Между двух огней

❗от лица автора❗ Тренировочная площадка залита полуденным солнцем. Осенний свет — мягкий, золотистый, уже не летний, но ещё тёплый — падает на утоптанную землю, на деревянные манекены, выстроившиеся в ряд у каменной стены. Некоторые из них расколоты, некоторые держатся из последних сил, покрытые глубокими отметинами от ударов. Земля под ногами исчерчена бороздами — следами скользящих шагов и резких разворотов. Лёгкий ветер колышет листья старого дуба, что растёт у края полигона, и доносит откуда-то издалека мерный, ритмичный стук — это Панда и Инумаки тренируются на соседней площадке, отделённой от этой невысокой живой изгородью. Каюки стоит в центре круга, тяжело дыша. Её длинные красные волосы, собранные в высокий хвост, растрепались за время тренировки. Несколько прядей выбились и прилипли к влажному лбу, к вискам, к шее. В солнечном свете её волосы переливаются всеми оттенками алого и золотого — как осенние кленовые листья на закате, как тлеющие угли в костре, как расплавленная медь. Она машинально сдувает прядь, упавшую на лицо, но та снова возвращается на место. Глаза у неё ярко-голубые — того редкого, пронзительного оттенка, какой бывает у неба сразу после грозы, когда тучи уже ушли, а воздух ещё пахнет озоном. В радужке, если присмотреться, можно заметить крошечные серебристые прожилки — след её проклятой энергии, которая никогда не затихает полностью, всегда пульсирует где-то под кожей, всегда готова вырваться наружу. Сейчас эти глаза сияют — не электричеством, а чистым, ничем не замутнённым восторгом. В них пляшут искры торжества, и от этого всё её лицо, обычно спокойное и чуть отстранённое, кажется по-детски счастливым. Черты лица у неё мягкие, но не размытые: аккуратный нос, небольшие, красиво очерченные губы, которые сейчас растянуты в широкой, довольной улыбке. На щеках — лёгкий румянец от напряжения. Брови — не слишком широкие, но и не тонкие, изогнутые плавной дугой — сейчас слегка приподняты, что придаёт лицу выражение радостного удивления, будто она сама не до конца верит в то, что только что произошло. Она невысокая, но ладная. Под тренировочной формой угадывается гибкое, жилистое тело — не мускулистое, как у Маки, а скорее поджарое, как у бегуньи или танцовщицы. Движения у неё плавные, текучие — даже сейчас, когда она просто стоит и пытается отдышаться, в её позе чувствуется какая-то скрытая грация. Собранная, готовая в любой момент сорваться с места. В правой руке она держит деревянную тренировочную палку — обычный шест длиной около метра, отполированный сотнями касаний до гладкости. Палка потёртая, с тёмными пятнами от пота на рукояти, но крепкая. Каюки сжимает её так, будто это величайшее сокровище. У её ног, прижатая к земле, лежит Маки Дзенин. Это длилось всего секунду. Может, две. Но Каюки запомнит этот момент на всю жизнь. Маки лежит на спине, раскинув руки. Её собственная палка откатилась в сторону и валяется в пыли. Короткие тёмно-зелёные волосы, обычно аккуратно прилизанные, растрепались по земле — в них запутались сухие травинки и мелкие камешки. Очки съехали набок и теперь висят криво, открывая один глаз полностью. И в этом глазу — впервые за всё время, что Каюки её знает, — мелькает что-то, чего она раньше не видела. Удивление. Настоящее, глубокое, почти детское удивление. А за ним — недовольство. Тяжёлое, мрачное, бурлящее, как грозовая туча. Маки Дзенин не привыкла проигрывать. Она не привыкла лежать на земле, чувствуя, как деревянный конец палки упирается ей в горло. Она не привыкла смотреть на кого-то снизу вверх — в прямом и переносном смысле. Вся её жизнь была борьбой. Борьбой с кланом, который отверг её. Борьбой с миром, который считал её слабой. Борьбой с каждым противником, который думал, что девочка без проклятой энергии не может быть магом. Она привыкла доказывать. Привыкла побеждать. А сейчас она лежит на земле. И смотрит на Каюки. Каюки стоит над ней, тяжело дыша. Кончик её палки упирается Маки прямо в яремную ямку — не сильно, но достаточно, чтобы та чувствовала давление. Плечо у Каюки горит от боли — Маки хорошо приложила её палкой по левому плечу, и завтра там будет огромный синяк. Но сейчас эта боль кажется почти приятной. Потому что она победила. — Сдаёшься? — выдыхает Каюки, и её голос дрожит — не от страха, а от переполняющего её торжества. Маки молчит. Её пальцы сжимают пустоту — там, где только что была палка. Костяшки побелели от напряжения. Челюсть стиснута так, что на скулах проступают желваки. Она смотрит на Каюки снизу вверх, и в её глазах читается целая буря эмоций: гнев, разочарование, унижение, и где-то глубоко-глубоко, почти незаметно — тень уважения. Она могла бы вывернуться. Могла бы ударить снизу — кулаком, коленом, локтем. Могла бы продолжить бой. И, наверное, даже выиграть — она всё ещё сильнее, всё ещё быстрее, всё ещё опытнее. Но палка у её горла. И она знает: если бы это был настоящий бой, она была бы мертва. А мёртвые не выкручиваются. — Сдаюсь, — выдавливает она сквозь зубы. Слова падают, как камни. Тяжёлые. Неохотные. Но — сказанные. Каюки тут же убирает палку. Не торжествуя, не насмехаясь — она не такая. Она просто отводит оружие в сторону и откатывается, садится на землю в нескольких шагах от Маки. Тяжело дышит. Потом отбрасывает палку — та катится по земле и замирает у ног деревянного манекена. — Это было... — она переводит дыхание, прижимает ладонь к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце, — великолепно. — Это было унизительно, — буркает Маки. Она поднимается. Не вскакивает — медленно, тяжело, как будто каждое движение даётся ей с трудом. Отряхивает форму от пыли. Сначала колени, потом бока, потом плечи. Поправляет очки — резким, раздражённым движением. И не смотрит на Каюки. Каюки наблюдает за ней. Она знает Маки уже семь месяцев. Знает, что та не умеет проигрывать. Знает, что сейчас внутри у неё кипит вулкан. И всё же она не может сдержать улыбки — не насмешливой, а радостной, почти детской. — Ой, перестань, — говорит она, поднимаясь на ноги. Плечо отзывается болью, но она игнорирует её. — Ты сама говорила, что я должна учиться. Вот я и учусь. На тебе. — Я не это имела в виду, — голос Маки звучит глухо, сдавленно. — А что ты имела в виду? — Каюки скрещивает руки на груди и склоняет голову набок. Солнце светит ей в лицо, и она щурится, но не отводит взгляда. — Что я должна учиться, но не выигрывать? Так не бывает. Ты сама меня этому научила. Ты сама говорила: «Если можешь ударить — бей. Если можешь победить — побеждай. Никакой жалости». Вот я и победила. Маки наконец поднимает на неё глаза. За стёклами очков они кажутся ещё более колючими, чем обычно. В них всё ещё клубится мрачная туча. Но где-то глубоко, под этой тучей, прячется что-то ещё. Что-то похожее на... гордость? Нет, не гордость. Скорее — признание. — Ты провела хороший приём, — говорит она сухо, и каждое слово звучит так, будто его выдирают клещами. — Но не обольщайся. В следующий раз я буду готова. И ты так легко не отделаешься. — Конечно, будешь готова, — Каюки усмехается и наклоняется, чтобы подобрать свою палку. — А я придумаю что-нибудь новое. Маки фыркает. Этот звук — короткий, сухой, резкий — мог бы показаться злым, но Каюки уже научилась различать оттенки. Это не злость. Это почти смех. Просто Маки не умеет смеяться по-настоящему. Она разворачивается и идёт к выходу с площадки. Её спина прямая, плечи расправлены, шаги чёткие и уверенные — она уже взяла себя в руки, уже спрятала унижение глубоко внутрь, туда, где хранились все её старые раны. Никто не увидит. Никто не узнает. Кроме Каюки. Она уже видела. И она не забудет. --- Теперь они идут по тропинке к главному зданию школы. Каменная дорожка, обсаженная с двух сторон невысокими кустами, петляет между корпусами. Солнце светит мягко, по-осеннему, и длинные тени от деревьев падают на землю причудливыми узорами. В воздухе пахнет сухой листвой и чем-то сладким — кажется, где-то рядом цветут поздние хризантемы. Маки идёт чуть впереди, разминая шею — поворачивает голову то вправо, то влево, морщится, когда мышцы отзываются болью. Видимо, потянула что-то при падении. Каюки шагает рядом, но на полшага сзади — то ли из уважения, то ли из осторожности. Свою палку она закинула на здоровое плечо, придерживая её рукой. Плечо ноет, и она знает, что к вечеру боль усилится. Но сейчас ей всё равно. Она смотрит на Маки. На её прямую спину, на напряжённые плечи, на короткие волосы, в которых всё ещё запуталась пара травинок. Маки сильная. Маки жёсткая. Маки никогда не жалуется и никогда не просит помощи. Иногда Каюки кажется, что Маки вообще не человек, а клинок — острый, холодный, не знающий пощады. Но сейчас, глядя на неё, Каюки видит другое. Видит девушку, которая проиграла и пытается сделать вид, что ей всё равно. — Ну, — говорит Маки, наконец перестав крутить шеей. Она не оборачивается, но голос звучит чуть менее напряжённо, чем минуту назад. — Сегодня было не так уж и плохо. Каюки моргает. Она не ожидала этого. — Это ты мне? — А кому ещё? — Маки пожимает плечами. Движение получается слегка дёрганым — видимо, плечо тоже болит. — Ты не вырубила никого из своих, не сломала тренировочный инвентарь и даже почти прилично двигалась. Может, в тебе и правда есть потенциал. Каюки несколько секунд смотрит на неё, не веря своим ушам. А потом её губы расползаются в широкой улыбке. Она делает шаг вперёд и шутливо толкает Маки плечом — здоровым, не тем, что болит. — Эй, ты серьёзно? Я тебя сейчас снова уложу. Перестань быть такой занудой, Маки. Серьёзно. Сделай вид, что ты умеешь радоваться жизни. Маки пошатывается от толчка, но удерживается на ногах. Фыркает — на этот раз чуть мягче, чуть менее резко. — Я умею радоваться жизни. Просто не вижу повода. — Повод — это я, — Каюки тычет себя пальцем в грудь и останавливается посреди дорожки. Солнце светит ей в спину, и её красные волосы вспыхивают, как пламя. — Я твой повод. Ты только что увидела, как твоя ученица уложила тебя на лопатки. Разве это не повод для гордости? — Ты не моя ученица, — Маки тоже останавливается и оборачивается. Её глаза за очками смотрят на Каюки с привычным скептицизмом, но уголки губ чуть-чуть, почти незаметно, подрагивают. — Я тебя не учила. — Конечно. Я твоя любимая коллега, которая только что тебя победила. Это ещё лучше. Маки закатывает глаза — преувеличенно, театрально, так, что голова слегка запрокидывается назад. — Ты невозможна, Хатори. — Я великолепна, — поправляет Каюки. — И ты это знаешь. Маки ничего не отвечает. Просто поворачивается и идёт дальше. Но Каюки замечает: её плечи чуть-чуть, самую малость, расслабились. И шаг стал легче. Они проходят ещё несколько десятков метров в тишине. Это не напряжённая тишина — скорее уютная, та самая, что бывает только между людьми, которые давно знают друг друга и не нуждаются в постоянных словах. Ветер шелестит листьями. Где-то вдалеке слышен смех — кажется, это кто-то из персонала школы. Каюки смотрит по сторонам, впитывая этот момент. Тихий. Спокойный. Почти мирный. У главного входа в здание школы их уже ждут. Панда стоит на нижней ступеньке, возвышаясь над всеми, как мохнатый страж. Он огромный — больше двух метров ростом, с густой чёрно-белой шерстью, которая на солнце отливает серебром. Его большие, круглые, блестящие глаза смотрят на мир с каким-то странным, почти детским любопытством, которое совершенно не вяжется с его устрашающими габаритами. Лапы у него мощные, с толстыми подушечками, и когда он скрещивает их на груди — а делает он это часто, — то выглядит как гигантская плюшевая игрушка, которая почему-то умеет говорить. Несмотря на свою природу, Панда всегда был самым спокойным и рассудительным в их компании. Он редко злился, редко спорил и почти никогда не повышал голоса. Его присутствие действовало успокаивающе — наверное, поэтому он часто оказывался в роли негласного лидера, хотя сам никогда на это не претендовал. Рядом с ним, прислонившись плечом к колонне, стоит Инумаки Тогэ. Он невысокий, стройный, с пепельными волосами, которые падают на лоб неровными прядями. Его лицо почти полностью скрыто высоким воротником формы и свободным чёрным шарфом, обмотанным вокруг шеи — видна только верхняя часть лица да внимательные, чуть насмешливые глаза. Глаза у него необычного оттенка — светлые, почти серебристые, и в них всегда прячется какая-то тайна. Руки он держит в карманах, поза расслабленная, почти ленивая — но все знают, что это обманчиво. Инумаки двигается быстрее, чем кажется, и его проклятая техника — одна из самых опасных в школе. Он никогда не говорит обычными словами. Только ингредиентами для онигири. «Лосось» — да. «Туна-майо» — согласен. «Икра трески» — осторожно. И все в школе уже привыкли. Никто не спрашивает, почему. Просто так надо. Когда Каюки и Маки подходят, Панда поднимает лапу в приветственном жесте. — Ну что, закончили? — его голос низкий, рокочущий, но добродушный. — А мы вас заждались. Я уже хотел идти за вами. — Эта тренировка была довольно скучной, не находишь, Инумаки? — Каюки поворачивается к парню, ожидая ответа. Инумаки переводит на неё взгляд. Его глаза чуть прищуриваются — то ли от солнца, то ли в намёке на улыбку. — Лосось. Каюки разводит руками, торжествующе глядя на Панду. — Вот видите? Инумаки со мной согласен. Скучная тренировка. Никакого веселья. Только мы с Маки хоть немного развлеклись. Панда переводит взгляд на Маки и внимательно её разглядывает. Его большие глаза замечают всё: и напряжённые плечи, и криво сидящие очки, и травинки в волосах, и мрачное выражение лица. — Я заметил, — говорит он задумчиво. — Ты какая-то... угрюмая. Даже больше обычного. У тебя всё в порядке? Ты упала? Маки бросает на него короткий, колючий взгляд. — Я в порядке. — Она просто злится, что я её победила, — поясняет Каюки, и её голос звучит почти певуче от сдерживаемого торжества. Она не хвастается — просто констатирует факт. Но факт этот ей очень, очень нравится. — Ты не победила, — отрезает Маки, не оборачиваясь. — Ты провела один удачный приём. — Который закончился тем, что ты лежала на земле, а палка была у твоего горла. По-моему, это определение победы. Панда издаёт низкий, утробный смешок, от которого его огромные плечи слегка трясутся. — Ого. Маки, это правда? Ты проиграла спарринг? Маки не отвечает. Она просто стоит, скрестив руки на груди, и смотрит куда-то в сторону. Её челюсть сжата, желваки играют на скулах. Но она молчит. — Это правда, — тихо говорит Каюки, наклоняясь к Панде так, будто сообщает секрет. — И это было великолепно. Я засекла её движение, ушла вниз, подсекла ноги и — бах! Она уже на земле. Ты бы видел её лицо. — Я могу представить, — говорит Панда, снова посмеиваясь. — Жаль, что меня там не было. — Лосось, лосось, — добавляет Инумаки, и в его глазах мелькает что-то похожее на веселье. — Вот именно, — соглашается Панда. — Ладно, пойдёмте. Скоро обед. Они входят в здание школы. Внутри прохладно и сумрачно — после яркого солнца глаза привыкают не сразу. В коридорах пахнет старым деревом и чем-то ещё, едва уловимым — кажется, ладаном. Их шаги гулко отдаются в пустых переходах. Школа большая, но студентов мало — это знают все. Поэтому каждый новый ученик здесь — событие. — Кстати, — говорит Панда, понизив голос до заговорщического шёпота, — слышали новость? — Какую? — Каюки поворачивается к нему. Её брови приподнимаются, в глазах загорается любопытство. Она всегда любила новости — любые, даже самые незначительные. А когда Панда понижает голос, это обычно означает что-то действительно интересное. — Сегодня приходит новенький, — говорит он, и его большие глаза блестят. Тишина. Все замирают. Даже шаги стихают. Маки, которая шла впереди, останавливается посреди коридора и медленно, как в плохом фильме ужасов, оборачивается. Её лицо выражает крайнюю степень скептицизма — брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию. — Что? — переспрашивает она таким тоном, будто Панда только что сообщил, что с неба упал метеорит. — В смысле — новенький? Откуда ты знаешь? — Слышал, как Годжо говорил по телефону утром, — Панда гордо выпячивает грудь. Его шерсть слегка топорщится от важности момента. — Я проходил мимо учительской, а у него дверь была приоткрыта. Он сказал: «Да, привозите его сегодня». И ещё что-то про «особый случай». Кажется, должен прийти сегодня. Новенький мальчик. — Лосось, — подтверждает Инумаки, кивая. Маки издаёт короткий, резкий смешок. В нём нет ни капли веселья. — Воу. Класс. Супер. — Она чеканит каждое слово, как удары молотка. — Ещё один. Куда уж больше. Сколько можно брать этих неопытных неудачников? Она резко разворачивается и продолжает идти — быстрее, чем раньше. Её спина снова прямая, плечи снова напряжены. — Эй, Маки, — Каюки догоняет её в два быстрых шага. — Ну ты серьёзно? По-моему, ты была такая же, разве нет? Маки останавливается. Замирает. Её плечи каменеют. Она оборачивается — медленно, очень медленно. Её глаза за очками сверкают опасным огнём. — По-моему, — говорит она ледяным тоном, — я не была неопытным неудачником. Я сразу поняла, что нужно делать, и научилась. Сама. Без чьей-либо помощи. Без поблажек. Без того, чтобы кто-то держал меня за ручку. Она делает паузу. Воздух между ними наэлектризован — почти физически. — Я не хочу возиться с новенькими. Они лишь раздражают. Они ничего не умеют, ничего не знают и вечно путаются под ногами. Они либо ломаются через неделю, либо остаются и создают проблемы. Мне надоело. — Ну да, ну да, — бормочет Панда, подходя ближе и останавливаясь за спиной Каюки. Его голос звучит примирительно, но в нём слышится лёгкая укоризна. — С ней всегда сложно. Ты же знаешь, Маки не меняется. — Туна-майо, — соглашается Инумаки, появляясь с другой стороны. Его глаза смотрят на Маки с выражением, которое можно принять за лёгкий упрёк. Каюки вздыхает. Она смотрит вслед Маки, которая уже снова шагает по коридору — прямая, быстрая, неприступная. И чувствует, как внутри борются два чувства: раздражение на её резкость и понимание. Потому что она знает: Маки не злая. Маки просто устала. Устала доказывать. Устала бороться. И теперь, когда приходит кто-то новый, кто ещё ничего не умеет и не знает, она видит в нём не человека, а проблему. Потому что её саму никто не учил. Потому что ей самой никто не помогал. И теперь она не понимает, почему должна помогать кому-то. — Господи, — говорит Каюки негромко, обращаясь скорее к себе, чем к остальным. — Главное, чтобы она его не прибила в первый же день. Представляете? Новенький приходит, а Маки уже стоит у входа с тренировочной палкой. — Я всё слышу! — доносится из дальнего конца коридора. Голос Маки звучит раздражённо, но без настоящей злости. — Ты и должна слышать! — кричит Каюки в ответ и, не удержавшись, усмехается. — Ладно, — она поворачивается к Панде и Инумаки. — Пойдёмте. Если там правда новенький, надо успеть хотя бы предупредить беднягу, с кем ему придётся иметь дело. Они продолжают путь в столовую. Панда что-то обсуждает с Инумаки — вернее, Панда говорит, а Инумаки изредка вставляет короткие реплики. Каюки идёт чуть позади, погружённая в свои мысли. Новенький. Мальчик. Ещё один маг, которого Годжо откопал где-то и притащил в школу. Интересно, какой он? Высокий или низкий? Сильный или слабый? Испуганный или самоуверенный? Она вспоминает себя семь месяцев назад. Она пришла сюда разбитая, злая, одержимая одной-единственной мыслью — месть. Она ни с кем не разговаривала первые две недели. Она смотрела на всех волком. Маки тогда тоже смотрела на неё с таким же раздражением, как сейчас говорит о новеньком. Но постепенно, шаг за шагом, всё изменилось. Маки начала давать советы. Панда начал шутить. Инумаки начал... ну, говорить «лосось», но с разными интонациями. И теперь она здесь. И она почти счастлива. Насколько это вообще возможно для человека, который потерял всё. Может, и с новеньким так будет? А может, Маки права — и это очередной неудачник, который сбежит через неделю? Она трясёт головой, отгоняя сомнения. Пряди красных волос хлещут по щекам. Какая разница? Скоро она сама всё увидит. Скоро они все увидят. ***************************************** Школьная столовая тонула в мягком послеполуденном свете. Солнце лилось сквозь широкие окна, рисуя на деревянных столах длинные золотые прямоугольники. В воздухе пахло свежесваренным рисом, мисо-супом и ещё чем-то сладким — кажется, сегодня на десерт давали моти с красной фасолью. Где-то на кухне гремели кастрюлями, и этот звук был почти уютным. Они сидели за своим обычным столом — тем, что в углу, у окна. Стол был старый, с потрескавшейся от времени столешницей, но именно за ним всегда собиралась их компания. Никто не говорил об этом вслух, но это место уже стало «их». Панда занимал целую скамью — просто потому, что иначе не помещался. Его огромная мохнатая фигура, казалось, занимала половину пространства, но никто не жаловался. Он держал в лапе миску с рисом — почти игрушечную по сравнению с его габаритами — и методично отправлял еду в рот, задумчиво глядя в потолок. Напротив него сидел Инумаки. Он ел аккуратно, почти незаметно — маленькими кусочками, приподнимая шарф ровно настолько, чтобы отправить еду в рот, и тут же возвращая его на место. Его глаза, светлые и внимательные, скользили по столовой, замечая всё и всех. На подносе у него лежало несколько онигири — разумеется. Рядом с тарелкой супа стоял стакан с водой, к которому он почти не прикасался. Он больше слушал, чем говорил — как всегда. Маки сидела с краю, положив локоть на стол и подперев щёку ладонью. Её поза была расслабленной, но глаза за очками оставались острыми, внимательными, цепкими. Она уже доела основное блюдо и теперь лениво ковырялась палочками в остатках риса, не проявляя к ним особого интереса. Её короткие волосы были всё ещё слегка влажными после того, как она умылась после тренировки. На скуле красовался небольшой синяк — кажется, она задела его, когда падала. Но Маки никогда не обращала внимания на такие мелочи. Каюки сидела напротив неё, поджав одну ногу под себя. Она рассеянно помешивала палочками в миске с удоном, но почти не ела — аппетит после тренировки ещё не проснулся. Солнце падало на её красные волосы, и они отливали золотом. Она смотрела то на Маки, то на Панду, то в окно, и на её губах играла лёгкая, задумчивая улыбка. — И всё-таки, — сказал Панда, откладывая пустую миску, — что Годжо имел в виду под «особым случаем»? Я весь день думаю. — Может, у новенького редкая техника? — предположила Каюки, наконец отправляя в рот немного лапши. — Типа... не знаю. Что-то, чего Годжо никогда не видел? — Он всё видел, — отрезала Маки, не поднимая головы. — Он старый. Ему сто лет. — Ему двадцать восемь, — поправил Панда. — Я сказала — сто. — Лосось, — вставил Инумаки. По его тону можно было понять: он согласен с Маки. Или просто хочет, чтобы все замолчали и дали ему доесть. Каюки усмехнулась и отложила палочки. — Ладно. А если серьёзно — что может быть такого особенного? Годжо не стал бы называть это «особым случаем» просто так. Он вообще редко говорит серьёзно. — Может, новенький — потомок какого-нибудь великого рода? — предположил Панда. — Как Зенины или Годжо? — Или Камо? — добавила Каюки. Маки фыркнула так громко, что Инумаки на секунду перестал жевать. — О, пожалуйста. Если бы он был из Зенинов, я бы уже знала. Мой клан не упускает возможности заявить о себе. Они бы прислали официальное уведомление. С гербовой печатью. И с поклоном. — Она скривилась. — Ненавижу гербовые печати. — А если он из какого-то другого клана? — не унималась Каюки. — Ну, мало ли. Мир большой. — Тогда он просто очередной избалованный аристократ, который думает, что может всё, — Маки наконец подняла голову. Её глаза за очками сверкнули. — Знаешь, сколько таких здесь перебывало? Они приходят, важные, как павлины, а через неделю рыдают в коридоре, потому что не могут поднять даже простой барьер. — Ты слишком сурова, — заметил Панда, но в его голосе не было осуждения. — Я реалист. — Ты cynик, — поправила Каюки с лёгкой улыбкой. — Одно другому не мешает. Каюки покачала головой, но ничего не ответила. Она знала: спорить с Маки бесполезно. Особенно когда та в таком настроении. Но она также знала другое: за этой резкостью, за этими колючими словами скрывалось что-то ещё. Что-то, что Маки никогда не показывала. Забота. Может, даже страх. Страх, что новенький окажется слабым и пострадает. Или, наоборот, окажется сильным и создаст проблемы. С Маки никогда нельзя было сказать наверняка. — А мне интересно, — сказала Каюки, откидываясь на спинку стула. — Хоть какое-то разнообразие. А то мы тут вчетвером уже сколько? Полгода? Семь месяцев? Я уже выучила все твои привычки, Маки. Знаю, когда ты злишься, когда ты просто притворяешься, что злишься, и когда ты на самом деле довольна, но не хочешь это признавать. — И когда же я довольна? — скептически спросила Маки. — Вот прямо сейчас. Ты только что съела две порции риса. Ты всегда ешь две порции, когда у тебя хорошее настроение. Маки открыла рот, чтобы возразить, но Панда её опередил: — Это правда. Я тоже заметил. Две порции — хороший день. Одна порция — плохой день. Три порции — она кого-то победила. — Четыре порции — она победила Годжо, — добавила Каюки. — Годжо я ещё не побеждала, — буркнула Маки. — Именно. Поэтому мы никогда не видели, как ты ешь четыре порции. — Туна-майо, — сказал Инумаки, и в его глазах мелькнула искра веселья. Он явно наслаждался этой перепалкой. Маки перевела взгляд с Каюки на Панду, потом на Инумаки и обратно. Выражение её лица было таким, будто она не могла решить: обидеться или рассмеяться. — Я вас всех ненавижу, — сказала она наконец. — Ты нас обожаешь, — возразила Каюки. — Просто не умеешь это показывать. — Я умею это показывать. Я показываю это тем, что не убиваю вас каждый день. Это огромное проявление любви с моей стороны. Панда издал свой низкий, утробный смешок. — Ну, если так рассуждать, то да. Мы все живы. Спасибо, Маки. — Пожалуйста, — она кивнула с царственным видом. Каюки улыбнулась и потянулась к своему стакану с водой. Ей нравились эти моменты. Простые, тихие, без проклятий и сражений. Моменты, когда они были просто подростками, которые обедают вместе и подкалывают друг друга. Таких моментов было немного, и она научилась ценить каждый. Но тут тишину разорвал треск школьного радио. Динамик над дверью столовой ожил с характерным шипением — таким, какое бывает, когда кто-то подносит микрофон слишком близко к губам. Все четверо замерли. — Приве-е-ет, мои дорогие студенты! — голос Годжо Сатору разнёсся по столовой, искажённый динамиком, но всё равно узнаваемый. Он звучал бодро, весело и до отвращения довольно. — Как у вас дела? Хорошо обедаете? Надеюсь, вы не забыли помыть руки перед едой, потому что гигиена — это важно. Знаете, один мой знакомый маг никогда не мыл руки, и знаете, что с ним случилось? Пауза. — Ничего. Он до сих пор жив. Но всё равно мойте руки. Это хороший тон. Маки закатила глаза так сильно, что, казалось, они могли укатиться под стол. — Он когда-нибудь говорит по делу? — пробормотала она. — Никогда, — ответил Панда. — Лосось, — согласился Инумаки. — А теперь к делу! — продолжал Годжо, будто услышав её. — Каюки, Маки, Панда, Инумаки. Жду вас в своём кабинете. Да-да, прямо сейчас. Бросайте свои палочки, вытирайте рты и бегите ко мне. У меня для вас кое-что интересное. Он сделал паузу — драматическую, театральную, совершенно в своём стиле. — Хотя... знаете что? Дообедайте. Серьёзно. Я подожду. Обед — это святое. Особенно моти. Я видел, что сегодня дают моти. Они восхитительны. Я уже съел три. Или четыре. Или пять. Не помню. В общем, доедайте и приходите. Конец связи! Динамик щёлкнул и замолчал. В столовой повисла тишина. Панда глубоко вздохнул — так, что его огромная грудь поднялась и опустилась. — Ну, классно. По ходу дела, серьёзные новости нас сегодня не обойдут стороной. — Ты думаешь, это про новенького? — спросила Каюки, хотя ответ был очевиден. — Сто процентов, — кивнул Панда. — «Особый случай». Он так и сказал утром. А теперь вызывает нас всех. Значит, новенький уже здесь. Маки отодвинула свой поднос и встала. Её лицо было непроницаемым, но в движениях чувствовалась какая-то скрытая нервозность. — Ну пойдёмте. Чем быстрее узнаем, тем быстрее разберёмся. — О, так тебе тоже интересно? — Каюки поднялась следом, забирая свой поднос. — А я думала, тебе всё равно. — Мне не всё равно. Мне просто... — она запнулась, подбирая слово, — ...скептически. — Это одно и то же? — Нет. «Всё равно» — это когда тебе плевать. «Скептически» — это когда ты сомневаешься. Разные вещи. — О, простите, госпожа Дзенин. Я не знала, что у вас такая сложная система эмоций. Маки резко повернулась к ней. Её глаза сверкнули. — Ещё одно слово, Хатори, и я тебя прибью. Серьёзно. Каюки усмехнулась — легко, без тени страха. — Попробуй. Но помни: я уже укладывала тебя на лопатки один раз сегодня. Хочешь второй? Маки сжала кулаки, и на секунду показалось, что она действительно сейчас бросится на Каюки. Но вместо этого она просто фыркнула — громко, раздражённо, но без настоящей злости — и зашагала к выходу. — Вы двое когда-нибудь устроите настоящую дуэль, — заметил Панда, поднимаясь и забирая свой поднос. — И я поставлю на Каюки. — Лосось, лосось, — добавил Инумаки, что, вероятно, означало «я тоже». — Я слышу! — крикнула Маки, не оборачиваясь. — Ты и должна слышать! — крикнула Каюки в ответ. Они сдали подносы и вышли в коридор. Теперь они шли вчетвером — Панда впереди, за ним Инумаки, потом Каюки, и чуть позади Маки, которая всё ещё выглядела так, будто обдумывала план мести. Но Каюки знала: это тоже часть их ритуала. Маки никогда не держала зла по-настоящему. Она просто не умела иначе. Солнце за окнами сменилось лёгкими облаками. Длинные тени от деревьев колыхались на полу. Где-то вдалеке снова слышался шум — кажется, ещё одна машина подъехала к школе. Каюки шагала и думала. Новенький. Особый случай. Что же такого особенного в этом мальчике, что Годжо собрал их всех? Она не знала. Но скоро узнает. ******************************************* Кабинет Годжо Сатору выглядел именно так, как можно было ожидать от человека, который носил повязку на глазах и называл себя гением. На одной стене висела карта мира, утыканная цветными булавками — вероятно, места появления проклятий, но булавки складывались в форму, подозрительно напоминавшую улыбающийся смайлик. На подоконнике стояла коллекция пустых чашек из-под лапши быстрого приготовления. На столе, среди кип бумаг, которые, кажется, никто никогда не разбирал, красовалась маленькая фигурка кота-талисмана с поднятой лапой — её Годжо, по слухам, привёз из Осаки. Но главной достопримечательностью кабинета был сам Годжо. Он сидел за столом, закинув ноги на столешницу и скрестив их в лодыжках. Его белые волосы, как всегда, торчали во все стороны, а на лице сияла та самая улыбка — невыносимо самодовольная, но при этом странно обаятельная. Повязка скрывала его глаза, но все знали: он видит всё. Сейчас он смотрел на своих студентов, и его улыбка становилась всё шире — как у человека, который знает то, чего не знают остальные, и получает от этого огромное удовольствие. Перед ним, за ученическими партами, расселись четверо студентов. Маки сидела с краю, у окна. Она откинулась на спинку стула и закинула ногу на ногу — поза, выражавшая крайнюю степень скептицизма по отношению ко всему происходящему. Её правая рука лежала на столе, пальцы выбивали по дереву нетерпеливую дробь — быструю, ритмичную, как удары метронома. Она смотрела на Годжо с таким выражением лица, будто он уже успел её разочаровать, хотя ещё ничего толком не сказал. На коленях у неё лежало оружие — не тренировочная палка, а самое настоящее боевое. Это был короткий меч без ножен — прямой, обоюдоострый, с простой кожаной рукоятью, обмотанной тёмным шнуром. Лезвие было чистым, без единой царапины — Маки ухаживала за ним каждый день, точила до бритвенной остроты, и оно блестело в солнечном свете, льющемся из окна. Она никогда не расставалась с этим мечом — он был с ней на каждой миссии, на каждой тренировке, в каждом бою. Он был её продолжением. Её голосом. Её способом сказать миру: «Я здесь. И я не слабая». Панда сидел прямо — насколько это вообще было возможно для двухметровой мохнатой фигуры. Парта рядом с ним казалась игрушечной. Его большие лапы он сложил перед собой, как примерный ученик в первом классе, но в глазах читалось беспокойное, почти детское любопытство. Он знал, что Годжо не стал бы просто так называть кого-то «особым случаем». Панда прожил достаточно, чтобы научиться различать, когда Годжо шутит, а когда за его улыбкой прячется нечто серьёзное. Сейчас, кажется, было второе. Инумаки сидел за партой позади всех. Он положил руки на стол, а сверху на руки опустил голову — так, что видна была только макушка с пепельными волосами и краешек тёмного шарфа, который он никогда не снимал. Со стороны могло показаться, что он задремал. Но все в этой комнате знали: Инумаки никогда не спит по-настоящему. Он слушает. Всегда. Его глаза, скрытые сейчас за прядями волос, были полуоткрыты и внимательно следили за каждым движением Годжо. Каюки сидела у двери. Она не стала садиться как обычно. Вместо этого она закинула ноги прямо на парту, скрестила их в лодыжках и откинулась на спинку стула так, что тот встал на две задние ножки. Балансировать было легко — за семь месяцев в этой школе она научилась держать равновесие в самых неудобных позах. Её длинные красные волосы, собранные в небрежный хвост, свешивались вниз, почти касаясь пола. Голубые глаза смотрели на Годжо с весёлым прищуром. Она любила эти моменты — когда он начинал говорить, никогда нельзя было предугадать, чем это закончится. Но где-то в глубине её сознания пряталась настороженность. Она чувствовала: что-то изменилось в воздухе. Какое-то напряжение. Какое-то электричество — и это было не её электричество. Это было что-то другое. Что-то тёмное. Что-то... Нет. Она тряхнула головой и отогнала эти мысли. Годжо оглядел их всех и широко улыбнулся. — Я рад, что вы собрались! Надеюсь, вы хорошо поели. Я, кстати, тоже. Моти сегодня были просто восхитительны. Серьёзно. Я думаю, что это лучшие моти, которые я пробовал за последние... — он сделал паузу, делая вид, что считает в уме, — ...три дня. А три дня — это серьёзный срок. В мире моти три дня — это как три года в мире людей. Знаете, есть такая легенда: один монах ел моти каждый день и прожил триста лет. Правда, потом выяснилось, что он был проклятием. Но всё равно — впечатляет, да? Маки издала звук, похожий на сдавленный стон. — Ты нас для этого позвал? Чтобы обсудить моти и какого-то монаха-проклятия? — Нет, конечно! — Годжо прижал руку к сердцу с видом глубоко оскорблённого достоинства. — Я позвал вас, чтобы обсудить нечто гораздо более важное. Но это не значит, что мы не можем уделить минутку моти. Это было бы неуважением к моти. А неуважение к моти — это, между прочим, плохая карма. — Лосось, — тихо произнёс Инумаки, не поднимая головы. В его тоне слышалось что-то среднее между философским согласием и отчаянной просьбой перейти к делу. — Вот! Инумаки меня понимает, — просиял Годжо. — Он знает толк в хорошей еде. Ладно-ладно, перехожу к делу. Тем более что я, кажется, съел чей-то моти по ошибке. У кого-то из вас был лишний? Нет? Ну ладно, неважно. Если что — я не виноват. Это моти сами пришли ко мне. Он опустил ноги со стола, наклонился вперёд и сложил руки перед собой. Улыбка стала чуть менее безумной. Чуть более... загадочной. — Я хочу познакомить вас с кое-кем. С новым учеником. В комнате повисла пауза. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать. — Новый ученик? — переспросил Панда, наклоняя голову набок. Его большие глаза заинтересованно блеснули. — Ты утром говорил про «особый случай». Это он? — Именно, — кивнул Годжо. — Особый случай. Совершенно особый. Такой особый, что даже я, гениальнейший маг современности, заинтригован. А я, поверьте, редко бываю заинтригован. Обычно я сам всех интригую. Это моя работа. Ну, не работа, но хобби. Одно из. Маки фыркнула, но промолчала. Её пальцы, выбивавшие дробь по столу, на секунду замерли. «Особый случай». Она не любила это словосочетание. Оно почти всегда означало проблемы. Либо новенький был слаб и требовал защиты, либо силён и требовал контроля. И то, и другое раздражало. Годжо повернулся к двери — той самой, что вела в маленькую смежную комнату, где обычно хранились старые учебники, сломанные манекены и прочий хлам, который было жалко выбросить. — Заходи! — крикнул он весело. — Не бойся, они не кусаются. Ну, кроме Панды. Панда иногда кусается. Но только по праздникам. — Я не кусаюсь, — возразил Панда с тяжёлым вздохом. — Ты кусался в прошлый Новый год. — Это был бамбук. Я думал, это еда. — Это было плечо тренировочного манекена. — Оно было похоже на бамбук. Зелёное. Твёрдое. Кто вообще делает манекены такого цвета? — Производители манекенов, Панда. Они делают их зелёными. Каюки усмехнулась, качая головой. Ей нравились эти перепалки. Но что-то было не так. Дверь не открывалась. В комнате за ней стояла тишина — глухая, напряжённая, неестественная. — Эм... — Каюки опустила ноги с парты и наклонилась вперёд, опираясь локтями о столешницу. — Ты уверен, что оттуда должен кто-то выйти? Может, он через окно сбежал? Или его там вообще нет? Может, это всё была шутка, и ты сейчас скажешь: «Ха-ха, попались!» — и мы пойдём обратно в столовую? — Или он просто не существует, — добавила Маки, поправляя очки. — Как тот раз, когда ты сказал, что у нас будет новый учитель, а потом выяснилось, что это твоя тень в коридоре. Или тот раз, когда ты сказал, что из Киото приезжает делегация, а это были три кошки, которых ты нарядил в школьную форму. — Это была отличная шутка! — запротестовал Годжо. — Вы все смеялись! — Мы не смеялись, — хором сказали Панда и Маки. — Лосось, — подтвердил Инумаки. — Ну, я смеялся. Этого достаточно, — Годжо пожал плечами. — Но сейчас я серьёзен. Более или менее. На восемьдесят процентов. Ну, на шестьдесят пять. Он там. Просто... — он понизил голос до заговорщического шёпота, — ...он немного нервничает. Понимаете, предыдущие школы, в которых он учился... Он не закончил. Дверь скрипнула. Все замолчали. Медленно, очень медленно, дверь начала открываться. Петли заскрипели — протяжно, жалобно, как будто им было тяжело. Щель между дверью и косяком расширялась, и из неё потянуло холодом. Не физическим — другим. Тем холодом, который чувствуешь не кожей, а душой. Тем холодом, который означает одно: рядом проклятие. В тот момент, когда дверь приоткрылась настолько, что можно было увидеть фигуру за ней, что-то изменилось. Каюки почувствовала это первой. Не увидела — почувствовала. Это началось в кончиках пальцев — лёгкое, почти незаметное покалывание, как будто она коснулась оголённого провода. Потом покалывание поднялось выше, пробежало по запястьям, по предплечьям, по плечам. Её собственная проклятая энергия, всегда пульсирующая где-то под кожей, всегда контролируемая, всегда усмирённая, резко всколыхнулась — как будто кто-то ударил в огромный невидимый колокол, и звук этого удара расходился по всему телу. По рукам побежали мурашки. Волосы на затылке встали дыбом. В висках застучало. Это была сила. Огромная. Невероятная. Слепая, неконтролируемая, первобытная сила, какой она не чувствовала никогда в жизни. Даже от Годжо так не исходило. Даже от проклятий, с которыми они сражались на миссиях. Но это была не просто сила. Это была тьма. Густая. Холодная. Нечеловеческая. Она не просто присутствовала в комнате — она давила на стены, на пол, на потолок. Заставляла воздух становиться плотнее, тяжелее, как перед грозой. Заставляла сердце биться быстрее, а мысли — путаться. — Что за... — начала Маки, но не закончила. Потому что дверь открылась полностью. И в проёме показался он. Парень. На вид — их ровесник, может, чуть старше. Лет шестнадцать-семнадцать. Он был одет в простую школьную форму — тёмные брюки и белую рубашку с длинными рукавами, которая была изрядно помята. Рубашка была великовата ему на размер, и от этого он казался ещё более худым, ещё более хрупким, чем был на самом деле. Воротник был расстёгнут на верхнюю пуговицу, галстук отсутствовал. Тёмные, почти чёрные волосы были растрёпаны и давно не видели расчёски. Они падали на лицо неровными прядями, закрывая лоб и частично щёки. Видно было, что он пытался пригладить их — но безуспешно. Одна прядь постоянно падала ему на глаза, и он то и дело убирал её — нервным, дёрганым движением. Лицо было бледным — даже бледнее, чем у Каюки, хотя она никогда не считала себя загорелой. Черты лица — тонкие, почти острые. Высокие скулы. Прямой нос. Узкий подбородок. На щеке — небольшой, едва заметный шрам, старый, давно заживший. В этом лице не было ничего угрожающего. Напротив — оно было каким-то... незащищённым. Открытым. Но страшнее всего были его глаза. Тёмные — такого глубокого карего оттенка, что при плохом освещении они казались почти чёрными. Глубоко посаженные. Окружённые тёмными кругами — такими глубокими, что они больше походили на синяки. Глаза человека, который не спал много, очень много дней. Глаза человека, который видел то, чего не должен был видеть никто. И в этих глазах плескалось столько эмоций, что Каюки не могла разобрать их все. Страх. Самый сильный, самый заметный — животный, липкий страх, от которого расширяются зрачки и дрожат руки. Страх перед ними. Перед этой комнатой. Перед тем, что сейчас произойдёт. Стыд. Глубокий, выжигающий изнутри стыд — стыд за то, что он здесь, за то, что он существует, за то, что он принёс с собой то, что принёс. Вина. Такая тяжёлая, что она, казалось, давила на его плечи физически — заставляла сутулиться, опускать голову, прятать взгляд. И пустота. Та самая пустота, которую Каюки видела однажды — в глазах проклятия, убившего её родителей. Пустота, которая говорила: «я видел такое, чего ты не видела никогда. Я пережил такое, чего ты не переживала никогда. И я не знаю, как с этим жить». Он стоял в дверях, сутулясь. Плечи были опущены, спина сгорблена — будто он пытался занимать как можно меньше места, будто он извинялся за само своё присутствие в этой комнате. Его руки висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали — то ли от нервов, то ли от усталости, то ли от того и другого вместе. На плече висела потрёпанная сумка — старая, кожаная, с потёртыми краями и треснувшей ручкой. Из неё торчал уголок учебника. Он переступил с ноги на ногу. Оглядел комнату — быстрым, испуганным взглядом. Его глаза скользнули по Панде, по Инумаки, по Маки — и везде он видел одно и то же: напряжение. Готовность. Страх. А потом он посмотрел на Каюки. Их глаза встретились — его тёмные, полные ужаса, и её голубые, в которых сейчас боролись десятки противоречивых чувств. Это длилось всего мгновение — но в это мгновение Каюки успела подумать: «Он не враг. Он просто ребёнок. Испуганный, сломанный ребёнок, который не знает, что делать». Но она не успела ничего сказать. Потому что в этот самый момент все увидели. За его спиной, в тенях, которые сгустились вокруг него, что-то было. Нет — не было. Оно было ВСЕГДА. Просто теперь они смогли разглядеть. Огромная фигура, возвышавшаяся над парнем на два, а может, и на три метра. Она была белой — неестественно, мертвенно-белой, как кость или как снег в безлунную ночь. Её тело было искажённым, неправильным: слишком длинные руки, неестественно вывернутые конечности, пустота там, где должны были быть глаза. И эти пустые глазницы смотрели на них. На каждого из них. И в этом взгляде не было ничего, кроме голода. Проклятие. Особый уровень. Самое страшное, что Каюки когда-либо видела. И оно было связано с этим парнем. Время остановилось. А потом взорвалось. Маки среагировала первой — как всегда. Её стул с грохотом отлетел назад и врезался в стену. Сама она вскочила на ноги одним стремительным, отточенным движением. Меч, лежавший у неё на коленях, оказался в её правой руке быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. Она метнула его — не раздумывая, не колеблясь, повинуясь инстинкту, который вырабатывался годами тренировок и боёв. Короткий клинок просвистел в воздухе — острый, сверкающий, смертоносный — и вонзился в стену. Ровно в сантиметре от головы парня. Лезвие вошло глубоко в дерево — настолько глубоко, что рукоять завибрировала, издавая низкий, протяжный гул. Парень вздрогнул всем телом. Его глаза расширились до предела. Он отшатнулся назад — но за его спиной была стена. Он вжался в неё спиной, вдавился в неё так, будто хотел исчезнуть, раствориться, стать частью штукатурки. — ЧТО. ЭТО. ТАКОЕ? — голос Маки прозвучал, как удар хлыста. Она не кричала — она говорила тихо, но каждое слово было наполнено такой яростью, таким напряжением, что воздух в комнате, казалось, задрожал. Панда поднялся во весь рост — и теперь он был по-настоящему огромен. Его шерсть встала дыбом, отчего он казался ещё больше, ещё массивнее. Кулаки сжались, готовые крушить. Он заслонил собой Инумаки — это было инстинктивное движение, которое он делал всегда, когда чувствовал опасность. Инумаки тоже встал. Медленно. Плавно. Как хищник перед прыжком. Его шарф чуть сполз, обнажая край рта с характерными тёмными татуировками — печатями, которые сдерживали его проклятую технику. Глаза, обычно полусонные и насмешливые, теперь горели холодным, расчётливым огнём. Он не доставал оружия. Он сам был оружием. И все это знали. Каюки среагировала иначе. Она не думала. Её тело двигалось само. Стул с грохотом упал на пол. Ноги, только что лежавшие на парте, одним движением опустились на пол. Правая рука метнулась вниз — к ботинку, к тому самому месту, где всегда, на каждой тренировке, на каждой миссии, на каждом выходе из комнаты, был спрятан нож. Маленький. Неприметный. С лезвием длиной в четыре дюйма и простой деревянной рукоятью. Но острый. Очень острый. Она выхватила его одним движением — привычным, отточенным за месяцы. Лезвие тускло блеснуло в лунном свете, льющемся из окна. Она встала в боевую стойку — ноги на ширине плеч, центр тяжести опущен, нож выставлен перед собой. Она посмотрела на проклятие. По-настоящему посмотрела. Оно не выходило полностью. Не показывалось целиком, как делали обычные проклятия, когда нападали. Оно пряталось. Таилось. Было — и не было одновременно. Огромная, бесформенная тень за спиной парня, которая пульсировала, дышала, жила своей собственной, отдельной жизнью. Оно не выходило на свет — но заполняло собой всё пространство вокруг. Воздух стал плотным, тяжёлым, холодным. Стены, казалось, дрожали. Пол уходил из-под ног. И оно было огромным. Возвышалось над парнем на два, может, на три метра. Белое. Мертвенно-белое, как кость, как снег в безлунную ночь, как лицо утопленника. Сквозь него просвечивали стены, но само оно было плотным, осязаемым, реальным. У него не было глаз — только пустые провалы глазниц. У него не было рта — только разлом, который открывался и закрывался, как рана. У него не было голоса — но оно издавало звук. Низкий, утробный гул, который не слышали уши, но чувствовало всё тело. Гул, от которого вибрировали внутренности. Гул, от которого хотелось закричать. И эта тварь смотрела на неё. Прямо на неё. Своими пустыми глазницами. Своим не-лицом. Своим не-ртом. И Каюки сорвалась. Это было не решение. Это был инстинкт. Древний, животный, первобытный — бей или беги. И она выбрала «бей». Ненависть — чистая, обжигающая, всепоглощающая — поднялась откуда-то из самой глубины её существа, из того тёмного места, где она прятала воспоминания. Те самые воспоминания. О той ночи. О том проклятии, которое пришло в её дом. О глазах отца, полных страха, когда он заслонял её собой. О руках матери, которые в последний раз обняли её — крепко, отчаянно, навсегда. О холоде, который остался после. О тишине. О пустом доме. О крике, который она не могла издать, потому что голос пропал. Она поклялась тогда. Поклялась перед пеплом и кровью. Поклялась перед могилами, в которых не было тел — только воспоминания. Ни одно проклятие больше не отнимет у неё то, что ей дорого. Она будет убивать их. Всех. Каждое. Без жалости. Без колебаний. Без пощады. Нож в её руке задрожал. Пальцы сжали рукоять с такой силой, что дерево затрещало. Костяшки побелели. Голубые искры побежали по лезвию — сначала маленькие, едва заметные, потом всё ярче, всё злее. Они заплясали на стали, затанцевали, зашипели. Электричество, её проклятая энергия, рвалось наружу, требуя выхода, требуя крови, требуя смерти. Глаза загорелись. Не метафорически — буквально. Голубой электрический свет залил радужку, затопил зрачок, выплеснулся за края. Её глаза светились в полумраке кабинета, как два фонаря. И в этом свете не было ничего человеческого. Только ненависть. Только жажда. — Я убью тебя, — прошептала она. Голос был низким, хриплым, срывающимся. Не голос — рык. — Я убью тебя. Слышишь? Ты — и все, кто тебе подобен. Все. До последнего. Она говорила с проклятием. Но смотрела на парня. Панда шагнул вперёд. Его огромная фигура заслонила полкомнаты. Шерсть на загривке стояла дыбом, отчего он казался ещё больше, ещё массивнее. Кулаки, каждый размером с голову человека, сжались. В глазах — ни тени обычного добродушия. Только готовность. Только холодная, расчётливая ярость. Он не говорил. Он ждал. Одно движение — и он бросится вперёд. Одно слово — и он будет крушить. Инумаки стоял чуть позади, но его поза была не менее угрожающей. Руки — в карманах, но плечи напряжены, как натянутая тетива. Шарф сполз ещё ниже, обнажая татуировки на щеках — те самые печати, которые сдерживали его силу. Рот был слегка приоткрыт, готовый произнести слово. Всего одно слово. И всё закончится. Он смотрел на парня — и на тень за его спиной — с холодным, оценивающим вниманием. Прицеливался. Маки стояла ближе всех. Она была в шаге от Юты — так близко, что могла бы коснуться его, если бы захотела. Но она не хотела. Меч, который она метнула, всё ещё дрожал в стене рядом с его головой. Сама она стояла в боевой стойке — ноги на ширине плеч, центр тяжести опущен, руки сжаты в кулаки. Если бы у неё не было оружия — она бы дралась голыми руками. Если бы у неё не было рук — она бы дралась ногами. Если бы у неё не было ничего — она бы дралась зубами. Она не умела отступать. Она не умела сдаваться. Она смотрела на парня и на тварь за его спиной, и в её глазах не было ни страха, ни сомнений. Только решимость. Только сталь. Они стояли полукругом — четыре мага, четыре бойца, четыре человека, каждый из которых был готов убить. Воздух между ними и парнем был наэлектризован так, что, казалось, тронь — и вспыхнет. Тишина звенела. Напряжение достигло пика. И тогда парень поднял руки. Это было так неожиданно, так не вязалось со всем, что происходило, что Каюки на секунду замерла. Она ожидала чего угодно. Атаки. Побега. Крика. Пламени. Смерти. Но он просто поднял руки. Медленно. Дрожа. Как сдаются в плен. Ладони были открыты. Пальцы подрагивали. Он не сжимал кулаки. Он не готовил технику. Он просто стоял — прижавшись спиной к стене, вжавшись в неё так, будто хотел стать её частью, — и держал руки перед собой. И его глаза. Каюки посмотрела в его глаза — и что-то внутри неё дрогнуло. Страх. Самый обыкновенный. Самый человеческий. Животный страх, от которого расширяются зрачки и пересыхает горло. Страх не за себя — за них? Нет. Страх перед ними. Стыд. Глубокий, выжигающий стыд, который заставлял его опускать голову и прятать взгляд. Стыд за то, что он существует. За то, что он принёс сюда эту тварь. За то, что он испортил всё одним своим присутствием. Вина. Самое страшное. Самое тяжёлое. Вина, которая давила на его плечи так, что он горбился под её тяжестью. Вина за что-то, чего Каюки не знала. Вина, которая была больше, чем этот момент. Больше, чем эта комната. Вина, которая была старше его самого. И пустота. Та самая пустота, которую она видела однажды — в зеркале, когда вернулась в пустой дом и поняла, что родители больше никогда не войдут в дверь. Пустота человека, который потерял всё. Она злилась. Безумно злилась. На Годжо — за то, что он притащил сюда это. На парня — за то, что он носит в себе проклятие. На себя — за то, что не может просто ненавидеть его, как должна была бы. За то, что видит в нём не монстра, а человека. — Какого хрена? — голос Маки разорвал тишину, как удар хлыста. Каюки вздрогнула и обернулась. Маки стояла, скрестив руки на груди. Её глаза за очками горели яростью — не такой, как у Каюки, не рождённой из боли. Это была ярость чистой логики. Ярость человека, который видит проблему и не понимает, почему никто её не решает. — Какого черта ты припёрся сюда с этой тварью у себя за спиной? — она смотрела прямо на Юту. Её голос был резким, требовательным. — Я вообще не понимаю. Мы должны учиться вместе с тобой? С тем, кто ходит с этим проклятием? Ты вообще понимаешь, что это такое? Ты понимаешь, что она может сделать? Что она УЖЕ сделала? Юта открыл рот, но не смог произнести ни слова. Его руки тряслись. Губы дрожали. Он переводил взгляд с Маки на Панду, с Панды на Инумаки, с Инумаки на Каюки — и везде видел одно и то же. Напряжение. Недоверие. Страх. — Я… — его голос сорвался. — Я не… я не знаю… я правда не понимаю… Он замолчал. Сглотнул. Попытался снова. — Я не хотел… я не знаю, что сказать… я… я вообще не понимаю, зачем я здесь… Его голос был тихим, едва слышным. Таким тихим, что Каюки пришлось податься вперёд, чтобы разобрать слова. Он запинался на каждом слоге. Его плечи дрожали. Он выглядел так, будто готов был разрыдаться прямо здесь, перед всеми, — и изо всех сил пытался этого не сделать. — О, Юта, — голос Годжо прозвучал неожиданно мягко. — По-моему, я тебе не объяснил. Он повернулся к парню, и его улыбка стала чуть менее безумной. Чуть более… человеческой. — Понимаешь, это школа. Она создана для борьбы с магическими духами. С проклятиями. Мы, так сказать, охотники на них. Истребляем их. Уничтожаем. Стираем с лица земли. Ну, ты понял. Юта замер. Его глаза расширились. — И у тебя, так скажем, есть одно проклятие, — Годжо небрежно махнул рукой в сторону тени за спиной Юты. — Рика. Особый уровень. Очень сильное. Очень опасное. И мои ученики так любезно хотят его уничтожить. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая могла означать что угодно. — Я не предупредил их, что ты идёшь. Решил сделать сюрприз. Кажется, сюрприз удался. Юта смотрел на него, не веря своим ушам. Потом перевёл взгляд на остальных — на Маки, которая всё ещё сжимала меч; на Панду, который всё ещё стоял в боевой стойке; на Инумаки, который всё ещё не сводил с него глаз; на Каюки, которая стояла, сложив руки на груди, и смотрела на него с выражением, которое он не мог понять. — Так вы… — его голос дрогнул. — Вы все… вы охотитесь на проклятия? Вы убиваете их? — Именно, — кивнул Годжо. — Это наша работа. Ну, не моя лично — я больше по административной части, — но в целом да. — И вы думаете, что я… что она… — он не мог закончить. — Кстати, — сказал Годжо, и его голос прозвучал до отвращения буднично, как будто он обсуждал меню на ужин, а не предотвращал кровавую бойню, — я бы на вашем месте отошёл от него подальше. Он сделал шаг в сторону — не к двери, не к столу, а просто в сторону, освобождая пространство. Его улыбка всё ещё была на месте, но теперь в ней появилось что-то новое. Что-то похожее на предвкушение. Как у человека, который знает, что сейчас произойдёт, и ждёт этого с интересом. — Серьёзно, — продолжил он, поправляя повязку на глазах. — Отойдите от него. Прямо сейчас. Сделайте пару шагов назад. А лучше — три. Или четыре. На вашем месте я бы вообще вышел из комнаты, но вы же у меня гордые. Так что просто отойдите. — Что? — Маки резко повернулась к нему, всё ещё прижимая ладонь к груди, где зиял разрез на рубашке. — О чём ты говоришь? Ты видишь, что здесь происходит? — Вижу, — кивнул Годжо. — Именно поэтому и говорю. Понимаете, Рика — она немного… не понимает происходящего. Контекста. Социальных норм. Она видит угрозу — она реагирует. Никаких переговоров. Никакой дипломатии. Никаких «давайте обсудим это за чашкой чая». Только инстинкты. Только защита. Только… Он не закончил. Потому что в этот самый момент стена позади Юты разверзлась. Это было не похоже на взрыв. Не похоже на то, как ломается дерево или трескается штукатурка. Это было похоже на то, как сама реальность расступается, давая дорогу чему-то, что не должно существовать в этом мире. Тени сгустились в одну точку — густые, чёрные, маслянистые, — и из этой точки начала выдвигаться ОНА. Рика. Сначала показались руки — огромные, белые, мертвенно-бледные, с пальцами, похожими на паучьи лапы. Они упёрлись в края проёма, и дерево заскрипело — жалобно, протяжно, как будто умоляло отпустить. А потом появилась голова — слишком большая, бесформенная, с пустыми провалами глазниц, в которых не было ничего, кроме голода. И пасть — без зубов, без языка, только чернота. Бесконечная, зияющая чернота. Она вылезала из стены, как вылезают из тесного гроба — рывками, дёргано, заполняя собой пространство. Её тело было искажённым, неправильным, неестественным. Слишком длинные конечности. Слишком острые углы. Слишком много пустоты там, где должна была быть плоть. И она ревела. — НЕ ТРОГАТЬ! — голос был скрежещущим, ломаным, как будто его произносило существо, которое не привыкло говорить. — НЕ ТРОГАТЬ МОЕГО ЮТУ! Юта стоял между ней и остальными. Его лицо было белым, как мел. Губы дрожали. Он обернулся — и увидел, как Рика надвигается на них. Огромная. Белая. Неостановимая. — Рика, нет! — закричал он. — Пожалуйста, не надо! Но Рика не слушала. Её пустые глазницы обвели комнату — и остановились на Маки. Той самой, которая только что метнула оружие в её Юту. Той самой, которая угрожала ему. Той самой, которая посмела. Рука Рики метнулась к стене — туда, где всё ещё торчал обломок палки с лезвием, который она вырвала у Маки минуту назад. Её пальцы сомкнулись на древке, и она выдернула его одним движением — грубым, резким, полным ярости. А потом она метнула его обратно. Палка с клинком просвистела в воздухе, рассекая пространство, как пуля. Маки успела дёрнуться — инстинкт, отточенный годами тренировок, сработал быстрее разума. Она отскочила назад, вжимаясь в стену, и лезвие прошло в миллиметре от её плеча. Но не задело. Почти. Маки почувствовала, как что-то горячее потекло по руке. Она опустила взгляд — и увидела, как по предплечью расползается алая полоса. Лезвие всё-таки достало её. Не глубоко — просто царапина. Но кровь уже текла, капала на пол, и каждый её удар был слышен в звенящей тишине. Маки схватилась за рану ладонью, прижимая ткань к порезу. Её лицо побледнело ещё сильнее. Но она не закричала. Не застонала. Только сжала зубы и выпрямилась, глядя на Рику с вызовом. — Чёрт, — прошептала она. Каюки увидела это. Увидела кровь на руке Маки. Увидела, как та прижимает рану, пытаясь остановить кровотечение. И что-то внутри неё взорвалось. — Ах ты тварь, — выдохнула она. Её пальцы сжали рукоять ножа. Голубые искры заплясали по лезвию, зашипели, затрещали. Она рванулась вперёд, занося нож для удара, готовая вонзить его в белую плоть, готовая рвать, резать, убивать… Рика повернулась к ней. Движение было молниеносным. Каюки не успела даже понять, что произошло. Огромная белая лапа метнулась вперёд — и выбила нож из её рук. Лезвие, ещё секунду назад искрившееся электричеством, отлетело в сторону и зазвенело по полу. А в следующее мгновение та же лапа толкнула Каюки в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы она отлетела назад. Она ударилась спиной о стену. Воздух вышибло из лёгких. Перед глазами поплыли круги. Она сползла по стене на пол, хватая ртом воздух, и её голубые глаза, всё ещё горящие электрическим светом, смотрели на Рику с бессильной яростью. — Каюки! — крикнул Панда, бросаясь к ней. — Я в порядке, — выдавила она, хотя это было неправдой. В боку горело, в глазах двоилось. Но она жива. Она жива. Рика возвышалась над ними всеми. Огромная. Белая. Страшная. Она заполнила собой полкомнаты, и её пустые глазницы смотрели на них сверху вниз, как на букашек. А она всё шла. Медленно. Неумолимо. Как сама смерть. Панда выступил вперёд, заслоняя собой и Каюки, и Маки. Его огромная фигура казалась маленькой по сравнению с Рикой, но он стоял твёрдо. Кулаки сжаты. Шерсть на загривке стоит дыбом. — Назад, — прорычал он. — Дальше не пройдёшь. Инумаки встал рядом с ним. Его шарф был сорван, татуировки на щеках обнажены, губы приоткрыты. Он был готов. Одно слово — и всё закончится. Или начнётся заново. Но он колебался — потому что не знал, подействует ли его техника на ТАКОЕ. Рика сделала ещё шаг. А потом ещё. Она была уже в двух метрах от них. Её руки тянулись вперёд — длинные, белые, с когтями, похожими на серпы. Её пасть раскрывалась всё шире и шире, и из неё вырывался низкий, утробный гул, от которого дрожали внутренности. ******************************************* — Простите, — прошептал он. Голос был тихим, сдавленным, дрожащим. Таким тихим, что его можно было не услышать. Но в звенящей тишине кабинета каждое слово прозвучало, как удар колокола. — Простите... пожалуйста... я... я не... я не хотел... Он запнулся. Сглотнул. Его кадык дёрнулся. — Я не понимаю. Я правда не понимаю. Она... она просто... она всегда... Он переводил взгляд с одного лица на другое. Маки — холодная сталь. Панда — застывшая лавина. Инумаки — прицеливающийся снайпер. Каюки — горящая ненавистью. И каждое лицо говорило ему одно и то же: «Мы убьём тебя». — Это не я, — выдохнул он. — Я не... я не управляю ей... я не могу... простите... пожалуйста, простите... Он закрыл лицо руками. Плечи задрожали. — Я просто... я просто... Он не закончил. Они стояли в кабинете Годжо — четверо студентов, которые только что пережили нападение проклятия особого уровня. И выглядели они соответственно. Маки прижимала к предплечью кусок ткани, который ей дал Панда. Кровь уже остановилась, но рубашка была безнадёжно испорчена — косой разрез тянулся от плеча до груди, обнажая нижнюю майку. На скуле у неё красовался свежий синяк — кажется, она задела стену, когда уворачивалась от брошенного клинка. Но держалась она прямо. Как всегда. Панда, казалось, не пострадал — его шерсть надёжно защищала от мелких царапин. Но на левой лапе, чуть выше запястья, виднелся порез — видимо, осколок от разбитого окна. Он не обращал на него внимания. Инумаки стоял, прислонившись спиной к стене. Его шарф был снова поднят до самого носа, но даже так было видно, что он бледен. Он не произносил ни слова, даже на своём языке — просто смотрел на Юту и ждал. А Каюки стояла впереди всех. Её длинные красные волосы растрепались и теперь спадали на плечи неровными прядями. На носу, чуть сбоку, красовалась полоска лейкопластыря — маленькая, но заметная. Кажется, её задело тем же осколком, что и Панду. В боку до сих пор саднило от удара о стену, и она то и дело прижимала ладонь к рёбрам, морщась от боли. Нож она подобрала с пола — он снова был в ботинке, но рука всё ещё лежала на рукояти, готовая выхватить его в любой момент. Они все стояли, будто после боя. Потому что это и был бой. Годжо оглядел их всех и вздохнул — театрально, преувеличенно, как он делал всё в этой жизни. — Ну, видимо, я вас предупреждал, — сказал он, разводя руками. — Я же говорил: отойдите подальше. А вы что сделали? Вы остались. И достали оружие. И начали угрожать. Я, конечно, понимаю, что вы у меня смелые, но смелость и глупость — это, знаете ли, две стороны одной медали. Маки подняла на него испепеляющий взгляд. — А раньше ты не мог нас об этом предупредить? — процедила она сквозь зубы. — До того, как этот парень со своим ручным проклятием чуть не проломил мне голову? До того, как эта тварь вылезла из стены и чуть не убила нас всех? Что за идиотизм, Годжо? Почему ты не сказал, что он — ходячая бомба? — А ты бы поверила? — Годжо склонил голову набок. — Если бы я сказал: «Эй, Маки, у нас новенький, и с ним проклятие особого уровня, которое может убить вас всех, но вы не волнуйтесь». Ты бы поверила? Или ты бы всё равно решила проверить? Маки замолчала. Её челюсть сжалась так, что на скулах проступили желваки. — Вот именно, — кивнул Годжо. — Иногда лучший способ научить — это показать. Вы теперь знаете, что Рика опасна. Вы это прочувствовали. Вы это пережили. Теперь вы будете осторожнее. Я — гениальный педагог. — Ты — конченый идиот, — бросила Маки. — Это не взаимоисключающие понятия. Юта, всё это время стоявший в стороне и не знавший, куда себя деть, наконец подал голос. Он был тихим, дрожащим, как будто каждое слово приходилось выталкивать силой. — Простите, — сказал он, глядя на всех по очереди. — Я… я правда не хотел, чтобы так вышло. Я не… Рика, она не всегда меня слушается. Я не контролирую её. Пока не контролирую. Я просто… — Какого чёрта ты припёрся сюда вместе с ней? — резко перебила его Каюки. Юта вздрогнул и повернулся к ней. Их глаза встретились. Его — тёмные, испуганные, полные вины и непонимания. Он смотрел на неё так, будто каждое её слово било его наотмашь. Будто он был готов принять любой приговор, который она вынесет. Её — голубые, горящие электрическим светом, полные боли и ярости. Она смотрела на него так, будто он был воплощением всего, что она ненавидела. Так, будто он сам был тем проклятием, которое убило её родителей. — Раз эта тварь может убить кого угодно в любой момент, — продолжила она, и её голос дрожал — не от слабости, а от едва сдерживаемой ярости, — зачем ты здесь? Зачем ты пришёл туда, где есть люди? Где есть те, кого она может… кого она… — она запнулась. Её голос сорвался. — Ты вообще понимаешь, что ты мог натворить?! Последние слова она почти прокричала. Её пальцы сжались в кулаки. Голубые искры пробежали по костяшкам, зашипели, затрещали. Она ненавидела его. Ненавидела эту тварь за его спиной. Ненавидела всех, кто был связан с проклятиями. И эта ненависть безумно, невыносимо делала ей больно. Потому что она не могла просто ненавидеть его. Она видела его глаза. Видела, как он дрожит. Видела, как он смотрит на неё — не с вызовом, не с агрессией, а с пониманием. Как будто он знал, что она чувствует. Как будто он сам это чувствовал. Юта встретил её взгляд — и не отвёл глаза. В них было что-то, чего она не ожидала. Не страх. Не обида. Что-то глубже. Что-то, похожее на… принятие. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что она опасна. Я знаю, что она может убить. Я знаю, что из-за неё уже погибли люди. Много людей. И я… — он сглотнул. — Я ненавижу себя за это. Каждый день. Каждую секунду. Но я здесь, потому что больше мне некуда идти. Потому что это единственное место, где мне могут помочь. Потому что я хочу научиться её контролировать. Я хочу перестать быть опасным. Я хочу… Он замолчал, опуская голову. — Я просто хочу, чтобы кто-нибудь перестал меня бояться. Каюки смотрела на него. Её кулаки всё ещё были сжаты. Искры всё ещё бегали по пальцам. Но что-то в её груди дрогнуло. Снова. Как в тот раз, когда она впервые увидела его — испуганного, сломленного, одинокого. Мальчика, который не просил эту силу. — Так, всё, ребята, хорош, — голос Годжо разорвал тишину, как нож. Он хлопнул в ладоши и вышел вперёд, встав между Каюки и Ютой. — Мы здесь не ссоримся. Помните? Мы уже выяснили: к Юте подходить нельзя. Желательно его не бить, не обижать и не направлять на него оружие. Ну, или потом будут бить и обижать вас. А Рика, как мы убедились, бьёт больно. И быстро. И без предупреждения. Так что давайте все выдохнем, зароем топор войны и познакомимся как нормальные люди. Он обвёл всех сияющей улыбкой, которая была настолько неуместной, что на секунду показалось — он издевается. Но это был просто Годжо. — Кстати, Юта, — сказал он, поворачиваясь к парню, — раз ты теперь с нами, хочу представить тебе твою команду. Ту самую, с которой ты будешь тренироваться, сражаться и, надеюсь, не умирать. Он сделал театральный жест в сторону Маки. — Начнём с Маки Дзенин. Мастер проклятого оружия. Владеет, кажется, всеми видами холодного оружия, которые существуют в природе. Ну, и теми, которые не существуют, тоже. Иногда немного злющая. Может быть немного раздражающей. Но если тебе нужно, чтобы кто-то прикрыл твою спину — лучше не найти. Она, конечно, будет ворчать, но прикроет. Маки бросила на Годжо взгляд, который мог бы испепелить целый город. — Я не злющая. — Конечно, нет. Ты — само очарование. Особенно когда метаешь мечи в новеньких. — Я метнула меч в проклятие. — Которое было за спиной новенького. Технически — в новенького. Маки закатила глаза и пробормотала что-то неразборчивое. Годжо перешёл к следующему. — Это Инумаки Тогэ. Мастер заклинаний. Если он говорит — лучше слушаться. Потому что его слова могут буквально убить. Он немногословен, но это потому, что каждое его слово — оружие. Владеет уникальной проклятой техникой, которую я, как гениальный учитель, даже не пытаюсь понять. Просто знай: если Инумаки снимает шарф — беги. Инумаки посмотрел на Юту и коротко кивнул. — Лосось, — сказал он. — Это значит «приятно познакомиться», — пояснил Годжо. — Наверное. Я до сих пор не уверен. Панда выступил вперёд, не дожидаясь представления. — А это Панда, — Годжо махнул рукой в его сторону. — Да, он панда. Нет, он не проклятие. Нет, он не человек. Нет, не спрашивай, как это работает. Он просто Панда. Самый спокойный, самый рассудительный и, вероятно, самый нормальный из всех нас. Если тебе нужен совет — иди к Панде. Если тебе нужна защита — иди к Панде. Если тебе нужно, чтобы кто-то съел твою порцию риса — тоже иди к Панде. — Это был бамбук, — пробормотал Панда. — Что? — Ничего. Приятно познакомиться, Юта. Годжо повернулся к Каюки — и улыбнулся ещё шире. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с выражением, которое ясно говорило: «Только попробуй». — А это, — сказал Годжо, делая драматическую паузу, — наша расхитительница молний и гробниц. Укротительница электричества. Повелительница гроз. Та, чьи искры зажигают небо и чьи разряды… — Годжо, — перебила она ледяным тоном. — Ладно-ладно, — он поднял руки в притворной капитуляции. — Каюки Хатори. Мастер молний и электричества. Её проклятая энергия — чистое электричество. Если увидишь, как у неё светятся глаза — лучше отойди подальше. Если увидишь, как она искрит — отойди ещё дальше. Если увидишь, как она улыбается — значит, ты уже труп. — Я всё ещё здесь, — напомнила Каюки. — Да, и это прекрасно. Она у нас сильная, храбрая и временами очень злая. Особенно на проклятия. Особенно на особые уровни. Так что, Юта, совет: не попадайся ей под горячую руку. Ну, или попадайся — в конце концов, это ваш личный выбор. Я в это не лезу. Каюки бросила на Годжо взгляд, который обещал ему долгую и мучительную смерть. Но вслух ничего не сказала. Только перевела взгляд на Юту — долгий, изучающий, всё ещё напряжённый. Юта смотрел на всех них по очереди. На Маки, которая хмурилась, но уже не сжимала оружие. На Панду, который добродушно кивал. На Инумаки, чьи глаза над шарфом смотрели с любопытством. На Каюки, чьи голубые глаза всё ещё искрились, но уже не так яростно. — Я… — начал он. — Приятно познакомиться. Со всеми вами. Я постараюсь… я постараюсь не быть обузой. — Уже обуза, — буркнула Маки, но без злобы. — Она имеет в виду «добро пожаловать в команду», — перевёл Панда. — Лосось, — подтвердил Инумаки. — Вот и познакомились! — Годжо хлопнул в ладоши. — Команда в сборе. Теперь осталось только научиться не убивать друг друга. И, желательно, научиться убивать проклятия. Но это уже другое.