что чувствовала. То, почему из всех людей в этой школе она рассказала свою тайну именно ему — мальчику, которого знала всего ничего, который сам едва держался на ногах, который... — Потому что я убийца. Его голос прозвучал глухо и страшно. Так, будто он признавался в чём-то, что носил в себе годами. Так, будто каждое слово давалось ему с кровью. Каюки замерла. Её глаза расширились. — Что? Юта поднял на неё глаза. В них больше не было ни страха, ни стыда. Только пустота. Та самая пустота, которую она видела в глазах проклятий. И от этого ей стало по-настоящему страшно. — Я убийца, Каюки, — повторил он. — Ты говоришь, что я понимаю тебя. Да, понимаю. Потому что я тоже убивал. — Юта, о чём ты... — Из-за меня умерли люди, — перебил он. Его голос задрожал, но он продолжал. — Сотни людей. Ты даже не представляешь. Ты думаешь, я просто слабый? Думаешь, я просто не могу контролировать силу? Нет. Я опасен. Я чудовище. Он замолчал, и его плечи затряслись. Каюки видела, как по его щеке скатилась слеза — первая, за ней вторая. — Тогда, в школе... когда Рика впервые вырвалась... я ничего не смог сделать. Вообще ничего. Я просто стоял и смотрел. Стоял и рыдал, как какой-то трус, пока она... пока она убивала их. Всех. Тех, кто был там. Тех, кто издевался надо мной. Тех, кто просто оказался рядом. Он поднял на неё глаза — полные слёз, полные такой невыносимой вины, что у Каюки сжалось сердце. — Я не хотел этого. Я не приказывал ей. Я просто... я просто не смог её остановить. Она просто вырвалась. Просто вырвалась и убила их всех. А я стоял там. Рыдал. И ничего не делал. Он закрыл лицо руками. — Так что ты не говори мне, что я не виноват. Не говори мне, что я справлюсь. Не говори мне, что я хороший. Потому что это не так. Я убийца. И я ничего не могу с этим сделать. Ничего. Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Даже салюты за окном, казалось, стихли. Даже ветер перестал дуть. Только луна светила — холодная, равнодушная, далёкая. И в этой тишине они стояли друг напротив друга — двое людей, раздавленных собственным прошлым. Каюки смотрела на него. На этого мальчика, который носил в себе чудовище и винил себя за это каждый день, каждый час, каждую минуту. На этого мальчика, который считал себя убийцей. На этого мальчика, который сейчас плакал, закрыв лицо руками, и не мог остановиться. И она видела: он верил в это. Верил каждой клеткой своего существования. — Эй, — сказала она тихо. Так тихо, что он мог бы не услышать, если бы они не стояли так близко. — Эй, ты чего? Он не ответил. Его плечи дрожали, и из-под ладоней вырывались сдавленные, полные боли звуки. — Посмотри на меня, — сказала она. Он не поднял головы. Его тело напряглось, будто он ожидал удара. Будто он ждал, что она сейчас скажет что-то ужасное, развернётся и уйдёт, как уходили все. — Юта, — её голос стал мягче, теплее, — посмотри на меня. Пожалуйста. Она сделала шаг к нему. Ещё один. Теперь они стояли так близко, что она могла чувствовать тепло его тела — то самое обыкновенное человеческое тепло, которое она так редко ощущала от других. От неё обычно шарахались, боясь, что она ударит током. А он стоял. И не отходил. Она протянула руку. Медленно. Очень медленно. Так, как подходят к раненому зверю. Так, как подходят к тому, кого боишься спугнуть. Так, как она сама хотела бы, чтобы подходили к ней — но никто никогда не подходил. Её пальцы коснулись его щеки. Не подбородка. Не ладони. Щеки — тёплой, мокрой от слёз, невероятно уязвимой. Юта вздрогнул. Это была странная, мгновенная реакция — его тело дёрнулось, будто через него прошёл разряд. Будто он ожидал, что её прикосновение будет ударом. Будто он не верил, что кто-то может коснуться его вот так — не для того, чтобы ударить, не для того, чтобы оттолкнуть, а для того, чтобы... что? Он замер. Перестал дышать. Её ладонь лежала на его щеке — невесомая, тёплая, дрожащая. Он чувствовал, как кончики её пальцев касаются его кожи, и это было так неожиданно, так странно, так... невыносимо нежно, что у него перехватило дыхание. Он не мог пошевелиться. Не мог ничего сказать. Просто стоял, замерев, как испуганный зверь, и смотрел на неё широко раскрытыми, влажными от слёз глазами. Никто никогда не касался его так. Никто. И меньше всего он ожидал этого от неё — от девушки, которая могла призвать молнию с неба, которая носила в себе электричество, которая сама боялась прикосновений. Но она коснулась. Его. — Я не это имела в виду, — прошептала она, и её голос дрожал — то ли от напряжения, то ли от чего-то ещё. — Ты не понял. Я не хотела... я не говорила, что ты... Она замолчала, подбирая слова. Её большой палец скользнул по его скуле, стирая слезу. Движение было лёгким, почти невесомым, но Юта почувствовал его всем телом. — Я говорила, что ты понимаешь меня, — продолжила она. — Понимаешь, что такое терять. Что такое боль. Что такое вина. Я не говорила, что ты убийца. Я никогда так не думала. — Но я... — его голос сорвался. — Ты не убийца, — сказала она твёрдо. — Ты человек, который потерял контроль над силой, которую не просил. Ты человек, который стоит здесь и плачет, потому что ему не всё равно. Настоящему убийце было бы всё равно, Юта. А тебе — нет. Он смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. В её глазах — голубых, с электрическими прожилками — не было ни страха, ни осуждения. Только что-то другое. Что-то, чему он не знал названия. Их лица были так близко. Когда это произошло? Они не заметили. Наверное, она подалась вперёд, когда коснулась его щеки. Наверное, он чуть наклонил голову, когда перестал прятать лицо. Они не знали. Это вышло само. Просто в какой-то момент расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров, и теперь они стояли — глаза в глаза, дыхание к дыханию. Она могла сосчитать его ресницы. Видела, как дрожит его нижняя губа. Видела, как блестят дорожки от слёз на его щеках. Видела, как в его тёмных глазах что-то меняется — уходит страх, уходит стыд, а на их месте появляется что-то новое. Что-то осторожное, как первый росток весной. Видел, как бьётся голубая жилка у неё на виске — электрический пульс, который никогда не затихал. Видел, как мерцают искры в её волосах. Видел, как она прикусила губу — нервно, неуверенно, будто сама не знала, что делает. Он чувствовал запах озона. Горьковатый, свежий, как воздух после грозы. Он уже привык к этому запаху. Он ассоциировался у него с ней. С её присутствием. С её силой. С тем, что она рядом. Она чувствовала тепло его кожи под своей ладонью. Обыкновенное человеческое тепло — без разрядов, без искр, без электричества. Просто тепло. И от этого тепла у неё что-то переворачивалось внутри. Что-то, чему она не знала названия. Что-то, чего она никогда не чувствовала раньше. Они не двигались. Просто стояли и смотрели друг на друга. За окном гремели салюты, но они их не слышали. В коридорах гулял ветер, но они его не замечали. Луна медленно ползла по небу, но время для них остановилось. Она всё ещё держала ладонь на его щеке. Он всё ещё не мог пошевелиться. И в этой тишине, в этом лунном свете, в этом странном, невозможном напряжении между ними родилось что-то новое. Что-то хрупкое. Что-то невысказанное. Что-то, для чего ещё не было слов. Химия. Так это называется? Или судьба? Или просто два разбитых человека, которые случайно нашли друг друга в пустой школе, пока все остальные веселились на празднике? Они не знали. Но они стояли и смотрели друг на друга. И никто из них не отступал. — Ты не один, Юта, — прошептала она наконец. Её голос был тихим, как дуновение ветра. — Я здесь. Я не уйду. Я не испугаюсь. Слышишь? Он слышал. Каждое слово. Каждый вздох. Каждый удар её сердца — или это его собственное сердце колотилось так громко? — Я... — он запнулся. — Я не знаю, что сказать. — Ничего не говори, — она слабо улыбнулась — та самая улыбка, от которой у него всегда теплело внутри. — Просто... просто будь здесь. ************************************** Они не поняли, кто двинулся первым. Это произошло неосознанно — как рефлекс, как вдох, как удар сердца. Просто пространство между ними вдруг начало сокращаться, сжиматься, исчезать — и никто из них не остановил этого. Мир вокруг перестал существовать. Салюты за окном замерли, рассыпавшись в небе застывшими искрами. Лунный свет загустел, превратился в серебряную воду, в которой они оба тонули. Даже воздух, казалось, остановился — перестал двигаться, перестал звенеть от напряжения. Только они двое. Только этот момент. Их лица были в миллиметре друг от друга. Каюки видела его глаза так близко, как никогда раньше. Тёмные, бездонные, всё ещё влажные от невыплаканных слёз. В них отражались голубые искры её собственных глаз — электричество, которое она не могла контролировать до конца, но которое сейчас, в этот миг, вело себя удивительно тихо. Будто даже её сила понимала: этот момент — особенный. Этот момент нельзя разрушать. Юта видел её глаза так близко, что мог различить каждую прожилку на радужке. Голубые, как небо перед грозой, они смотрели на него не с жалостью, не с осуждением — с чем-то совершенно другим. С тем, от чего у него перехватывало дыхание и останавливалось сердце. Он нервничал. Безумно. Катастрофически. Его сердце колотилось где-то в горле, а может, и вовсе выпрыгнуло наружу и теперь билось на полу между ними. Его ладони вспотели. Пальцы дрожали, как осиновые листья на ветру. Он не знал, куда деть руки. Совершенно не знал. Они висели в воздухе — беспомощные, неуклюжие, — и он то сжимал их в кулаки, то разжимал, то снова сжимал, потому что ему казалось, что если он их не займёт чем-нибудь, они сделают что-то глупое. Например, коснутся её лица. А он не был уверен, что имеет на это право. Он вообще ни в чём не был уверен. Он никогда раньше не целовал девушек. Никогда. У него не было опыта. Не было знаний. Не было ни малейшего представления о том, что нужно делать в такой момент. Он видел это только в фильмах — там герои красиво обнимали героинь, притягивали к себе, целовали так, будто делали это сотни раз. Но он не был героем. Он был Ютой Оккоцу — парнем, который не мог контролировать собственную силу, который боялся собственной тени, который до сих пор считал себя убийцей. Какое право он имел целовать её? Какое право имел вообще находиться так близко? Но она не отстранялась. Она смотрела на него. Ждала. Её глаза — голубые, как грозовое небо, — были полны того самого невысказанного, что висело между ними весь вечер. И тогда он решился. Просто закрыл глаза. Просто перестал думать. Просто позволил себе сделать то, чего хотел больше всего на свете. Он двинулся вперёд. Это было крошечное движение — на какой-то миллиметр, на какой-то сантиметр. Но оно потребовало от него всей храбрости, которая у него была. Всей. До последней капли. Он чувствовал, как дрожат его губы. Чувствовал, как кровь стучит в висках. Чувствовал, как его душа — та самая, которую он считал проклятой, — тянется к ней, как умирающий от жажды тянется к воде. Его губы коснулись её губ. Невесомо. Едва ощутимо. Как падает на воду первый осенний лист — без всплеска, без звука, лишь лёгкая рябь расходится кругами. Одна секунда. Мир замер. Её губы были тёплыми. Мягкими. Чуть влажными от слёз, которые она так и не вытерла до конца. Он чувствовал их — чувствовал её — так остро, так невероятно близко, что всё внутри него сжалось в тугой узел. Его глаза были всё ещё открыты — он забыл закрыть их, он вообще забыл, как дышать. Он видел её ресницы — они дрожали. Видел как искры в её глазах — они мерцали тихо, умиротворённо, как далёкие звёзды. Видел своё отражение в её зрачках — маленькое, потерянное, но почему-то больше не испуганное. Две секунды. Каюки не дышала. Её разум опустел. Не было ни мыслей, ни страхов, ни воспоминаний о прошлом. Только он. Только это прикосновение. Только его губы — осторожные, неуверенные, дрожащие, нежные. Она чувствовала, как по её телу разливается тепло — не электрическое, не жгучее. Человеческое. Живое. То, которого она была лишена так долго, что забыла, какое оно. Три секунды. Его руки всё ещё висели в воздухе. Он не знал, куда их деть. Положить ей на плечи? Обнять за талию? Коснуться лица? Он не знал. Он боялся. Боялся, что любое движение разрушит этот момент. Боялся, что она исчезнет, рассыплется, окажется сном. Боялся, что она оттолкнёт его, когда поймёт, что он делает. Но она не оттолкнула. Вместо этого её рука, лежавшая на его плече, дрогнула. Пальцы сжали ткань его рубашки — не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал. «Останься. Не уходи. Будь здесь». Четыре секунды. Он почувствовал. Его ладонь, всё ещё висевшая в воздухе, наконец коснулась её лица. Медленно. Неуверенно. Его пальцы дрожали — они всегда дрожали, когда он нервничал, а сейчас он нервничал так, как никогда в жизни. Они коснулись её скулы — той самой, по которой всего несколько минут назад текли слёзы. Кожа была тёплой. Гладкой. Живой. И от этого прикосновения у него внутри что-то перевернулось. Ни одной искры. Только тепло. Пять секунд. Она подалась вперёд — совсем чуть-чуть, — и ответила на поцелуй. Так же невесомо. Так же осторожно. Так же дрожа. Её губы дрогнули, прижимаясь к его губам, и в этом движении было всё, что она не могла сказать словами: благодарность за то, что он остался; нежность, которую она так долго прятала; надежда на то, что они справятся — вместе, вдвоём, несмотря ни на что. «Ты не один. Я здесь. Я не уйду. Я никогда не уйду». Шесть секунд. Юта чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он не знал, что делать дальше. Не знал, правильно ли это. Не знал, как долго может длиться такой момент. Но это было не важно. Важно было только то, что она здесь. Что она не исчезла. Что она коснулась его в ответ. Что она — она, Каюки, невероятная, сильная, прекрасная — целует его в ответ. Его рука, лежавшая на её щеке, чуть сместилась — пальцы скользнули по коже, зарылись в её волосы у виска. Красные пряди, мягкие и тёплые, обвили его пальцы. Он почувствовал, как она вздрогнула от этого прикосновения — но не отстранилась. Наоборот, придвинулась ближе. Их носы соприкоснулись. Их дыхание смешалось. Их сердца бились в одном ритме — быстром, неровном, но едином. Семь секунд. Весь мир сузился до них двоих. Не было ни школы, ни фестиваля, ни проклятий, ни Рики — ничего. Только он. Только она. Только это невозможное, невероятное, украденное у судьбы мгновение, которое принадлежало только им. Восемь секунд. А потом мир взорвался. Нет — он не просто взорвался. Он раскололся. Разлетелся на тысячи осколков, как стекло, в которое ударили молотом. Громкий, оглушительный, нечеловеческий ВИЗГ разорвал тишину — ту самую тишину, которая ещё секунду назад была наполнена только их дыханием, только их сердцами, только этим невозможным, хрупким, украденным у судьбы мгновением. Звук был такой силы, что задребезжали стёкла в уцелевших окнах. С потолка посыпалась штукатурка. Где-то вдалеке, в городе, наверное, люди вздрогнули и оглянулись, не понимая, что это было. Но здесь, в пустом кабинете, этот крик ударил по ним двоим — по Юте и Каюки, — как взрывная волна. Они отдёрнулись друг от друга. Резко. Инстинктивно. Её глаза расширились — голубые, с электрическими прожилками, они вспыхнули ярче, чем обычно, будто её сила сама попыталась защитить её от того, что надвигалось. Его сердце пропустило удар — а потом забилось с утроенной скоростью, гулко, болезненно, где-то в горле. Он знал этот крик. О, боже, он знал этот крик. — Нет... — прошептал он, и его голос был едва слышен. — Нет, нет, нет, пожалуйста, только не сейчас... Но было поздно. Стена позади Каюки пошла трещинами. Сначала — тонкая, как волос, линия. Потом — ещё одна. И ещё. И ещё. Трещины расползались по дереву и штукатурке с отвратительным, скрежещущим звуком, от которого кровь стыла в жилах. Они ветвились, как молнии, как вены, как корни какого-то чудовищного дерева, которое прорывалось изнутри. Из трещин хлынул белый свет. Холодный. Призрачный. Мертвенный. Он пульсировал в такт с криком, разрастался, заполнял комнату, и от него веяло таким холодом, что дыхание превращалось в пар. А потом ОНА появилась. Рика. Сначала — очертания. Огромная белая фигура, проступающая сквозь стену, как утопленница сквозь толщу воды. Потом — лицо. Искажённое, перекошенное, с пустыми глазами, в которых не было ни зрачков, ни радужки — только бесконечная, ледяная, всепоглощающая ярость. Потом — руки. Длинные, неестественно тонкие, с пальцами, похожими на когти, которые впивались в края пролома и разрывали дерево в щепки. — НЕТ! НЕ ПОЗВОЛЮ! МОЁ! НЕ ТРОГАТЬ! НЕ ЗАБИРАТЬ! Её голос — если это можно было назвать голосом — звучал отовсюду. Из стен. Из пола. Из воздуха. Из самой реальности, которая трещала по швам. Он вибрировал, резонировал, бил по ушам так, что хотелось зажать их руками. Он был полон боли. Полон ревности. Полон собственнической, безумной, всепоглощающей любви, которая не умела быть ничем, кроме проклятия. Юта стоял, оцепенев от ужаса. Его лицо побелело, как мел. Его руки, только что державшие её лицо, безвольно повисли вдоль тела. Он знал, что сейчас произойдёт. Знал этот взгляд. Знал этот голос. Знал, чем это заканчивается — всегда заканчивается одним и тем же. Но не с ней. Только не с ней. Пожалуйста, господи, только не с ней. — Рика... — его голос дрожал, срывался, ломался. — Рика, нет... Пожалуйста... Прошу тебя... Не надо... Он шагнул вперёд. Его ноги были ватными, непослушными, но он заставил их двигаться. Он встал между Рикой и Каюки — заслонил её собой, раскинув руки в стороны, как живой щит. — Рика, послушай меня! — его голос звенел от отчаяния. — Она не враг! Она мой друг! Она... она хорошая! Она помогала мне! Она была рядом, когда мне было плохо! Пожалуйста, Рика, прошу тебя, не трогай её! Но Рика его не слышала. Она вообще ничего не слышала, кроме собственной ярости, которая клокотала в ней, как раскалённая лава. Её пустые глаза смотрели не на Юту. Они смотрели сквозь него — на Каюки. На ту, что посмела коснуться ЕЁ Юты. На ту, что стояла слишком близко. На ту, что целовала его. — МОЁ!!! С этим криком Рика рванулась вперёд. — НЕТ! — Юта бросился наперерез, выставив руки, пытаясь остановить её, заслонить, заблокировать — хоть что-нибудь. Но Рика просто отмахнулась от него. Огромная белая рука метнулась в сторону — и ударила его в грудь. Не сильно. Не чтобы убить. Просто чтобы убрать с дороги. Просто чтобы он не мешал. Но даже этого хватило. Юта почувствовал, как его тело отрывается от пола, как воздух выбивает из лёгких, как мир переворачивается перед глазами. Он врезался спиной в противоположную стену — ту самую, у которой они только что стояли вдвоём, — и сполз по ней на пол, хватая ртом воздух. Боль была оглушительной. Перед глазами плыли круги. Рёбра пронзило острой вспышкой — кажется, что-то треснуло. Но он не думал о себе. Он думал только о ней. — РИКА, НЕТ! — закричал он, пытаясь подняться, цепляясь за стену, за обломки, за что угодно. — ОСТАНОВИСЬ! Он видел всё. Видел, как Каюки попыталась отскочить — её пальцы дёрнулись к поясу, где висела Токи-гирэ, но не успели сомкнуться на рукояти. Видел, как электрические искры вспыхнули вокруг неё — её сила пыталась защитить её, но Рика была быстрее. Намного быстрее. Огромная белая лапа метнулась вперёд — и сомкнулась на горле Каюки. — НЕТ!!! Юта закричал так, что его голос сорвался в хрип. Он рванулся вперёд, упал на колени, пополз, царапая пальцы о щепки, о битое стекло, о что угодно — только бы добраться до неё. Только бы успеть. Только бы остановить это. Но он не успел. Никто бы не успел. Рика сжала пальцы. Каюки захрипела — страшный, булькающий звук вырвался из её горла. Её глаза расширились от шока, от боли, от ужаса. Руки инстинктивно вцепились в белую лапу, пытаясь разжать мёртвую хватку, но это было бесполезно. Всё равно что пытаться голыми руками разорвать стальной трос. Ногти ломались о призрачную плоть. С кончиков пальцев срывались искры — её сила пыталась ударить, парализовать, оттолкнуть, — но Рика даже не замечала этого. Для неё электричество было не страшнее комариного укуса. — ПОСМЕЛА... — голос Рики был низким, утробным, полным такой чистой, незамутнённой ненависти, что воздух вокруг них заледенел. — ПОСМЕЛА ТРОНУТЬ МОЁ... ПОСМЕЛА ПРИКОСНУТЬСЯ... ПОСМЕЛА... — Рика, отпусти её! — Юта полз. Он был уже в нескольких метрах. Его руки были в крови, колени — в ссадинах, но он не чувствовал боли. Он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающего, леденящего ужаса. — Пожалуйста, Рика, я прошу тебя! Она ничего не сделала! Это я! Это всё я! Только отпусти её! ПОЖАЛУЙСТА! Рика повернула голову. Медленно. Жутко. Её пустые глаза встретились с его глазами. — ТЫ МОЙ, — сказала она, и её голос был тихим, почти ласковым, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — НАВСЕГДА. НИКТО НЕ ЗАБЕРЁТ. НИКТО. А потом она рванулась вперёд. Не разворачиваясь. Не останавливаясь. Она просто понеслась прямо, увлекая за собой Каюки. Держа её за горло. Как тряпичную куклу. Как сломанную игрушку. — НЕТ! НЕТ! Юта попытался вскочить, но его ноги подкосились. Он рухнул на колени, протягивая руки — беспомощный, жалкий, отчаянный жест. Его пальцы коснулись лишь воздуха. Лишь пыли, поднявшейся от пролома. Лишь холода, оставшегося после Рики. Каюки не могла закричать. Не могла вдохнуть. Её лёгкие горели. Горло сжималось всё сильнее. Она видела Юту — его лицо, искажённое ужасом, его руки, тянущиеся к ней, его губы, кричащие её имя, — и это было последнее, что она видела, прежде чем мир превратился в мелькание. Стена. Удар. Её тело впечаталось в кирпичи с такой силой, что кости затрещали. Острые обломки разодрали спину, плечи, затылок. Кровь брызнула на белую фигуру Рики, на пол, на стены. Девушка даже не могла закричать от боли — только беззвучно открыла рот, из которого вырвался лишь сдавленный хрип. А потом они пробили стену насквозь. Внешнюю стену. Ту, что выходила на школьный двор. Кирпичи, доски, штукатурка — всё разлетелось в стороны, как от взрыва. И две фигуры — огромная белая и маленькая красноволосая — вывалились наружу, в ночь. Они падали. Каюки падала, и её красные волосы развевались на ветру, смешиваясь с белым призрачным свечением Рики. Её глаза, всё ещё открытые, смотрели в небо — туда, где застыли последние, так и не погасшие салюты. Такие красивые. Такие далёкие. Такие чужие. Она не кричала. Не могла. Только хрип вырвался из пережатого горла — тихий, жалобный, угасающий. Она думала о нём. О Юте. О том, как он смотрел на неё. Как касался её щеки. Как целовал её — робко, неуверенно, дрожа. О том, как он кричал её имя, когда Рика схватила её. О том, как он полз к ней по полу, раздирая руки в кровь. «Прости», — подумала она. — «Я не хотела, чтобы всё так закончилось. Я только... я только начала...» Она не успела додумать. Удар о землю был страшным. Её тело впечаталось в траву с такой силой, что земля вздрогнула. Воздух, которого и так не было в лёгких, выбило окончательно. Перед глазами поплыла тьма — густая, вязкая, всепоглощающая. Боль — ослепляющая, нечеловеческая, раздирающая — накрыла её с головой. Она чувствовала, как что-то хрустнуло в груди. Чувствовала, как кровь течёт по лицу, по шее, по спине. Чувствовала, как холодные пальцы всё ещё сжимают её горло. Она не могла дышать. Не могла двигаться. Только лежала, распростёртая на холодной земле, и смотрела в небо. А Рика уже стояла над ней. Её огромная белая фигура возвышалась, как надгробный памятник. В лунном свете она казалась ещё больше, ещё страшнее, ещё нереальнее. Пальцы всё ещё были сжаты вокруг горла Каюки — не убивая, но и не отпуская. Держа на грани. — МОЁ, — прошипела она, наклоняясь ближе. Её пустые глаза заглянули прямо в душшу девушки. — ЮТА — МОЙ. НАВСЕГДА. НИКТО НЕ ЗАБЕРЁТ. А ТЫ... — её голос упал до шёпота, страшного, интимного, — ТЫ ИСЧЕЗНЕШЬ. Она занесла свободную руку для удара. Юта, доковылявший до пролома в стене, увидел это. — РИКА!!! — его голос разнёсся над двором, над деревьями, над далёкими огнями фестиваля. Это был не крик. Это был вопль. Вопль человека, который теряет всё. — РИКА, хватит!!! В его голосе было столько боли, столько отчаяния, столько чистой, незамутнённой мольбы, что даже звёзды, казалось, вздрогнули. Рика замерла. Её рука, занесённая для удара, остановилась в воздухе. Её голова медленно, очень медленно повернулась к нему. Пустые глаза встретились с его глазами — полными слёз, полными ужаса, полными любви и вины, которые переплелись в нём так тесно, что их невозможно было разделить. — Рика... — прошептал он, и его голос дрожал, как натянутая струна. — Прошу тебя... Я сделаю что угодно... Всё, что ты хочешь... Только отпусти её... Пожалуйста... Она смотрела на него. Долго. Страшно. А потом её губы растянулись в улыбке. Холодной. Мертвенной. — Отпусти её! — он остановился в нескольких метрах, тяжело дыша. Его руки дрожали. Голос срывался. — Рика, пожалуйста, отпусти её! Она не сделала ничего плохого! — НИЧЕГО ПЛОХОГО? — взревела Рика, и её голос был полон такого негодования, такой чистой, незамутнённой ярости, что Юта невольно отшатнулся. — НИЧЕГО ПЛОХОГО?! ОНА ЦЕЛОВАЛА ТЕБЯ! ОНА ТРОГАЛА ТЕБЯ! ОНА БЫЛА С ТОБОЙ! — Это я! — закричал Юта. — Это я целовал её! Я! Если ты хочешь кого-то наказать — накажи меня! Но отпусти её! Она не виновата! Что-то мелькнуло в пустых глазах Рики. Что-то тёмное. Что-то опасное. — Ты... защищаешь её? Голос Рики прозвучал тихо. Слишком тихо. Он был похож на свист ветра в пустом коридоре — едва слышимый, но оттого ещё более жуткий. Юта стоял, покачиваясь, в нескольких метрах от неё. Его лодыжка пульсировала тупой болью после прыжка, а во рту стоял металлический привкус крови — кажется, он прикусил губу, когда падал. Трава под ногами была мокрой от росы, и холод пробирался сквозь подошвы разношенных ботинок. Он видел только её глаза. Пустые, белые, лишённые зрачков, они впивались в него, как раскалённые иглы, вытягивая душу. — Ты защищаешь её, — это был уже не вопрос. Приговор. — Ты никогда никого не защищал. Ты всегда боялся. Всегда прятался за мою спину. Всегда плакал в углу и ждал, пока я убью всех, кто тебя обидел. А теперь... теперь ты защищаешь ЕЁ? Юта судорожно сглотнул. В горле пересохло так, что каждое слово царапало гортань. Он попытался собрать в кулак остатки своей решимости, но пальцы лишь беспомощно скребли ткань штанов. Что он мог сказать? Правду? Правда была в том, что он сам себя сейчас ненавидел. Ненавидел за то, что не мог пошевелиться. — Рика, она не враг, — его голос сорвался на шёпот. — Она... она мой друг. Она помогала мне, когда... — ДРУГ?! Крик Рики ударил его в грудь, словно физическая сила. Воздух вокруг неё завибрировал, искажая пространство. Она сделала шаг вперёд, и земля под её босыми призрачными ступнями пошла трещинами. Трава вокруг неё пожухла и покрылась инеем, а от её фигуры исходил такой холод, что изо рта Юты вырвалось облачко пара. — Я ВИДЕЛА, КАК ТЫ СМОТРЕЛ НА НЕЁ! Я ВИДЕЛА, КАК ТВОИ ПАЛЬЦЫ ДРОЖАЛИ, КОГДА ТЫ КАСАЛСЯ ЕЁ ЩЕКИ! Я ЧУВСТВОВАЛА, КАК ТВОЁ СЕРДЦЕ КОЛОТИЛОСЬ, КОГДА ТЫ ЦЕЛОВАЛ ЕЁ! ТАК НЕ СМОТРЯТ НА ДРУЗЕЙ! ТАК НЕ ЦЕЛУЮТ ДРУЗЕЙ! Юта вздрогнул. Его сердце пропустило удар. От осознания того, что Рика всё это время была рядом — невидимая, запертая в кольце, но чувствующая каждую его эмоцию, — ему стало физически плохо. — Рика, я... я могу объяснить... — ОБЪЯСНИТЬ?! Она засмеялась. Это был не человеческий смех. Это был скрежет металла о стекло, от которого заложило уши. Юта инстинктивно вжал голову в плечи, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. — ТЫ ОБЕЩАЛ! — её голос сорвался на визг. — Я ПОДАРИЛА ТЕБЕ КОЛЬЦО! ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ НАВСЕГДА! Я ЖДАЛА ТЕБЯ ДАЖЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ! Я СТАЛА ЭТИМ РАДИ ТЕБЯ! А ТЕПЕРЬ ТЫ СТОИШЬ ЗДЕСЬ И ГОВОРИШЬ, ЧТО КАКАЯ-ТО ДЕВЧОНКА СТАЛА ТЕБЕ ДОРОГОЙ?! Её пальцы сжались. Каюки, которая только начала приходить в себя, захрипела. Юта видел, как её тело выгнулось дугой, как напряглись мышцы на шее в попытке освободиться. Её ногти — сломанные, с запёкшейся кровью — скребли по призрачной белой плоти, но не оставляли ни царапины. С её пальцев срывались крошечные голубые искры, но они гасли, едва коснувшись Рики, словно умирающие светлячки. — Рика, нет! УМОЛЯЮ! — Юта рванулся вперёд, но белая вспышка отбросила его назад. Невидимая стена из чистой проклятой энергии стояла между ними. Он мог только колотить по ней кулаками, разбивая костяшки в кровь, и смотреть. Смотреть, как Рика наклоняется и с отвратительной, нечеловеческой грацией впечатывает тело Каюки в мокрую траву. Земля глухо ухнула. Девушка закашлялась, из её горла вырвался булькающий звук. Рика нависла над ней, заслоняя собой лунный свет. — Смотри мне в глаза, — прошипела Рика, и её призрачные волосы зазмеились вокруг лица Каюки, как белые щупальца. — Смотри на меня, когда я стираю тебя с лица земли. Ты — ничто. Ты — ошибка. Ты не должна была прикасаться к нему. Ты не должна была существовать. Каюки задыхалась. Юта видел, как расширяются и сужаются её зрачки. Её губы шевелились, но слов не было слышно. Наконец, превозмогая боль, она выдавила из себя едва слышный хрип: — Я... не... хотела... Он... он важен мне... Я не... враг... — ВАЖЕН?! — взревела Рика так, что стекла в окнах школы за их спинами жалобно звякнули. — ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА! ОН МОЙ! КАЖДАЯ ЕГО СЛЕЗА, КАЖДЫЙ ВЗДОХ ПРИНАДЛЕЖАТ МНЕ! В этот момент Юта вдруг осознал весь ужас своего положения. Он стоял, вдавленный в невидимую стену, и смотрел, как умирает человек, который стал ему дороже всех на свете. Снова. Опять. В его голове вихрем пронеслись обрывки воспоминаний: больничная палата, маленькая Рика, лежащая под белой простынёй... крики одноклассников, которых разрывала на части его проклятая любовь... и лицо Каюки. Её тихая, понимающая улыбка. Её слова: «Ты не чудовище». Из-за него погибли люди. Из-за его слабости. Он поклялся, что это никогда не повторится. И вот сейчас, глядя, как Каюки задыхается в стальной хватке, он понял, что снова стоит на том же месте. Беспомощный. Жалкий. Трус. «Опять. Опять всё повторяется. Опять из-за меня страдает человек. Единственный человек, который за последнее время смотрел на меня без страха. Единственный, кто... кто коснулся меня так, будто я не заразный. Будто я достоин...» Рика подняла Каюки в воздух. Она сделала это медленно, почти торжественно, как жрец, возносящий жертву. Её рука взметнулась вверх, увлекая за собой тело девушки, словно оно было невесомым. Ноги Каюки оторвались от земли и беспомощно замотали в воздухе, ударяясь друг о друга. Она пыталась дотянуться носками до земли, но Рика держала её слишком высоко. А потом Рика сжала пальцы. Со всей своей чудовищной, призрачной силой. Хруст. Мерзкий, влажный хруст сминаемых хрящей разнёсся по двору, и от этого звука у Юты кровь застыла в жилах. Каюки дёрнулась. Это была не борьба — это была агония. Её глаза — голубые, с электрическими прожилками — расширились до предела, занимая почти половину лица. Рот открылся в беззвучном крике, обнажив зубы, испачканные кровью из прокушенной губы. Ноги забили в воздухе с отчаянной, животной силой — пятки стучали по призрачной плоти Рики, но не причиняли ей никакого вреда. Пальцы, всё ещё цеплявшиеся за белую лапу, ослабли и безвольно упали вниз, как сломанные ветки. Она умирала. Прямо у него на глазах. Её лицо из бледного становилось синим, губы приобретали фиолетовый оттенок, а на виске бешено пульсировала голубая жилка, по которой ещё струилось электричество, но с каждым мгновением всё слабее и слабее. Юта видел это. Видел каждую деталь, каждый оттенок ужаса на её лице. Он видел своё отражение в её расширенных зрачках — маленькую, жалкую фигурку, застывшую в немом крике. И тогда мир для него сузился до одной-единственной мысли. Это был даже не страх. Страх остался где-то позади. Это была жажда действия — настолько сильная, что она переломила его паралич. Их взгляды встретились. Каюки — уже на грани, уже видящая не свет луны, а тьму перед глазами — нашла в себе силы повернуть голову. Она посмотрела на Юту. В этом взгляде не было упрёка. Не было ненависти к нему за то, что он не может её спасти. Только тихое, угасающее сожаление. И вопрос. «Почему?» Этот взгляд сломал его. Полностью. Окончательно. Безвозвратно. Внутри Юты что-то оборвалось. Не тетива — канат. Что-то, что сдерживало его всю жизнь. Страх, вина, неуверенность — всё это рухнуло в бездну, а на их место хлынула ярость. Чистая, незамутнённая, спасительная ярость. Он сорвался с места. Он не думал. Его тело двигалось само, быстрее, чем он когда-либо двигался в своей жизни. Быстрее, чем на тренировках. Быстрее, чем в бою с проклятиями. Его ноги с силой оттолкнулись от земли, вырывая клочья дёрна. Его плечо — правое, то самое, которое вечно ныло после неудачных тренировок, — выставилось вперёд, как таран. Он врезался в Рику. Это был не толчок. Это был удар смертника, вложившего в одно движение всю свою жизнь. Всю свою проклятую энергию, которая, наконец, вырвалась из-под контроля не хаотичным взрывом, а сфокусированным лучом. Его плечо врезалось в бок Рики — туда, где у человека должны быть рёбра. Призрачная плоть, холодная как лёд, спружинила и поддалась. Рика пошатнулась. От неожиданности её пальцы разжались, и Каюки выскользнула из её хватки, как мокрая рыба. Девушка рухнула на траву — безвольная, без сознания, но живая. Воздух со свистом ворвался в её лёгкие, заставив грудь судорожно подняться. А Юта и Рика покатились по земле. ******************************************* Юта не успел даже осознать, что он сделал — плечо всё ещё горело от столкновения с призрачной плотью, а ноги оторвались от земли. В следующее мгновение он уже летел кубарем, сжимая Рику в отчаянных, мёртвых объятиях. Лунный свет и тени заметались перед глазами, как сломанный калейдоскоп. Трава хлестала по лицу, холодная роса заливалась за шиворот, а где-то сбоку мелькало искажённое белое лицо. Это была она. Рика. Настоящая. В эти секунды, пока они катились, сцепившись в один рычащий, стонущий клубок, Юта видел её слишком близко. Так близко, как не видел никогда за те шесть лет, что она была его проклятием. Она выглядела именно так, как он запомнил её в тот самый день — и одновременно совершенно иначе. Она была огромной. Её тело, сотканное из чистой проклятой энергии, казалось вылепленным из белого, светящегося в темноте воска. У неё не было кожи в привычном понимании — только гладкая, мертвенно-бледная оболочка, местами истончавшаяся до полупрозрачности, сквозь которую проступали извивающиеся жгуты чёрной, как смоль, энергии. Её руки, те самые, что только что душили Каюки, были непропорционально длинными, с узловатыми суставами и пальцами, заканчивающимися не ногтями, а зазубренными, похожими на осколки кости когтями. Эти когти сейчас беспомощно скребли по его спине, вспарывая куртку и оставляя на коже неглубокие, но болезненные раны. Но самым страшным было её лицо. Сейчас, когда их лица разделяли какие-то сантиметры, он видел, что под маской монстра всё ещё прячется та самая девочка. Её глаза не были пустыми. Они были заполнены болью. Всепоглощающей, безумной, нечеловеческой болью, горевшей в чёрных провалах глазниц. Черты её лица постоянно плыли, искажаясь, как отражение в воде, в которую бросили камень: на секунду проступал знакомый мягкий овал лица, курносый нос и тонкие губы, которыми она когда-то улыбалась ему, — а в следующее мгновение всё это перекашивалось в гримасу ярости, рот разрывался до ушей, обнажая ряды длинных, тонких, как иглы, зубов, а из горла вырывался утробный, полный муки вопль. — МОЁ! — визжала она, и её дыхание, холодное, как дыхание склепа, обдавало его лицо. — ОТПУСТИ МЕНЯ! Я ДОЛЖНА УБИТЬ ЕЁ! Я ДОЛЖНА! Она не била его. Вот что было самым страшным и самым душераздирающим. Даже сейчас, в этом безумном вихре ярости и ревности, она не могла ударить его по-настоящему. Её огромные руки, способные крушить бетонные стены, лишь пытались оторвать его от себя, отцепить его пальцы, вцепившиеся в складки её призрачного одеяния. Когда её когти касались его лица, они не полосовали кожу — они лишь скользили по ней, оставляя ледяные, обжигающие полосы, словно она гладила его, сама того не желая. И это разрывало Юте сердце. Сильнее, чем любая физическая боль. А потом на него обрушилась тяжесть. Огромное тело Рики навалилось сверху — тяжёлое, как надгробная плита, как толща воды, как сама смерть. Юта попытался сбросить её, упереться руками, оттолкнуться ногами — но не смог. Она была слишком большой. Слишком массивной. Её призрачная плоть, сотканная из чистой проклятой энергии, давила на него с такой силой, что рёбра затрещали, а каждый вдох стал маленькой пыткой. — Рика... — выдохнул он, пытаясь освободить хотя бы руку. — Рика, пусти... Она не ответила. Её лицо нависло над ним, заслоняя собой луну. И в этом лице было что-то, от чего у Юты кровь застыла в жилах. Это была она. И одновременно — не она. Она была огромной. Гигантской. Её тело, сотканное из белой, светящейся в темноте энергии, казалось вылепленным из воска — гладкое, но с провалами, где проступали извивающиеся жгуты чёрной, как смоль, субстанции. Эти жгуты пульсировали, как вены, как змеи, как что-то живое и чужеродное внутри неё. Её плечи были широкими, как у каменного изваяния, а руки — непропорционально длинными, с узловатыми суставами, которые хрустели при каждом движении. И её лапы. Огромные, белые, призрачные лапы с когтями — длинными, зазубренными, похожими на осколки кости. Этими лапами она прижала его плечи к земле. Он чувствовал их тяжесть — невыносимую, всепоглощающую. Когти вонзились в траву по обе стороны от его головы, вспоров дёрн с отвратительным чавкающим звуком. Они были в сантиметрах от его лица — холодные, мертвенно-белые, с зазубринами, на которых ещё блестела роса. Но они не касались его. Ни один из них не проткнул кожу, не оставил царапины, не пролил ни капли крови. Она не могла. «Она не может причинить мне боль, — пронеслось в голове у Юты. — Даже сейчас. Даже в этом безумии. Она всё ещё... она всё ещё любит меня.» И от этой мысли ему стало не легче. Наоборот. Его сердце сжалось с такой силой, что он чуть не задохнулся. Рика наклонилась ближе. Её лицо было огромным — оно занимало почти всё его поле зрения. И оно постоянно менялось. Сначала оно было похоже на то лицо, которое он помнил с детства: мягкий овал, курносый нос, тонкие губы. Но потом черты начинали плыть, искажаться, как отражение в воде, в которую бросили камень. Рот растягивался до ушей, обнажая ряды длинных, тонких, как иглы, зубов. Глаза — огромные, белые, лишённые зрачков — горели тем, что не было ни светом, ни тьмой. Это была боль. Чистая, незамутнённая, всепоглощающая боль, которая пульсировала в такт её дыханию. — Ты мой, — прошептала она, и её голос был низким, утробным, полным не ярости, а отчаяния. Её дыхание, холодное, как воздух из склепа, обдало его лицо. — Ты всегда был моим. Я ждала тебя. Я защищала тебя. — Рика... — он попытался пошевелиться, но её лапы держали его крепко. Не причиняя боли. Но и не отпуская. — Шесть лет, — продолжила она, и её голос дрогнул. — Шесть лет я была с тобой. Шесть лет я была твоим проклятием, твоей защитой, твоей тенью. Шесть лет я существовала только ради тебя. Ты был моим миром. Моим единственным. Моим всем. Она наклонилась ещё ближе. Её лоб почти касался его лба. Холод исходил от неё — не физический, не тот, что заставляет дрожать. Это был холод души. Холод одиночества, которое длилось шесть лет. — А теперь ты целуешь её. Эти слова ударили его сильнее, чем любой удар. Сильнее, чем когти, сильнее, чем тяжесть её тела. Потому что в них была правда. И боль. И такая глубокая, неизбывная тоска, что у Юты перехватило дыхание. — Рика... — его голос сорвался. — Я... я не хотел... — Ты смотрел на неё, а обещал быть моим, — перебила она. Её голос становился то низким и утробным, то высоким и жалобным, как у обиженного ребёнка. — Ты держал её лицо в своих ладонях. Ты касался её щеки. Твои пальцы дрожали. Я видела. Я всё видела. Ты никогда так не дрожал, когда был со мной. Ты никогда... Она замолчала. Её лицо исказилось — и на мгновение сквозь маску монстра проступило лицо той самой девочки. Заплаканное. Несчастное. Ничего не понимающее. — Почему? — прошептала она, и это был человеческий голос. Голос десятилетней девочки. — Почему она? Почему не я? Я ведь так сильно тебя люблю. Почему ты не можешь любить только меня? Юта лежал, придавленный к земле, и смотрел в её глаза — то пустые и белые, то полные слёз. И каждое её слово било его, как плеть. Он чувствовал, как по его щекам текут слёзы. Чувствовал, как дрожит всё его тело. Чувствовал, как внутри него что-то рвётся — что-то, что он держал в себе шесть лет. — Потому что я не могу вечно жить прошлым, — прошептал он, и его голос дрожал. — Потому что ты умерла, Рика. Ты умерла у меня на глазах. Тебе было десять лет. Ты не успела вырасти. Не успела понять, что такое настоящая любовь. Не успела прожить свою жизнь. Он всхлипнул. — И я виноват. Это моя вина. Я не смог тебя спасти. Я не смог тебя отпустить. Моя любовь превратила тебя в это. И я... я шесть лет ненавидел себя. Шесть лет я просыпался с мыслью, что я чудовище. Что я убийца. Что я не достоин жить. Он замолчал, пытаясь отдышаться. Грудь сдавливало — и не только тяжестью её тела. Грудь сдавливало от осознания того, что он сейчас говорит. — Но она... Каюки... она показала мне, что это не так. Она сказала, что я не чудовище. Она сказала, что я достоин любви. Она... она касалась меня, и ни одна искра не обжигала её. Она смотрела на меня без страха. Она... Он запнулся. — Она дала мне повод жить. Тишина. Огромное тело Рики замерло. Её лапы, прижимавшие его плечи к земле, перестали давить. Её лицо застыло — ни ярости, ни боли. Только пустота. — Жить, — повторила она, будто пробуя это слово на вкус. — Ты хочешь жить. Без меня. ****************************************** Крик Рики был не просто громким — он был всепоглощающим. Он вырвался из её огромной белой глотки, как раскат грома, как вой сирены, как скрежет металла, раздирающего металл. Он ударил в стены школы, отразился эхом, заметался между деревьями, вспугнув последних птиц, которые ещё прятались в кронах. Воздух вокруг неё завибрировал, искажая реальность, а трава под её босыми призрачными ступнями покрылась коркой льда. Юта стоял в нескольких шагах от неё, всё ещё пытаясь отдышаться после их безумного кувыркания по земле. Его одежда висела клочьями, на спине горели раны от её когтей, а лодыжка пульсировала тупой, изматывающей болью. Он видел, как Рика медленно, угрожающе распрямляется во весь свой исполинский рост. Она была огромна. Чудовищна. Её тело казалось вылепленным из лунного света и ненависти — полупрозрачное, мерцающее, с извивающимися под кожей жгутами чёрной, как смоль, энергии. Но он не успел ответить на её крик. Он не успел ничего сказать, потому что в наступившей после этого вопля звенящей тишине раздался другой звук. Тихий. Слабый. Почти невесомый. Он донёсся оттуда, где на примятой, окровавленной траве лежала Каюки. — Юта... Юта... Это был шёпот. Едва слышный. Сорванный. Её разбитые, посиневшие губы едва шевелились. Её голубые глаза, всё ещё затуманенные болью, медленно, с трудом приоткрылись. Она не могла пошевелиться — тело не слушалось, каждая мышца горела, горло саднило так, будто его разодрали изнутри. Но она увидела его. Увидела Юту, стоящего напротив разъярённого чудовища, и его имя сорвалось с её губ само собой — инстинктивно, как молитва, как единственная надежда. Юта замер. Его сердце, только что колотившееся где-то в горле, пропустило удар. Он повернул голову и встретился с ней взглядом. «Жива. Она жива. Она пришла в себя». На долю секунды в его груди вспыхнула надежда, чистая и тёплая. Он даже начал поворачиваться к ней, готовый броситься на помощь. Но Рика тоже это услышала. Она увидела этот взгляд. Увидела, как расширились его зрачки, когда он посмотрел на ту, другую. Увидела надежду, вспыхнувшую в его глазах, — надежду, которую он никогда не испытывал, глядя на неё. И ревность, смешанная с леденящим ужасом одиночества, окончательно захлестнула её и без того помутнённый разум. Шесть лет. Шесть лет она была его единственным спутником, его тенью, его проклятием. Она терпела тьму ради него. А теперь он смотрел на другую. Её лицо исказилось. Оно перестало меняться, перестало метаться между девочкой и монстром. Теперь это было лицо чистого, беспримесного безумия. Огромная пасть разверзлась, обнажая ряды длинных, тонких, как иглы, зубов. Пустые белые глаза вспыхнули ледяным пламенем. — ТЫ... — её голос упал до низкого, утробного рычания, от которого вибрировала земля. — ТЫ ЗОВЁШЬ ЕГО... ДАЖЕ СЕЙЧАС... ДАЖЕ УМИРАЯ... ТЫ ЗОВЁШЬ МОЕГО ЮТУ! Она сорвалась с места. Это не было похоже на бег. Это было падение лавины. Обвал. Огромные белые лапы, заканчивающиеся длинными, как кинжалы, зазубренными когтями, вспороли мокрую землю. Комья грязи и травы взметнулись в воздух. Она неслась на Каюки, и в её пустых глазах больше не было ни капли сомнения. Только чистая, незамутнённая жажда убийства. Каюки, всё ещё лежащая на земле, видела приближающуюся смерть. Она попыталась отползти, но тело не слушалось. Только пальцы, сломанные, дрожащие, скребли по траве, оставляя в мокрой земле слабые борозды. Её глаза расширились от ужаса. Юта не думал. Он даже не успел испугаться. Его тело среагировало само, быстрее, чем мысль, быстрее, чем инстинкт самосохранения. Он рванулся вперёд — не в сторону, не в атаку. Он рванулся поперёк траектории её движения. Его нога взвыла от боли, но он стиснул зубы и прыгнул, как прыгает зверь, защищающий своё логово. Он встал прямо перед Каюки. Резко. Отчаянно. Занёс руки в стороны и замер, закрывая её своим телом, как живой щит. Его лицо, мокрое от слёз, грязное, в крови, было обращено прямо к Рике. — ОСТАНОВИСЬ! Это был не крик. Это был рык. Низкий, хриплый, полный такой первобытной ярости и стали, что Рика, даже в своём безумии, споткнулась. Её когти, занесённые для удара, замерли в нескольких сантиметрах от его груди. Холод, исходящий от них, обжёг его кожу, заставив волосы на затылке встать дыбом. — С дороги, — прошипела она. Это был не голос. Это был скрежет. — Я должна убить её. Она забрала тебя. — Нет, — ответил он. — Ты не тронешь её. — Юта! — взвизгнула Рика. Её огромное тело затряслось. Она пыталась оттолкнуть его, но её лапы не слушались. Её пальцы скрючились, когти дрожали в воздухе, царапая пустоту. Она не могла ударить его. Она пыталась, но какая-то невидимая сила, последний островок любви в её душе, держала её руку. — Отойди! Я должна! Она украла тебя! Ты мой! — Ты душила меня, — сказал Юта. Его голос был тихим, но в этой тишине было что-то гораздо более страшное, чем в любом крике. Он сделал шаг вперёд. Он встал грудью прямо напротив её когтей. — Вот он я. Смотри на меня. Не на неё. Ты хочешь причинить боль? Причини её мне. Ты хочешь убить? Убей меня. — Если ты хочешь навредить ей, — его голос сорвался, но он заставил себя договорить. — Если ты правда хочешь, чтобы она исчезла... тогда тебе придётся сначала убить меня. Ты слышишь, Рика? Только через мой труп. Я не дам тебе её тронуть. Рика закричала. Это был крик агонии. Крик человека, которому вырвали сердце. Она отшатнулась от него, схватившись за голову своими огромными лапами. Её тело забилось в конвульсиях. По её щекам из пустых глазниц потекли слёзы — густые, чёрные, как смола. — Ты выбрал её! — рыдала она. — Ты стоишь перед ней, а меня прогоняешь! Шесть лет! Шесть лет я была с тобой, а она пришла и забрала тебя за месяц! Юта всё ещё стоял, заслоняя Каюки. Его руки дрожали. По лицу текли слёзы, смешиваясь с грязью и кровью. — Ты сама забирала меня у мира, — его голос был полон не гнева, а бесконечной, разрывающей сердце печали. — Ты убивала всех, кто хотел стать моим другом. Ты держала меня в клетке своей любви, Рика. Я любил тебя. Правда любил. Но я не могу дышать мёртвыми. Я не могу быть счастливым, если единственный человек, который ко мне привязан, — это моё проклятие. Он ударил себя кулаком в грудь, прямо в сердце. — Убей меня! — зарыдал он. — Если ты не можешь отпустить меня, если я должен принадлежать тебе и после смерти — забери меня сейчас! Но её не трогай! Она научила меня жить. Она показала мне, что я не чудовище. Она дала мне то, чего ты не могла мне дать. Я не отдам тебе её! Он стоял, раскинув руки, покачиваясь от слабости, и ждал. Ждал удара, который мог покончить со всем. За его спиной, вжимаясь в его ноги, тяжело дышала Каюки. Перед ним возвышалась смерть, в которую превратилась его первая любовь. Рика смотрела на него. Мгновение тянулось вечность. Холодный ветер трепал её белые волосы. Её лицо, залитое чёрными слезами, искажалось в беззвучной гримасе. А потом она медленно, очень медленно опустила лапу.