Между двух огней

❗от лица Юты Оккоцу❗ Я стоял посреди кабинета и не знал, куда деть руки. Это было странное чувство — находиться в комнате, полной людей, и при этом ощущать себя совершенно невидимым. Нет, хуже. Не невидимым. Лишним. Как будто я был пятном на чистом листе, ошибкой, которую кто-то допустил по недосмотру и теперь не знал, как исправить. Как будто само моё присутствие здесь было недоразумением, которое вот-вот разрешится — меня выставят за дверь, и всё встанет на свои места. Маки прижимала ткань к предплечью. Кровь уже почти остановилась, но красные пятна на белой тряпке всё ещё расползались, и я не мог отвести от них взгляд. Это Рика сделала. Рика, которая защищала меня. Рика, которая чуть не убила их всех из-за меня. Каждый раз, когда я моргал, перед глазами вставала одна и та же картина: огромная белая рука, вырывающаяся из стены, лезвие, летящее в Маки, Каюки, отлетающая к стене от удара. И всё это — из-за меня. Панда стоял рядом с Маки, и на его лапе виднелся порез от осколка. Он не обращал на него внимания, но я заметил. Я всё замечал. Каждую царапину. Каждый синяк. Каждый ушиб. Я собирал их, как коллекционер собирает монеты — не потому что хотел, а потому что не мог иначе. Моя вина. Моя вина. Моя вина. Каюки стояла у окна, и на её носу белела полоска пластыря. Она то и дело прижимала ладонь к рёбрам — там, где Рика отбросила её к стене. При каждом вдохе она чуть заметно морщилась. Я видел это. Видел и ничего не мог сделать. Ничего не мог исправить. Они стояли передо мной — раненые, уставшие, злые. И у каждого была причина злиться. У каждого была причина меня ненавидеть. И я не мог их за это винить. Я сам себя ненавидел. Каждую минуту. Каждую секунду. Годжо уже взялся за ручку двери, собираясь уходить. Я видел, как он замер на секунду — его спина напряглась, будто он что-то вспомнил, — а потом он медленно, театрально развернулся на каблуках. Его улыбка стала шире. Гораздо шире. И от этой улыбки мне стало не по себе. — А, кстати! — произнёс он, и его голос прозвучал так, будто он только что вспомнил что-то невероятно важное, хотя я уже догадывался, что он ничего не забывает. Никогда. — Чуть не забыл. Завтра у вас практика по плану. Маки резко повернулась к нему. Её глаза за очками расширились — не от страха, а от недоверия, смешанного с возмущением. Она всё ещё прижимала окровавленную тряпку к руке, и капли крови уже начали падать на пол — маленькие алые кляксы на деревянных половицах. — Ты серьёзно? — спросила она, и её голос прозвучал так, будто она не могла поверить в то, что слышит. — Практика? Вообще? После всего этого? — она обвела свободной рукой комнату, указывая на разбитую стену, на осколки стекла, хрустящие под ногами, на багровые пятна на полу. — Ты думаешь, что Оккоцу готов к практике? Моё сердце упало. Она была права. Конечно, она была права. Я не был готов. Я вообще ни к чему не был готов. Я не мог контролировать даже собственную тень. Я не мог удержать Рику. Я не мог защитить их от неё. — Конечно, готов! — ответил Годжо с таким энтузиазмом, будто Маки только что спросила, хочет ли он добавки. — Ведь у нас будет две команды. Будет весело. Или больно. Или и то, и другое. Как обычно. Маки смотрела на него так, будто он только что предложил ей прогуляться по минному полю. Её губы сжались в тонкую линию. На скулах проступили желваки. — Ты вообще понимаешь, что здесь произошло? — спросила она, и её голос дрогнул — не от слабости, а от едва сдерживаемой ярости. — Мы только что сражались с проклятием особого уровня. В кабинете. В школе. Оно вылезло из стены, Годжо. Из стены. А ты говоришь о практике с ним? — Именно поэтому практика! — Годжо поднял указательный палец вверх, как профессор, объясняющий сложную теорему. — Лучший способ прийти в себя после боя — это новый бой. Проверено. Работает. Ни одной жалобы. — Ты невыносим. — Я знаю. Это часть моего обаяния. Я слушал этот разговор и чувствовал, как внутри меня что-то сжимается в тугой, болезненный ком. Маки была права. Абсолютно права. Я не был готов. Я был опасен. Я был ходячей катастрофой, которая могла обрушиться на любого, кто окажется рядом. И сегодня я чуть не обрушился на них. Чуть не убил их всех. — Значит так, — сказал Годжо, хлопая в ладоши и возвращая меня в реальность. — Разобьёмся на две группы. Первая группа — Маки, Панда и Инумаки. Вы втроём отправляетесь в соседний район. Там завелось несколько проклятий. Второго или третьего уровня. Ничего серьёзного — так, мелочь. Раздавите их, как букашек. Маки хмыкнула. Панда размял лапы. Инумаки поправил шарф и коротко кивнул. Они все были спокойны. Как будто речь шла о походе в магазин. Я не понимал, как они могут быть такими спокойными. Может быть, они просто привыкли. Может быть, для них это было обычным делом. А может быть, они просто не показывали страх. — А вы двое, — Годжо повернулся ко мне и к Каюки, и его улыбка стала какой-то особенно широкой, — пойдёте на другое задание. Тоже с проклятиями. Думаю, для вашего уровня — самое то. Ну, или хотя бы ты, Каюки, присмотришь за ним. В конце концов, кто-то же должен. Присмотришь за ним. Эти слова ударили меня, как пощёчина. Присмотришь за ним. Как за ребёнком. Как за бомбой. Как за чем-то опасным, что может взорваться в любой момент и погубить всех вокруг. Я перевёл взгляд на Каюки. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и её лицо было неподвижным, как маска. Она не смотрела на меня. Она вообще старалась на меня не смотреть — с того самого момента, как Рика исчезла. Я видел, как напряжены её плечи. Как побелели костяшки пальцев, сжимавших локти. Как она морщится при каждом вдохе — там, где Рика ударила её о стену. Она была ранена. Она была зла. И она была вынуждена идти со мной на задание. Из-за меня. — Я что, стала нянькой, Годжо? — спросила она, и её голос прозвучал холодно, резко, как треск льда под ногами. — С каких это пор я присматриваю за новенькими? По-моему, это твоя работа. — Ну, моя работа — быть гениальным учителем, а не нянькой, — ответил Годжо, ничуть не смутившись. Он поправил повязку на глазах. — А ты у нас сильная. Одна из лучших. Кому, как не тебе? — Я не нянька. — Конечно, нет. Ты — наставница. Это совсем другое. Более почётное. Более ответственное. Каюки покачала головой, и её красные волосы качнулись в такт движению. Она смотрела на Годжо с выражением, которое я не мог понять до конца. Там была злость — да, определённо. Но было что-то ещё. Что-то, спрятанное глубже. — Перестань быть такой злюкой, — сказал Годжо, и его голос стал мягче. — Правда. Разве это не весело? У тебя появился напарник. Новый человек, с которым можно крушить проклятия. Разве это не повод для радости? Она медленно повернулась к нему. Её глаза сверкнули. — Я безумно радуюсь этой новости, — сказала она ледяным тоном. — Просто вне себя от счастья. Видишь, как я улыбаюсь? Она не улыбалась. Вообще. Её лицо было неподвижным. И в этот момент я осознал всю тяжесть своего положения. Я был здесь чужаком. Лишним. Проблемой, от которой никто не знал, как избавиться. Маки смотрела на меня с недоверием. Панда — с осторожностью. Инумаки вообще не смотрел. А Каюки… Каюки смотрела на меня так, будто я был не человеком, а ходячей проблемой, которую ей навязали против воли. Я не знал, что делать. Совершенно не знал. Я стоял посреди кабинета, окружённый людьми, которые были сильнее меня, опытнее меня, увереннее меня, — и чувствовал себя загнанным в угол. Как зверь, на которого охотники уже наставили копья. Одно неверное движение — и всё кончится. Одно неверное слово — и меня выгонят. Или убьют. Или — что было бы хуже всего — оставят здесь, среди этих людей, которые не хотели меня видеть. Меня отправляли на задание. С ней. С девушкой, которая презирала меня каждой клеткой своего существа. С девушкой, которая смотрела на меня так, будто я был грязью под её ногами. С девушкой, которая, возможно, мечтала о том, чтобы я исчез. И я не знал, что мне делать. Я не знал, как вести себя с ней. Не знал, как говорить с ней. Не знал, как доказать ей, что я не враг. Что я не хотел, чтобы Рика нападала. Что я пытался её остановить. Я перевёл взгляд на Годжо — он улыбался, как всегда. На Маки — она хмурилась, прижимая раненую руку. На Панду — он разминал плечи, готовясь к завтрашнему дню. На Инумаки — он молча стоял у стены, и его глаза над шарфом не выражали ничего. Все они знали, что делать. У всех у них была цель. Уверенность. Опыт. А у меня не было ничего. Только страх. Только Рика. Только чувство вины, которое давило на плечи, как бетонная плита. Я снова посмотрел на Каюки. Она всё ещё не смотрела на меня. Её подбородок был вздёрнут. Её губы сжаты. Её глаза — холодные, голубые, с электрическими прожилками — смотрели куда-то в сторону, мимо меня. Будто меня вообще не существовало. И в этот момент я почувствовал то, чего не чувствовал уже давно. Даже не чувство — уверенность. Я был один. Абсолютно, бесконечно, беспросветно один. И завтра мне предстояло идти на задание с девушкой, которая меня ненавидела. С девушкой, которая была вынуждена присматривать за мной, как за ребёнком. С девушкой, которая, возможно, ждала момента, когда я оступлюсь — чтобы сказать: «Я же говорила». Годжо хлопнул в ладоши, разрушая тишину. — Вот и славно! Завтра в восемь. Не опаздывайте. Особенно ты, Юта. Он вышел за дверь. За ним, один за другим, вышли остальные. Маки бросила на меня короткий взгляд — не злой, но и не добрый. Панда похлопал меня по плечу своей огромной лапой — я чуть не пошатнулся. Инумаки, проходя мимо, тихо сказал: «Лосось». Мы остались вдвоём. Я и она. Каюки стояла у окна, не глядя на меня. Солнце почти село, и в комнате стало темнее. Её волосы уже не горели пламенем — теперь они казались тёмно-красными, как увядшие осенние листья. Я хотел что-то сказать. Хотел извиниться. Хотел объяснить. Но слова застряли в горле. Потому что я знал: что бы я ни сказал, это ничего не изменит. Она ненавидела меня. И у неё были на это причины. Я опустил голову и вышел из кабинета, не сказав ни слова. Завтра будет трудный день. ***************************************** ❗от лица Каюки❗ Мы вышли из кабинета Годжо все вместе — впятером, если считать новенького. Вернее, впятером нас было только формально. На самом деле мы шли двумя группами: впереди — я, Маки, Панда и Инумаки, а позади, в нескольких шагах, плёлся Оккоцу. Он не пытался догнать нас, не пытался заговорить. Просто шёл сзади, опустив голову, и его присутствие ощущалось как тень — тёмная, густая, давящая. Коридоры школы были пусты. За окнами сгущались сумерки, и длинные тени от деревьев падали на деревянный пол, расчерчивая его причудливыми узорами. Наши шаги гулко отдавались в тишине — четыре пары уверенных, твёрдых шагов и одна пара тихих, неуверенных, почти извиняющихся. Оккоцу ступал так, будто боялся, что пол может провалиться под ним в любой момент. Или, может быть, он просто привык ходить тихо. Привык быть незаметным. Маки шла первой. В одной руке она держала короткий меч — тот самый, который Рика вырвала у неё и метнула обратно буквально несколько минут назад. Лезвие было всё ещё в мелких царапинах от удара о стену. Её правая рука, перевязанная наспех оторванным куском ткани, крепко сжимала рукоять. Кровь уже остановилась, но бурые пятна на бинте напоминали о том, что здесь только что произошло. Она шагала широко, уверенно, как человек, который никогда не сомневается в том, куда идёт. Её волосы — длинные, тёмно-зелёные, почти изумрудные в свете коридорных ламп — были собраны в высокий хвост, который раскачивался в такт шагам. Несколько прядей выбились и падали на лицо, но она не поправляла их. На скуле уже начал расцветать синяк — багровый, с лиловыми краями. Но Маки никогда не обращала внимания на такие мелочи. Рядом с ней шагал Панда. Его огромная фигура занимала почти половину коридора. Он двигался мягко, несмотря на свои габариты, и его лапы почти не издавали звука при ходьбе — только лёгкое шуршание шерсти о деревянные половицы. На левой лапе, чуть выше запястья, темнел порез от осколка разбитого окна. Он о чём-то негромко переговаривался с Инумаки — вернее, Панда говорил, а Инумаки отвечал короткими, односложными словами. — Как думаешь, что Годжо приготовил для нас завтра? — спросил Панда. — Лосось, — ответил Инумаки. — Сложное задание, говоришь? Ну, после сегодняшнего нас уже ничем не удивишь. — Туна-майо. Я шла чуть позади них, молча. Мысли путались. То, что случилось несколько минут назад, всё ещё стояло перед глазами: Рика, вылезающая из стены; лезвие, летящее в Маки; моя собственная спина, врезающаяся в стену; нож, выбитый из моих рук. И Оккоцу — стоящий между нами и чудовищем, с раскинутыми руками, кричащий, умоляющий Рику остановиться. Я всё ещё злилась на него. Но он не был виноват. Я понимала это разумом. Но сердце… сердце не слушалось разума. За моей спиной раздались шаги — быстрые, неровные, сбивчивые. Оккоцу вдруг ускорился, почти догнал нас, и я услышала его голос — тихий, дрожащий. — Эй, ребята… — начал он. Мы все замедлили шаг. Маки обернулась первой — через плечо, не останавливаясь. Её зелёный хвост качнулся в воздухе. Панда повернул голову. Инумаки скосил глаза. — Правда… мне правда очень приятно было познакомиться, — выпалил Оккоцу. Его голос звучал сдавленно, как будто он репетировал эту фразу в голове и теперь боялся забыть слова. — Со всеми вами. Я… я очень рад. Правда. Я знаю, что всё вышло не очень, но я… Он замолчал. Запнулся. Его пальцы теребили край рукава. Он не знал, куда деть руки. Не знал, куда деть себя. Маки остановилась. Полностью. Развернулась. Её глаза за очками смотрели на Оккоцу с тем самым выражением, которое я знала слишком хорошо. — Ха, — сказала она, и её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Тебя же наверное травили в школе? Издевались над тобой? Оккоцу замер. Вообще замер — как будто его ноги приросли к полу. Его глаза расширились. Рот приоткрылся, но слова не выходили. — Я… а… что? — выдавил он наконец. Маки усмехнулась. Она шагнула к нему — не быстро, но уверенно. — Хотя я тебя тоже бы тебя травила, — сказала она. — Нет, серьёзно. Ты всё видел. Ты стоял там и мямлил, как какая-то размазня, пока мы все готовы были убить тебя. Ты даже не попытался защититься. Ты просто стоял и трясся. Оккоцу молчал. Его губы дрожали. — Может, это всё дело в проклятии, верно? — продолжила Маки. — В этой твоей Рике? Может, из-за неё ты стал таким? Или ты всегда был таким? Таким… никаким? — Маки, — сказала я. Мой голос прозвучал ровно, но в нём был предупреждающий оттенок. Она повернулась ко мне. Её зелёный хвост качнулся. — А что? Разве я не права? Посмотри на него. Он стоит тут, дрожит, как осиновый лист. Он даже не может ответить. Ты правда думаешь, что он справится? Что он сможет сражаться с проклятиями, если даже на меня смотрит так, будто я сейчас его ударю? — Ты не знаешь, через что он прошёл, — сказала я. — Ты не знаешь, что значит носить в себе такое проклятие. Ты не знаешь… Я молчала. — О, ты теперь его защищаешь? — перебила Маки, и её бровь приподнялась. — Интересно. Ещё полчаса назад ты была готова убить его. Что изменилось? Я замерла. Панда и Инумаки переглянулись. Тишина в коридоре стала ещё более густой. Я чувствовала на себе взгляд Оккоцу. — Я не защищаю его, — сказала я наконец. — Я просто думаю, что ты перегибаешь. Ты всегда перегибаешь. Это не делает тебя сильнее, Маки. Это делает тебя жестокой. Маки смотрела на меня долго. Очень долго. Её глаза за очками были холодными. — Я не жестокость проявляю, — сказала она наконец. — Я проявляю честность. Кто-то должен сказать ему правду. Она снова повернулась к Оккоцу. Тот всё ещё стоял на том же месте, вжав голову в плечи, и его пальцы дрожали так, что он не мог их остановить. — А что, разве я не так говорю? — продолжила Маки, и её голос стал ещё жёстче. — С тобой проклятие. Особый уровень. Оно только что чуть не убило нас всех. А ты, представь себе, трясёшься как какой-то трус. Как будто это не ты — носитель одной из самых опасных тварей, которые существуют в этом мире. Как будто это не ты должен был остановить её, но не смог. Оккоцу вздрогнул. Его лицо побледнело ещё сильнее — если это вообще было возможно. Он открыл рот, но не произнёс ни звука. Просто стоял и смотрел на Маки, и в его глазах была такая боль, такое отчаяние, что даже я отвела взгляд. — Если ты так и будешь таким слабаком, — продолжала Маки, делая ещё один шаг к нему, — тебя рано или поздно убьют. Быстро. Это место не для таких сопляков. Здесь не школа с продлённым днём. Здесь учат убивать проклятия. И если ты не научишься — ты труп. Просто труп. И твоё проклятие тебя не спасёт. Оно только сделает всё хуже. Для тебя. И для всех вокруг. Она замолчала. В коридоре стало так тихо, что слышно было, как ветер за окном шевелит листья. Панда кашлянул. Громко. Нарочито. Его большие глаза переводили взгляд с Маки на Оккоцу и обратно. — Маки, — сказал он, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалась твёрдость. — Серьёзно. По-моему, ты правда перегибаешь. Тебе не кажется? Он скрестил лапы на груди — огромные, мохнатые, — и посмотрел на неё с выражением, которое я редко видела у Панды. Это было не осуждение. Скорее, усталое неодобрение. Как у старшего брата, который устал разнимать младших. — Сушеный лосось, — добавил Инумаки. Его голос прозвучал резче, чем обычно, и он смотрел на Маки, не отводя глаз. Даже не моргая. Маки повернулась к нему. Её бровь приподнялась. — Что? — спросила она, хотя прекрасно поняла, что он имел в виду. — Туна-майо, — сказал Инумаки, и это прозвучало как приговор. Как «ты неправа». Маки смотрела на них. На Панду, который скрестил лапы и не отводил взгляда. На Инумаки, чьи глаза над шарфом были холоднее обычного. На меня, стоявшую между ними и Оккоцу. А потом она усмехнулась. Но это была не та усмешка, что раньше. В ней не было веселья. Только упрямство. — А по-моему, лучше сразу сказать в глаза, — сказала она, скрещивая руки на груди. Её зелёный хвост качнулся, когда она перевела взгляд обратно на Оккоцу. — Чем пытаться подружиться с никчёмным человеком. Который лишь умеет, что прятаться за тенью своего проклятия. Она выплюнула эти слова, как что-то горькое. И в этот момент я поняла: она не просто была грубой. Она была жестокой. Намеренно. Она хотела, чтобы ему было больно. Хотела, чтобы он сломался. Хотела, чтобы он ушёл. И я не знала почему. — Маки, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, но в нём была сталь. Та самая, которую я обычно приберегала для боя. — Хватит. Она посмотрела на меня. Её глаза за очками сузились. — Что? — спросила она. — Ты тоже собираешься читать мне нотации? Ты? Человек, который ненавидит проклятия больше всех в этой школе? Я замерла. — Ты думаешь, я не видела? — продолжила она, и её голос стал тише, но острее. — Как ты смотрела на него. Как ты сжимала нож. Ты была готова убить его. Его и его проклятие. Ты ненавидела его каждой клеткой. Так что не строй из себя добрую. Тебе не идёт. Я молчала. Потому что она была права. Я ненавидела его. Ненавидела Рику. Ненавидела всё, что было связано с проклятиями. Но… Но он не был виноват. — Ты права, — сказала я. Мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я ненавижу проклятия. Я ненавижу то, что он носит в себе. Но он не проклятие, Маки. Он человек. И ты сейчас обращаешься с ним хуже, чем с проклятием. Маки смотрела на меня долго. Её лицо было неподвижным. Только пальцы, сжимавшие рукоять меча, чуть дрогнули. — Я не хочу, чтобы он умер, — сказала она наконец. — Я не хочу, чтобы кто-то ещё умер из-за того, что очередной новичок не смог справиться со своей силой. Если он слабак — пусть уходит. Сейчас. Пока не поздно. **************************************** Я обернулась к Оккоцу. Он всё ещё стоял на том же месте, где остановился, когда Маки обрушила на него свой приговор. Его ноги, казалось, приросли к полу. Плечи были опущены — не просто сутуло, а как-то безнадёжно, как будто на них давила невидимая тяжесть. Его руки висели вдоль тела, но пальцы дрожали — не мелкой, незаметной дрожью, а крупной, судорожной, как будто через них проходил электрический разряд. Он то сжимал их в кулаки, то разжимал снова, и я видела, как побелели костяшки от напряжения. Панда что-то говорил ему — его низкий, рокочущий голос звучал мягко, успокаивающе. Я не вслушивалась в слова. Я смотрела на Оккоцу. На его лицо. Бледное — даже бледнее, чем обычно, если это вообще было возможно. На лбу выступила испарина, хотя в коридоре было прохладно. На виске билась тонкая голубая жилка — быстро, нервно, как у загнанного зверя. Его губы дрожали. Не просто подрагивали — они тряслись, и он то и дело прикусывал нижнюю губу, пытаясь унять эту дрожь, но у него не получалось. А глаза… Я видела их. По-настоящему видела. Тёмные, почти чёрные в полумраке коридора. Они были полны слёз — не пролитых, но очень близко. Влажные, блестящие, они дрожали на самой грани, и я понимала: ещё одно слово, ещё один удар — и он сломается. Прямо здесь. Прямо сейчас. Заплачет. Как ребёнок. Его глаза бегали. Не могли остановиться ни на чём. Смотрели на Панду — но не видели его. Перескакивали на Инумаки — и тут же отводились. На мгновение встретились с моими — и в них было столько всего, что у меня перехватило дыхание. Страх. Самый сильный, самый глубокий. Животный страх, от которого расширяются зрачки и пересыхает во рту. Страх перед нами. Перед Маки. Перед тем, что мы можем сделать. Перед тем, что мы уже сделали. Непонимание. Он не понимал, почему всё так. Почему он здесь. Почему с ним это происходит. Почему люди, которых он только что встретил, смотрят на него как на врага. Почему девушка с зелёными волосами только что разорвала его на куски словами, а он даже не мог ответить. Отчаяние. Глубокое, всепоглощающее отчаяние. Оно плескалось в его зрачках, как тёмная вода. Он был на грани. На самом краю. И я знала это чувство. Знала, что значит стоять на этом краю и не видеть выхода. И боль. Столько боли, что я не могла на это смотреть. Она была старой, застарелой — не от сегодняшнего дня, не от Маки, не от нас. Она была там задолго до этого. В его прошлом. В его воспоминаниях. В тех моментах, о которых он никогда не рассказывал. — Эй, — говорил Панда, наклонившись к нему. Его огромная фигура заслоняла Оккоцу почти полностью, но я всё равно видела его лицо. — Ты в порядке? Не слушай Маки. Она просто… она волнуется. По-своему. Она не хотела тебя обидеть. Ну, не так сильно. — Лосось, — тихо добавил Инумаки, стоявший рядом. Он не пытался ничего объяснять — просто был там. Просто стоял. И, возможно, это было важнее любых слов. Оккоцу не отвечал. Его губы шевелились — он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле. Я видела, как дёргается его кадык — он сглатывал снова и снова, но ком в горле не исчезал. Я смотрела на него — и ненавидела. Ненавидела за то, что он такой. За то, что он дрожит. За то, что его глаза полны слёз. За то, что он стоит здесь, в нашей школе, и принёс с собой это проклятие. За то, что Рика была там, за его спиной, и чуть не убила нас всех. За то, что он не смог её остановить. Но одновременно я понимала. Понимала, что он не виноват. Понимала, что он не просил эту силу. Понимала, что он не просил Рику. Понимала, что он такой же пленник, как и я. Как и все мы. Я смотрела на него — и видела не монстра. Не врага. Не угрозу. Я видела мальчика. Хрупкого. Ранимого. Слишком чувствительного для этого мира. Слишком мягкого для школы, где учили убивать. Слишком человечного для проклятия, которое он носил в себе. Он был не приспособлен к этому. Совершенно. Абсолютно. Он не был бойцом. Не был магом. Он был обычным подростком, на плечи которого свалилась непосильная ноша. И эта ноша ломала его. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду. Я видела это в его глазах. В том, как они бегали, ища спасения. В том, как дрожали его руки. В том, как он вздрагивал от каждого звука. Он был как оголённый нерв. Как рана, которая никак не могла зажить. И где-то глубоко внутри — в том месте, которое я прятала от самой себя, — я понимала его. Потому что сама была такой. Семь месяцев назад. Когда Годжо только привёз меня сюда. Когда я не знала, как контролировать свою молнию. Когда каждое проклятие казалось мне концом света. Когда я просыпалась по ночам и не могла дышать. Я тоже была ранимой. Тоже была сломленной. Тоже была на грани. Но я научилась прятать это. Научилась загонять страх глубоко внутрь и закрывать его слоями злости, сарказма, холода. А он — нет. Он не умел. Его страх был снаружи. Написан на лице. В каждой чёрточке. В каждой слезинке, которая дрожала на ресницах и никак не могла упасть. И за это я его ненавидела. Ненавидела — и одновременно восхищалась. Потому что он не прятался. Не притворялся. Не носил маску. Он был настоящим. Настолько настоящим, что это пугало. — Я… — наконец выдавил он. Его голос был тихим, сдавленным, едва слышным. — она права… я слабак. — Конечно, нет, — сказал Панда, кладя свою огромную лапу ему на плечо. Оккоцу вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. — Ты просто ещё не привык. Это нормально. Мы все через это прошли. — Лосось, — подтвердил Инумаки. Я молчала. Просто смотрела на него. На то, как его глаза наконец остановились — на мне. Как они смотрели в мои. Как в них что-то менялось. Страх всё ещё был там. И боль. И непонимание. Но теперь к ним примешивалось что-то ещё. Что-то, чему я не знала названия. Что-то похожее на благодарность. Или на надежду. Или на то и другое сразу. — Спасибо, — прошептал он. И я не знала, кому он это сказал — Панде, Инумаки, мне. Может, всем нам. Может, просто в пустоту. Я кивнула. Коротко. Сухо. Потому что если бы я сказала хоть слово, я бы, наверное, сказала слишком много. Вместо этого я развернулась и пошла вперёд *************************************** Вечер опустился на школу магии мягко, как одеяло. Длинные тени от деревьев за окнами растворились в темноте, и коридоры наполнились той особенной, глубокой тишиной, какая бывает только после заката. Где-то далеко, на первом этаже, ещё слышались голоса — кажется, Панда и Инумаки обсуждали завтрашнее задание, и низкий рокот Панды смешивался с короткими репликами Инумаки. Но здесь, на лестнице, было тихо. Так тихо, что слышно было, как ветер за окном шевелит листья старого дуба. Я поднималась по ступеням медленно, не торопясь. Обычная общая душевая на первом этаже встретила меня холодным кафелем и гулом труб. Вода была горячей, как я любила, чтобы смыть напряжение этого бесконечного дня. Пот. Пыль. Остатки крови, которая запеклась на ссадинах. Я стояла под струями, уперев руки в стену, и смотрела, как вода стекает в слив. Мысли не уходили. Они крутились в голове, как заезженная пластинка, которую кто-то поставил на повтор и забыл выключить. Рика, вылезающая из стены. Лезвие, летящее в Маки и разрезающее рукав её рубашки. Слова Годжо о пропавших учениках — «желательно найти их живыми, хотя если не получится — хотя бы тела». И Оккоцу. Всё время Оккоцу. Его испуганные глаза. Его дрожащие руки. Его срывающийся голос. Душевая в моей собственной комнате — та, что была в ванной, пристроенной к нашей с Маки спальне, — сломалась три дня назад. Сначала из крана текла ржавая вода, потом пропал напор, а потом он просто перестал работать. Маки сказала, что починит сама — она всегда всё чинила сама, — но пока руки не дошли. Поэтому приходилось ходить в общую, на первый этаж. Лишние шаги. Лишнее время. Но сегодня я была даже рада этому — ходьба помогала думать. Или, наоборот, не думать. Сложно было сказать наверняка. Теперь, после душа, я поднималась обратно — с первого этажа на второй, где находилась наша комната. Мои волосы — длинные, красные, ещё влажные — тяжёлыми прядями свисали на плечи и спину. С кончиков капала вода, оставляя тёмные дорожки на ткани простой серой футболки, которую я надела на ночь. Ткань была мягкой, старой, разношенной — я спала в ней уже несколько месяцев, и она пахла лавандовым кондиционером, который Панда где-то раздобыл и раздал всем. Волосы я не стала завязывать — просто перекинула через плечо, чтобы не мешали, и теперь они тяжёлым влажным полотном лежали на спине, прилипая к футболке. Шлёпанцы тихо шуршали по деревянным ступеням. Полотенце висело на шее, и я то и дело поднимала его край, чтобы вытереть капли, стекающие с волос на лицо. Я собиралась лечь пораньше. Завтра трудный день. Завтра мы идём на задание. Вдвоём. Я и он. И от этой мысли внутри всё сжималось в тугой, болезненный ком. Я не хотела идти с ним. Не хотела быть его наставницей, его защитницей, его нянькой. Я не хотела отвечать за него. Не хотела, чтобы его жизнь зависела от меня. Но выбора у меня не было. Годжо решил всё за нас — как всегда, с улыбкой и какой-нибудь идиотской шуткой. Я поднялась на второй этаж. Здесь было ещё тише. Только половицы чуть слышно поскрипывали под ногами. Я прошла мимо комнаты Маки и Панды — оттуда не доносилось ни звука. Видимо, Панда ещё не вернулся с первого этажа. Прошла мимо комнаты Инумаки — тишина. Моя комната была дальше по коридору, и я уже предвкушала, как лягу в кровать, закрою глаза и хотя бы на несколько часов забуду обо всём. Но я не дошла. Я замерла. Буквально на полушаге. Нога зависла в воздухе и опустилась на пол почти беззвучно — спасибо многолетним тренировкам, которые научили меня двигаться тихо, даже когда я не думаю об этом. Сердце пропустило удар. Я затаила дыхание. Дверь в комнату Оккоцу была приоткрыта. Совсем чуть-чуть — узкая полоска желтоватого света падала на пол коридора, разрезая темноту. Я не планировала шпионить. Честно. Я просто шла в свою комнату. Просто хотела лечь спать. Но из приоткрытой двери доносился голос. Тихий. Дрожащий. Полный такой боли, что я не могла заставить себя пройти мимо. Я прижалась к стене рядом с дверью. Осторожно. Бесшумно. Заглянула в щель — так, чтобы меня не было видно изнутри. Сердце колотилось где-то в горле, и я ругала себя за это. Какое мне дело до него? Какое мне дело до его слёз? Я не должна была здесь стоять. Не должна была слушать. Но я стояла. И слушала. Комната была маленькой — такой же, как у всех студентов. Голые стены, деревянный пол, окно, задёрнутое простой серой шторой. Никаких украшений. Никаких личных вещей, кроме тех, что он привёз с собой. Он, кажется, даже не распаковал сумку — она так и стояла в углу, раскрытая, с торчащим из неё краем учебника. Единственным источником света был маленький ночник на тумбочке у кровати — слабый, желтоватый, дрожащий. Он отбрасывал на стены длинные, колеблющиеся тени, которые двигались при малейшем дуновении воздуха. Мебели почти не было: кровать, тумбочка, стул. На стуле висела та самая белая толстовка, в которой он пришёл сегодня. Я задержала на ней взгляд. Белая. Она была белой. И это было странно. Почти неправильно. Белый цвет — цвет чистоты, невинности, света. А он носил в себе тьму. Особый уровень. Самое страшное проклятие, которое я когда-либо видела. И при этом его любимая одежда была белой. Как будто он пытался сохранить что-то светлое в себе. Или как будто сам не осознавал, что уже давно перестал быть светлым. Сам Оккоцу сидел на кровати, спиной ко мне. Плечи опущены — не просто сутуло, а как-то безнадёжно, как будто на них давила невидимая тяжесть, которую он носил с собой повсюду. Голова склонена так низко, что подбородок почти касался груди. В руках — что-то маленькое, блестящее в свете ночника. Фотография. Он держал её бережно, как хрупкую драгоценность, как последнее, что у него осталось. Его пальцы — длинные, тонкие, всё ещё дрожащие — касались краёв снимка с невероятной нежностью. Так, как касаются того, что боятся сломать. Того, что уже сломано. С его спины я видела, как напряжены его плечи. Как дрожат лопатки под тонкой тканью футболки. Как он время от времени проводил рукой по лицу — наверное, вытирал слёзы, хотя я не видела их. Его тёмные волосы, всё ещё растрёпанные после долгого дня, падали на лоб неровными прядями. В тусклом свете ночника они казались почти чёрными. Он не пытался их поправить. Казалось, он вообще забыл о себе. О том, как он выглядит. О том, что кто-то может его увидеть. И тут он заговорил. Голос был тихим, сдавленным, полным такой невыносимой боли, что у меня перехватило дыхание. Он звучал не так, как сегодня в кабинете — когда он извинялся перед нами, запинаясь и дрожа. Сейчас он говорил иначе. Интимнее. Тише. Как будто обращался не к человеку, а к чему-то, что было глубже. К чему-то, что было внутри него самого. — Прости меня. Правда, прости меня. Я так не хотел… чёрт возьми, всё это делать. Я не знаю, как справиться с этим. Пауза. Всхлип — тихий, почти беззвучный, но я услышала. Он вытер лицо рукавом. — Может, я правда не достоин быть здесь. Может, Маки права. Может, я просто… слабак. Может, мне вообще не стоило приходить. Может, всем было бы лучше, если бы я… Он не закончил. Голос сорвался. И в наступившей тишине я услышала только его неровное, прерывистое дыхание — такое, какое бывает у людей, которые пытаются сдержать слёзы и не могут. Он прижал фотографию к груди обеими руками. Крепко. Как будто это могло защитить его. Или защитить того, кто был на снимке. — Прости меня, Рика, — прошептал он. — Прости, что я не смог. Прости, что ты стала… такой. Прости, что я не могу тебя контролировать. Прости, что я… Он снова замолчал. Плечи задрожали сильнее. Я видела, как его спина содрогается от беззвучных рыданий — тех самых, которые не могут вырваться наружу, потому что их слишком много. Он почти плакал. Тихо. Безнадёжно. Как человек, который уже давно перестал ждать, что кто-то придёт и спасёт его. Я стояла в коридоре, скрытая дверью, и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Я чувствовала себя воровкой. Нет — хуже. Я чувствовала себя тем, кто подглядывает в замочную скважину, тем, кто вторгается в чужое горе без приглашения. Но я не могла уйти. Не могла оторвать взгляд от его сгорбленной спины. От его дрожащих плеч. От его рук, прижимающих к груди фотографию — единственное, что у него осталось. Рика. Он извинялся перед Рикой. Перед той самой Рикой, которая была сейчас где-то в тенях за его спиной. Перед той, которая была проклятием. Перед той, которая, чёрт возьми, когда-то была человеком. Его подругой. Его… кем? Кем она была для него? И тут я увидела её. Тень над Оккоцу сгустилась. Не постепенно, не медленно — резко, мгновенно, как будто кто-то выключил свет в углу комнаты. Она была огромной. Бесформенной. Чёрной — не той чернотой, какая бывает ночью, а другой. Густой. Живой. Дышащей. Она напоминала дым, который не рассеивается, или чернила, разлитые в воде — такие же тёмные, такие же всепоглощающие. Она вибрировала. Пульсировала. Жила своей собственной, отдельной жизнью. Я узнала её мгновенно. Рика. Она не появлялась полностью. Не вылезала из стены, как сегодня в кабинете. Не было ни огромных белых рук, ни пустых глазниц, ни разверстой пасти. Она была скорее аурой. Сгустком тьмы. Размытым силуэтом, который висел над Оккоцу, как грозовое облако. Её очертания были едва различимы — только намёк на огромное тело, на длинные конечности, на голову, склонённую к его плечу. Она смотрела на фотографию. На ту же фотографию, что держал Оккойу.Она смотрела на себя — ту, которой больше не было. Которую она потеряла. Которую она стала. И в этом взгляде — если это можно было назвать взглядом — было что-то, чего я не ожидала. Не голод. Не ярость. Что-то другое. Что-то похожее на… тоску. А потом она подняла голову. И посмотрела на меня. Я замерла. Буквально застыла на месте, как мышь перед змеёй. Моё сердце пропустило удар. Дыхание перехватило. Рика видела меня. Видела, что я стою здесь. Видела, что я наблюдаю за Оккоцу. Видела, что я смотрю на неё. И ей это не нравилось. Её лицо — если это можно было назвать лицом — исказилось. Пустые глазницы сузились, превратившись в щели. Пасть, которой не было, разверзлась в беззвучном рыке. Её аура стала темнее, гуще, злее. Она давила на меня — даже на расстоянии, даже сквозь щель в двери. Воздух стал холоднее. Дышать стало труднее. Она предупреждала. Угрожала. Говорила без слов, но каждое из этих не-слов было яснее любых криков: «Уходи. Не смей смотреть на него. Не смей приближаться. Он мой. Только мой». Я чуть не вскрикнула. Звук уже поднялся к горлу — инстинктивный, животный, рождённый древним страхом перед хищником. Но я успела. Зажала рот ладонью. Сильно. Так, что зубы впились в кожу, и на языке появился металлический привкус. Тишина. Только сердце колотится где-то в ушах. Только дыхание — слишком громкое, слишком частое. Я смотрела на Рику — и Рика смотрела на меня. Её аура пульсировала, как сердце. Её гнев был почти осязаем — он растекался по комнате, как холодный туман, выползал в коридор через щель в двери, касался моей кожи ледяными пальцами. Она не нападала. Но она предупреждала. Давала мне шанс. Один. И я поняла. Я не должна была здесь находиться. Не должна была видеть этого. Не должна была слышать его извинения, его слёзы, его шёпот. Это было не для меня. Это было его личное. Его и Рики. То, что принадлежало только им двоим. Я сделала шаг назад. Медленно. Осторожно. Потом ещё один. Половица под ногой предательски скрипнула, и я замерла, но Оккоцу не обернулся. Он всё ещё был там — в своём мире, в своём горе, в своём разговоре с той, кого уже не было. Рика не двигалась. Только её пустые глазницы следили за мной — внимательно, неумолимо, как у хищника, который отпускает добычу, но запоминает её запах. Я отошла за дверной косяк. Скрылась из виду. Прислонилась спиной к холодной стене коридора и выдохнула — долго, прерывисто, как будто только что вынырнула из-под воды. Сердце всё ещё колотилось. Руки дрожали. В висках стучало. Перед внутренним взором всё ещё стояла эта картина: чёрная тень, искажённое лицо, пустые глазницы, полные ярости. Я знала, что не должна была видеть этого. Знала, что вторглась в чужое пространство. В чужую боль. В чужую тайну. Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Потом ещё раз. Плакал над её фотографией. Извинялся перед ней. За то, что не смог. За то, что она стала такой. За то, что он не мог её контролировать. За то, что он был слаб. И Рика — та самая Рика, которая чуть не убила нас всех несколько часов назад, — была рядом с ним. Не нападала. Не рычала. Просто была. Как тень. Как напоминание. Как проклятие, которое стало частью его души. Они были связаны. Крепче, чем я думала. Это была не просто сила. Не просто проклятие. Это было что-то другое. Что-то, чего я не понимала. Что-то, что было старше магии. Я открыла глаза и медленно, очень медленно, пошла дальше по коридору — к своей комнате. Шаги были бесшумными. Мысли — громкими. Маки была права. Это место не для слабаков. Оно сломает его. Рано или поздно. Он был слишком хрупким. Слишком ранимым. Слишком человечным для мира, где убивают проклятия. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое я прятала от самой себя, я знала: он всё ещё здесь. Он всё ещё держится. Несмотря ни на что. И, возможно, это делало его сильнее, чем я думала. Я закрыла дверь своей комнаты и прислонилась к ней спиной. Влажные волосы оставляли мокрые пятна на футболке. Сердце всё ещё колотилось. Завтра нам идти на задание. Вдвоём. В школу, где пропали дети. Я закрыла глаза. И увидела его лицо. Его дрожащие плечи. Его руки, сжимающие фотографию. Я не знала, что буду делать завтра. Не знала, как смотреть ему в глаза после того, что видела. Но одно я знала точно. Он не был слабаком. Он был просто сломленным. Как и все мы. **************************************** ❗от лица Каюки❗ Годжо привёл нас к школе. Обычной школе для обычных подростков. На вид — ничего особенного: трёхэтажное бетонное здание с выцветшими стенами, которые когда-то, наверное, были белыми, а теперь стали серыми от времени и дождей. Ржавые ворота скрипели на ветру — протяжно, жалобно, как будто оплакивали тех, кто уже не вернётся. Спортивная площадка с потрескавшимся асфальтом заросла травой, и сквозь трещины пробивались одуванчики — маленькие жёлтые пятна на сером фоне. Окна смотрели на улицу пустыми, тёмными глазницами, и в этой пустоте было что-то зловещее — как будто школа затаила дыхание и ждала. Ждала нас. Ждала новых жертв. Я стояла, скрестив руки на груди, и разглядывала здание. Никакого движения. Никаких признаков жизни. Только ветер шелестел сухими листьями на асфальте, и где-то вдалеке лаяла собака — одиноко, безнадёжно, как будто и она чувствовала, что здесь что-то не так. На носу всё ещё белела полоска пластыря — напоминание о вчерашнем дне, о Рике, о стене, в которую я влетела. В боку саднило при каждом вдохе, но я почти не замечала этого. Привыкла. Боль стала фоном — как шум дождя за окном, как гул электричества в проводах. Оккоцу стоял в двух шагах позади меня. Я не оборачивалась — мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что он там. Его проклятая энергия ощущалась даже на расстоянии: тёмная, густая, тяжёлая, как вода на глубине. Она давила на плечи, путалась в волосах, оседала на коже. Чужая. Непривычная. Пугающая. Она не была похожа на мою — быструю, искрящую, взрывную. Она была другой: медленной, глубокой, как океанское течение, которое затягивает в темноту. И сейчас эта энергия дрожала. Ви-бри-ро-ва-ла. Как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Годжо, как всегда, выглядел так, будто мы приехали на пикник. Руки в карманах. Улыбка до ушей. Белые волосы трепал ветер, и он не пытался их поправить — ему было всё равно. Он оглядел здание с видом человека, который только что приобрёл его по дешёвке и теперь прикидывал, с чего начать ремонт. — Вот и ваше задание! — объявил он, делая широкий жест рукой, будто представлял нам не заброшенную школу с возможным проклятием внутри, а пятизвёздочный отель с видом на море. — Нравится? Уютненько. Компактно. Идеально для первой совместной миссии. Я медленно повернула голову и посмотрела на него. Мой взгляд, наверное, мог бы заморозить океан. — Школа? Ты привёл нас в школу? Ты серьёзно? — Абсолютно, — кивнул он, ничуть не смутившись. — Школа — это прекрасное место. Здесь учатся дети. Ну, учились. До недавнего времени. Пока не начали пропадать. За моей спиной что-то изменилось. Я почувствовала это мгновенно — даже не глядя. Энергия Оккоцу дёрнулась, как будто кто-то ударил по струне. Стала более рваной. Более напряжённой. Я услышала, как он сглотнул — громко, судорожно, как будто пытался проглотить ком, застрявший в горле. Услышала, как скрипнул гравий под его ботинками — он переступил с ноги на ногу, нервно, дёргано, как делал всегда, когда ему было страшно. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он нервничал. Он всегда нервничал. И это меня раздражало. Нет, не так — это приводило меня в ярость. Не потому что я была бессердечной — а потому что его страх был таким громким. Таким очевидным. Таким… человеческим. Он не умел его скрывать. Не умел надевать маску спокойствия, как делала я. Его страх был написан на лице, в дрожащих пальцах, в сутулых плечах, в глазах, которые бегали от одного человека к другому, ища спасения. И где-то глубоко внутри, в том месте, которое я прятала от самой себя, я понимала его. Понимала, что значит бояться. Понимала, что значит не знать, что делать. Понимала, что значит быть загнанным в угол. И от этого понимания мне становилось ещё хуже. — Не будь такой скептичной, — продолжил Годжо, и я перевела взгляд обратно на него, благодарная за повод отвлечься. — Серьёзно. Ты ещё даже не вошла внутрь, а уже настроена негативно. Где твой боевой дух? Где жажда приключений? — Осталась в кабинете, который ты не проветривал месяц. — Два месяца, — поправил он с гордостью. — Ладно, к делу. Так скажем, у нас тут завелось проклятие. — В школе? — уточнила я, хотя ответ был очевиден. — В школе. Понимаю, звучит как начало плохого фильма ужасов, но это наша реальность. Проклятие обосновалось где-то внутри. И, что самое неприятное, пропали ученики. Оккоцу замер. Я буквально почувствовала, как он перестал дышать. Воздух вокруг него стал холоднее — или мне показалось? Его энергия сжалась, скукожилась, как будто он пытался стать меньше, незаметнее, невидимее. Я не оборачивалась. Не хотела видеть его лицо. Не хотела видеть этот вечный страх в его глазах. У меня было задание. У меня была цель. И я не собиралась отвлекаться на какого-то новичка. — Пропали? — его голос прозвучал тихо, едва слышно. — Ученики? — Двое, — Годжо поднял два пальца. — Двое двоечников. Хотя, знаете, может, они просто сбежали с уроков. Я бы на их месте сбежал. Но, к сожалению, есть все основания полагать, что это не прогул. Я смотрела на здание. Теперь я видела его иначе. Не просто заброшенная школа. Логово. Пасть, которая проглотила двух детей и теперь ждала новых. Там, внутри, было что-то тёмное. Что-то опасное. Что-то, с чем я поклялась бороться до конца. — Желательно найти их живыми, — добавил Годжо, и его голос стал чуть менее весёлым. — Хотя, если честно, шансов мало. Так что если не получится — хотя бы тела. Родители должны похоронить своих детей. Это меньшее, что мы можем сделать. — Тела? — голос Оккоцу сорвался на полуслове. — думаете… думаете, они мертвы? Я не оборачивалась. Но я слышала его. Слышала, как дрожит его голос — не просто дрожит, а ломается, трескается по швам. Слышала, как он переступил с ноги на ногу — уже не один раз, а несколько, как будто его тело не могло найти себе места. Слышала, как его пальцы теребили край рукава — этот звук был почти неразличим, шорох ткани о ткань, но я различала. Я слышала всё. И это меня бесило. Я повернулась. Медленно. Нехотя. Мой взгляд скользнул по нему — и замер. Он стоял, сжав кулаки, и его лицо было белее мела. Даже белее, чем вчера, если это вообще было возможно. Тени под глазами — глубокие, почти чёрные — делали его похожим на призрака. Глаза — тёмные, испуганные, полные ужаса — бегали от Годжо к школе, от школы ко мне, и в этом бегающем взгляде была паника. Чистая, животная паника, которую невозможно подделать. Его губы дрожали. Не мелкой дрожью, которую можно скрыть, — а крупной, заметной, как будто ему было холодно, хотя день был тёплым. Его руки. Я перевела взгляд на его руки. Пальцы тряслись — не как осенние листья на ветру, а как провода под высоким напряжением. Он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь унять эту дрожь, но она не проходила. Она была сильнее его. Сильнее его воли. Она была проявлением всего того страха, который он носил в себе. Он переступил с ноги на ногу. Гравий хрустнул под подошвой — резко, громко, как выстрел. В звенящей тишине этот звук показался оглушительным. Он вздрогнул — от собственного шага. Вздрогнул, как будто ожидал, что кто-то ударит его. Как будто привык получать удары за каждое неосторожное движение. Он был в панике. Абсолютной, полной, всепоглощающей панике. И он не знал, что с этим делать. Я смотрела на него — и внутри меня боролись два чувства. Одно — старое, знакомое, почти родное: раздражение. Злость. Желание схватить его за плечи и встряхнуть, чтобы он наконец собрался. Потому что мы на задании. Потому что дети могли умереть. Потому что у нас нет времени на его страх. Но было и другое. То, что я прятала глубоко-глубоко, под слоями ярости и боли. Понимание. Я смотрела на него — на этого испуганного мальчика, который дрожал и не знал, куда деть руки, — и видела себя. Ту себя, какой была семь месяцев назад. Когда Годжо только привёз меня в школу магии. Когда я не знала, как контролировать свою силу. Когда каждое проклятие казалось мне концом света. Когда я просыпалась по ночам в холодном поту и не могла дышать, потому что воспоминания душили меня. Я была такой же. Такой же испуганной. Такой же потерянной. Такой же одинокой. И если бы тогда, семь месяцев назад, кто-то посмотрел на меня так, как я сейчас смотрела на него, — с холодным раздражением, с плохо скрытой враждебностью, — я бы, наверное, сломалась. Окончательно. Бесповоротно. У меня не было никого, кто сказал бы: «Всё будет хорошо. Ты справишься». И я справлялась сама. Сжимала зубы. Стискивала кулаки. И шла вперёд — потому что больше мне некуда было идти. А теперь я стояла здесь — и смотрела на него. И вдруг осознала: я стала тем человеком, которого мне самой не хватало. Холодным. Резким. Чужим. Я вымещала на нём свою боль, свою злость на Годжо, свою ненависть к проклятиям. Он не был виноват. Он не просил эту силу. Он не просил Рику. Он не просил быть ходячей бомбой, которая может взорваться в любой момент. Он просто был. Таким, какой есть. Испуганным. Сломленным. Одиноким. И я была такой же. Я отвела взгляд. Резко. Почти грубо. Потому что если бы я смотрела на него ещё секунду, я бы, наверное, сказала что-то лишнее. Что-то, о чём потом пожалела бы. — Мы должны найти их, — сказала я. Мой голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Живыми или мёртвыми. Это наша работа. Оккоцу посмотрел на меня. Я почувствовала его взгляд — тяжёлый, пристальный, полный какого-то странного, почти детского непонимания. Как будто он не мог поверить, что я могу быть такой спокойной. Такой… холодной. Я не стала встречаться с ним глазами. Не могла. Не сейчас. — Ладно, — сказал Годжо, хлопая в ладоши и разрушая момент. — Я поставлю барьер. Буду ждать вас снаружи. Если что-то пойдёт не так — просто позовите меня. Ну, или закричите. Или запаникуйте. Я услышу. У меня отличный слух. — Он подмигнул. — И, знаете, это будет весьма весёлый повод понять, что вы не справились. — Твоей помощи нам не понадобится, — сказала я и развернулась к зданию. Годжо усмехнулся. А потом он поднял руку. Я видела это краем глаза — как он вытянул вперёд два пальца, указательный и средний, и сложил их вместе. Жест, который я видела десятки раз. Жест, с которого начинался любой серьёзный бой. — Эй, Оккоцу, — сказала я, не оборачиваясь. Мой голос прозвучал мягче, чем я хотела. — Смотри внимательно. Возможно, тебе это пригодится. Он вздрогнул и поднял глаза — как раз в тот момент, когда Годжо произнёс слова. Тихие, почти шёпотом, но они разнеслись по всей улице, как эхо. Древние слова. Слова силы. — «Спустись, завеса тьмы. Отдели этот мир от того. Закрой глаза непосвящённым. И открой врата посвящённым». В центре неба, прямо над школой, появилась точка. Чёрная. Глубокая. Она была похожа на каплю чернил, упавшую на голубую бумагу. А потом эта капля начала расти. Медленно, но неотвратимо. Она расползалась во все стороны, как масляное пятно на воде, как сама тьма, получившая разрешение существовать. Небо темнело — не как при закате, не с переливами оранжевого и розового, а резко, неумолимо, как будто кто-то выключал свет по частям. Чёрный купол опускался всё ниже и ниже, накрывая школу, отрезая её от остального мира. Сначала он поглотил крышу — старую, ржавую, с покосившейся антенной. Потом верхние этажи — окна третьего этажа исчезли в темноте одно за другим. Потом фасад — выцветшая краска, осыпающаяся штукатурка, табличка с номером школы. Потом спортивную площадку и ржавые ворота. Я чувствовала, как меняется воздух — он становился плотнее, тяжелее, холоднее. Звуки исчезали один за другим: сначала лай собаки, потом шум трассы, потом шелест листьев. Тишина. Глубокая, звенящая, мёртвая тишина. Барьер отрезал нас от всего. Теперь здесь были только мы. И проклятие. Оккоцу замер. Я слышала, как он перестал дышать. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на чёрное небо, и в них отражался этот купол — не просто как картинка, а как что-то, что проникло внутрь него и поселилось там. Его губы приоткрылись. Я видела, как он пытается что-то сказать, но слова застряли в горле. Он был напуган. Нет — он был в ужасе. В том самом ужасе, который парализует тело и отключает разум. Его руки, всё ещё дрожащие, замерли — он забыл о них. Забыл о своём страхе передо мной. Теперь он боялся другого. — Это что? — наконец выдохнул он. — Почему темнеет небо? — Барьер, — коротко ответила я. — Магическая завеса. Чтобы проклятие не сбежало. И чтобы никто не вошёл. Теперь здесь только мы и оно. Он смотрел на купол, и я видела, как он сжимает и разжимает кулаки. Дрожь не проходила. Она стала только сильнее — теперь тряслись не только пальцы, но и плечи. Его дыхание было частым, рваным, как будто он только что пробежал стометровку. В его глазах плясала паника — та самая, которую я так хорошо знала. Та самая, которую я видела в зеркале семь месяцев назад. Я смотрела на него — и понимала. Понимала, что он не виноват. Понимала, что он не просил эту силу. Понимала, что он просто испуганный мальчик, которого бросили в мир, полный монстров. И всё же я злилась. Злилась на него — за то, что он такой. За то, что его страх напоминает мне о моём собственном. За то, что я вижу в нём себя — и от этого мне больно. Годжо отступил за барьер. Его силуэт ещё был виден сквозь чёрную пелену — он стоял, засунув руки в карманы, и улыбался. Он помахал нам рукой, и я услышала его голос, приглушённый завесой: — Удачи! И помните: если что — я здесь. Буквально за барьером. Только позовите. Я не ответила. Просто смотрела на школу. На тёмные окна. На закрытую дверь. На чёрное небо над головой. За моей спиной стоял Оккоцу. Его дыхание было частым и неровным. Он переступил с ноги на ногу — гравий хрустнул под подошвой. Тишина давила на уши, и в этой тишине каждый звук был оглушительным: его дыхание, его шаги, стук моего собственного сердца. Я обернулась. Медленно. Наши глаза встретились. Его — тёмные, испуганные, полные паники и непонимания. Мои — голубые, холодные, но уже не такие злые, как раньше. Он стоял передо мной — дрожащий, бледный, с бегающими глазами. Его пальцы всё ещё тряслись, и он не знал, куда их деть. То сжимал в карманах, то вынимал и снова сжимал. Он был похож на загнанного зверька, который не понимает, что происходит, и ждёт удара. Ждёт — и принимает его заранее. Я смотрела на него — и что-то внутри меня дрогнуло. Снова. Как вчера. Как в тот момент, когда я впервые увидела его лицо — не маску, не врага, а испуганного мальчика. Я вздохнула. Глубоко. Тяжело. — Эй, — сказала я. Мой голос прозвучал тише, чем я хотела. Мягче. Он вздрогнул и поднял на меня глаза. В них всё ещё была паника, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Надежда? Ожидание? Он ждал, что я скажу. Ждал, что я ударю — словами или по-настоящему. Ждал, сам не зная чего. — Ты идёшь или как? Он сглотнул. Кадык дёрнулся. Я видела, как он пытается взять себя в руки. Видела, как сжимаются его кулаки — сильно, до побелевших костяшек. Видела, как он заставляет себя сделать шаг. Неуверенный. Слабый. Но шаг. — Я… я иду, — сказал он. Я кивнула. И отвернулась. Потому что если бы я смотрела на него ещё секунду, я бы, наверное, сказала что-то, о чём потом пожалела бы. Что-то слишком честное.