Между двух огней

❗от лица автора❗ Барьер Годжо уже опустился — чёрный купол накрыл здание и двор, отрезав их от остального мира. Небо исчезло. Только тьма над головой. Только тишина вокруг. Спортивная площадка встретила их безмолвием. Потрескавшийся асфальт под ногами был усыпан сухими листьями, осколками стекла и обрывками каких-то старых плакатов, которые ветер носил по двору, пока барьер не остановил его. Флагшток без флага сиротливо торчал посреди площадки, и его тень — длинная, искажённая — падала на землю, как надгробный крест. Ветер стих. Даже сверчки, которые стрекотали где-то в траве, когда они только подходили к школе, замолчали. Всё живое замерло. Всё живое знало: здесь опасно. Здесь что-то не так. Каюки шла впереди. Токи-гирэ в её руке тихо гудела, отзываясь на проклятую энергию хозяйки — голубые прожилки на чёрном лезвии пульсировали в такт её сердцебиению, то ярче, то тусклее. Она держала катану наизготовку, и её глаза — голубые, с электрическими прожилками — сканировали пространство впереди: окна, двери, тени, углы. Ничего. Пусто. Оккоцу плёлся сзади. Его шаги были тихими, неуверенными, какими-то извиняющимися — он ступал так, будто боялся, что сам асфальт может провалиться под ним. Катана, которую ему дал Годжо, висела на поясе. Он держался за её рукоять — пальцы сжимали и разжимали, сжимали и разжимали, — но не вытаскивал. Дыхание было частым, рваным. Каюки слышала его — слышала, как он сглатывает, как его сердце колотится где-то в горле. Он боялся. Он всё ещё боялся. Они не успели дойти до входа. Земля под ногами вздрогнула. Сначала едва заметно — как будто где-то глубоко под асфальтом, в трубах и подвалах, что-то проснулось и пошевелилось. Мелкая дрожь пробежала по поверхности, заставив камешки подпрыгнуть, заставив Каюки замереть на полушаге. Потом сильнее. Асфальт пошёл трещинами — тонкими, как паутина, они расползались от центра площадки во все стороны, и из этих трещин начал подниматься дым. Чёрный. Густой. Маслянистый. Он не рассеивался, как обычный дым — не поднимался вверх, не таял в воздухе. Он стелился по земле, как живое существо, как змея, выползающая из норы. Он был тяжёлым. Плотным. Он пах гнилью, сыростью и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который ни с чем не спутаешь. Запахом проклятий. — Стой, — сказала Каюки. Её голос прозвучал резко, но без паники. Она выставила руку в сторону, и Оккоцу замер на полушаге, едва не врезавшись в неё. — Назад. Медленно. Из дыма начали появляться они. Сначала одно — маленькое, скрюченное, похожее на скелет животного, обтянутый гниющей, полупрозрачной кожей, сквозь которую просвечивали кости. Оно выползло из трещины на четвереньках, клацая зубами — частыми, мелкими, как у рыбы. Его глаза — пустые, белые, без зрачков — уставились на Каюки. Оно замерло. Принюхалось. А потом издало звук — высокий, скрежещущий, похожий на скрип ножа по стеклу. Второе появилось слева. Крупнее. С неестественно длинными конечностями, которые изгибались не в суставах, а где-то посередине костей, под невозможными углами. Голова была повёрнута на сто восемьдесят градусов, и лицо — если это можно было назвать лицом — смотрело на них через собственные лопатки. Оно двигалось рывками, как сломанная кукла, и каждый рывок сопровождался хрустом. Третье выползло из тени под флагштоком. Четвёртое — из-за ржавых ворот. Пятое. Шестое. Десятое. Они лезли из земли, как черви после дождя, и их становилось всё больше. Маленькие, скользкие, покрытые какой-то мерзкой слизью, которая блестела в тусклом свете. Они были разных форм и размеров, но всех их объединяло одно — пустые глаза и бесконечный, всепоглощающий голод. Но самое страшное было не в их количестве. Самое страшное было в том, что они делали. Они соединялись. Сращивались. Сплавлялись. Двое мелких набрасывались друг на друга — и через секунду это была уже не двое, а одно существо, более крупное, с четырьмя лапами и двумя головами. К нему присоединялось третье — и вот уже головы вдавливаются в туловища, зубы вгрызаются в плоть друг друга, конечности переплетаются, как корни старого дерева. Но вместо того чтобы уничтожать друг друга, это делало их сильнее. Больше. Страшнее. Они не дрались. Они строили. Строили нечто огромное, бесформенное, состоящее из десятков тел, спрессованных в один живой, дышащий ком. Оккоцу стоял за спиной Каюки. Она слышала, как он перестал дышать. Вообще. Только его энергия — тёмная, густая, дрожащая — пульсировала где-то на грани восприятия, как далёкий гром. — Что… что это? — его голос был едва слышен. Слова застревали в горле. — Они… они что, соединяются? — Проклятия, — коротко ответила она, не оборачиваясь. Её голос был ровным, но пальцы сжали рукоять сильнее, и костяшки побелели. — Мелкие. Слабые. Но когда они вместе — проблема. Серьёзная проблема. Она видела такое раньше. На одной из миссий с Маки и Пандой, в заброшенной больнице. Мелкие духи, которые поодиночке не представляли угрозы, сливались в нечто гораздо более опасное. Тогда им едва удалось справиться. И сейчас, глядя на растущую массу перед собой, Каюки понимала: здесь будет хуже. Намного хуже. Существо, собранное из десятков тел, издало звук. Низкий. Утробный. Вибрирующий. Он прошёл сквозь асфальт, сквозь подошвы ботинок, сквозь кости — и отдался где-то в груди, заставляя внутренности дрожать. Это был не рёв. Не крик. Это был гул — глубокий, как океанское течение, как землетрясение, как что-то, что старше самой земли. А потом оно двинулось на них. Каюки выдохнула. Медленно. Спокойно. Время замедлилось — как всегда перед боем. Она чувствовала каждый мускул в своём теле. Чувствовала каждую искру своей энергии, пробегающую по нервным окончаниям. Чувствовала холод стали в своей руке. — Держись позади меня, — сказала она, и её голос прозвучал спокойно, почти буднично. — И не вытаскивай катану, если не уверен, что сможешь ударить. Понял? Ответа не было. Она не стала оборачиваться. Потому что знала: он не уверен. Он вообще ни в чём не уверен. Времени на уговоры не было. Твари приближались. И Каюки шагнула вперёд. — Чёрт, — прошептала Каюки. Её пальцы сжали рукоять Токи-гирэ так, что побелели костяшки. — Их слишком много. Но страха не было. Страх ушёл в тот момент, когда она увидела первого монстра. Осталась только ярость. Чистая, обжигающая, всепоглощающая ярость — та самая, которая была её топливом все эти семь месяцев. Ярость на проклятия. На этих тварей. На то, что они посмели существовать. На то, что они убили её родителей. На то, что они убили этих детей. На то, что они всё ещё дышат. Она не стала ждать. Она рванула вперёд. Токи-гирэ запела в её руках. Первый удар рассёк воздух и рассёк плоть — ближайшая тварь развалилась надвое, осыпавшись чёрным пеплом. Второй удар — ещё одна. Третий — третья. Она двигалась как молния — быстро, резко, неумолимо. Каждый шаг был точным. Каждый взмах катаны — смертоносным. Голубые искры сыпались с лезвия, освещая её лицо, её горящие глаза, её сжатые зубы. Она вонзила катану в очередную тварь — та взвизгнула и рассыпалась. Выдернула лезвие. Развернулась. Ударила снова. Ещё одна. Ещё. Чёрный пепел летел во все стороны, оседал на её волосах, на плечах, на ресницах. Она не замечала. Она была в своей стихии. В бою. В том единственном месте, где её боль и ненависть обретали смысл. Она рубила их. Кромсала. Убивала. Одну за другой. Методично. Беспощадно. Тварь слева — удар. Тварь справа — разворот. Тварь сзади — она почувствовала её кожей и, не оборачиваясь, проткнула насквозь. Катана входила в плоть и выходила, оставляя за собой только дым и пепел. Она была машиной. Оружием. Тем, чем её сделала судьба. Но их было слишком много. Они всё лезли и лезли, и конца этому не было. Она убивала их — а на их место приходили новые. Она расчищала пространство — а оно снова заполнялось. Они окружали её. Сжимали кольцо. И она понимала: ещё немного — и они задавят её числом. А потом она услышала крик. Резкий. Короткий. Полный боли и ужаса. Крик человека, который не ожидал удара — и получил его. Она развернулась мгновенно — быстрее, чем мысль, быстрее, чем инстинкт. И увидела. Оккоцу лежал на земле. Он споткнулся об одну из тварей — ту самую, которую она не успела добить, — и упал на спину. Его катана, так и не вынутая из ножен, валялась рядом. Он пытался отползти, упираясь локтями в асфальт, но нога не слушалась — на бедре, чуть выше колена, расползалось тёмное пятно крови. Одна из тех тварей, что уже успели соединиться, добралась до него. Более крупная. Более сильная. С четырьмя лапами и пастью, полной кривых зубов. Она вцепилась в него — и укусила. Он закричал. Негромко, сдавленно, но в этом крике было столько боли и страха, что у Каюки что-то оборвалось внутри. Она не думала. Тело сработало само. Она перехватила Токи-гирэ за рукоять обеими руками, развернулась и со всей силы метнула катану. Клинок просвистел в воздухе — прямой, как стрела, — и вонзился точно в голову твари. С такой силой, что пробил её насквозь. Лезвие вышло с другой стороны, и проклятие замерло на полушаге. А потом рассыпалось чёрным пеплом, осыпав Оккоцу с головы до ног. Она рванула к нему. Бежала, не чувствуя ног. Упала на колени рядом с ним — жёстко, не жалея себя. Схватилась за рукоять катаны, всё ещё торчащей из останков твари, и резким движением выдернула её. Лезвие вышло с влажным, чавкающим звуком. Оккоцу смотрел на неё снизу вверх. Бледный. Дрожащий. Его глаза — тёмные, влажные, полные ужаса — метались по её лицу. Он прижимал ладонь к ране, и между его пальцев сочилась кровь. Он был в панике. В полной, абсолютной панике. Он не знал, что делать. Не знал, как защищаться. Не знал, как выживать. И она видела это. Видела — и не могла больше сдерживаться. — Чёрт возьми, Оккоцу! — её голос сорвался на крик. Она схватила его за ворот толстовки и дёрнула вверх, заставляя сесть. — Ты сейчас серьёзно?! Хватит! Хватит быть таким нежным! Приди в себя! Ты маг, а не ребёнок! Слышишь меня?! Ты. Маг. Так будь им! Он вздрогнул. Его глаза расширились. Он смотрел на неё — и не мог вымолвить ни слова. Только губы дрожали. Только слёзы стояли в глазах. Она отпустила его. Резко. Почти грубо. Поднялась на ноги. И в этот момент услышала его — тот самый звук, который означал, что бой ещё не закончен. Низкий. Утробный. Вибрирующий. Она обернулась. Большое соединённое проклятие — то самое, что копило силу, пока она разбиралась с мелкими, — двинулось на них. Огромная, бесформенная масса из десятков тел. Асфальт трескался под его тяжестью. Воздух наполнился запахом гнили. Каюки не колебалась ни секунды. Она оставила Оккоцу за спиной — раненого, испуганного, но живого — и рванула вперёд. Её ноги оттолкнулись от земли с такой силой, что асфальт под ней треснул. Она прыгнула — высоко, выше, чем кто-либо мог ожидать, — и её тело взмыло в воздух. Токи-гирэ в руках вспыхнула голубым. Молнии зазмеились по лезвию, заплясали, зашипели. **************************************** ❗от лица Юты Оккоцу❗ Я стоял посреди школьного двора и не мог пошевелиться. Это было странное чувство — находиться в эпицентре боя и при этом ощущать себя совершенно беспомощным. Нет, хуже. Не беспомощным. Бесполезным. Как будто я был не магом, не бойцом, а просто зрителем, который случайно забрёл на чужую войну. Мои ноги приросли к асфальту. Руки дрожали. Пальцы сжимали рукоять катаны — я чувствовал холод стали даже через ткань ножен, — но не могли её вытащить. Просто не могли. Вокруг меня кишели проклятия. Маленькие, скрюченные, скользкие твари выползали из трещин в асфальте, как черви после дождя, как саранча, как сама смерть. Их были десятки. Может, больше. Они клацали зубами, скребли когтями по земле, издавали звуки, от которых кровь стыла в жилах. И они соединялись — сращивались друг с другом, сплавлялись в одну огромную, бесформенную массу, которая росла с каждой секундой. А я просто стоял и смотрел. Как заворожённый. Как парализованный. Как трус. Я ненавидел себя в этот момент. Ненавидел свою слабость. Ненавидел свой страх. Я думал о том, что Маки была права. Что я — никчёмный, бесполезный, жалкий. Что я не должен был приходить в эту школу. Что я — обуза. Что из-за меня погибли те дети, и сейчас, возможно, из-за меня погибнет она. И я ничего не мог с этим сделать. Ничего. А посреди всего этого была она. Каюки. Я видел её — и не мог оторвать взгляд. Она двигалась иначе, чем все, кого я знал. Не как человек. Как стихия. Как молния, которая бьёт с неба — быстро, точно, неумолимо. Её красные волосы развевались за спиной, как флаг, как пламя, как вызов самой смерти. Голубые искры сыпались с её катаны при каждом ударе, освещая лицо — сосредоточенное, яростное, прекрасное в своей беспощадности. Она рубила их. Кромсала. Убивала. Одну за другой. Тварь слева — удар. Тварь справа — разворот. Тварь сзади — она даже не обернулась, просто проткнула её насквозь, и проклятие рассыпалось чёрным пеплом. Она была сильной. Настоящей. Живой. Она знала, что делать. Знала, как убивать. Знала, как выживать. Всё, чего у меня не было. Всё, чем я не был. И я хотел быть рядом с ней. Хотел научиться у неё. Хотел стать хотя бы вполовину таким же сильным. Хотя бы вполовину таким же смелым. Но я боялся её. Даже сейчас, даже когда она сражалась, даже когда она была единственной причиной, по которой я ещё не умер, — я боялся её. Этот страх сидел глубоко, где-то в животе, и сворачивался ледяным комом каждый раз, когда я смотрел на неё. Потому что я помнил вчерашний день. Помнил, как она смотрела на меня в кабинете. Как её глаза — голубые, холодные, с электрическими прожилками — горели ненавистью. Не просто злостью. Не просто раздражением. Ненавистью. Чистой, обжигающей, всепоглощающей ненавистью. Как она сжимала нож, готовый ударить. Как она была в шаге от того, чтобы убить меня. Убить меня — и Рику вместе со мной. Она ненавидела проклятия. Ненавидела Рику. Ненавидела всё, что было связано с тьмой. И я был частью этой тьмы. Я носил её в себе. Я был хозяином того самого чудовища, которое она презирала больше всего на свете. Я видел это в её глазах вчера — не просто неприязнь, а глубокую, личную, выстраданную ненависть. Как будто я был не человеком, а воплощением всего зла, которое она поклялась уничтожить. И я не мог винить её. Я сам считал себя монстром. Я сам ненавидел себя. Я не заметил её. Не услышал. Не почувствовал. Просто в какой-то момент земля ушла из-под ног — я споткнулся об одного из тех мелких уродцев, что ползали под ногами, — и упал. Сильно. Спина ударилась об асфальт, воздух вышибло из лёгких. Катана, так и не вынутая из ножен, откатилась в сторону. Я остался лежать — беспомощный, оглушённый, совершенно открытый. И в этот момент я понял: я умру. Здесь. Сейчас. На этом грязном асфальте, в двух шагах от неё. А надо мной уже нависало проклятие. Оно было одним из тех, что успели соединиться. Более крупное. Более сильное. С четырьмя лапами и пастью, полной кривых, гнилых зубов. Из его спины торчали острые костяные лезвия — длинные, зазубренные, похожие на щупальца, увенчанные шипами. Одно из них метнулось ко мне быстрее, чем я успел среагировать. Я даже не увидел движения — только размытую полосу в воздухе. Лезвие проткнуло мою ногу. Чуть выше колена. Боль была резкой. Острой. Неожиданной. Я вскрикнул — громче, чем хотел, громче, чем ожидал. Этот крик вырвался сам, как будто его кто-то вытащил из меня силой. Лезвие прошло сквозь плоть, как раскалённая игла, и я почувствовал, как по ноге потекла горячая кровь. Тварь выдернула своё щупальце обратно — такое же быстрое движение, — и боль стала ещё сильнее. Я отползал, упираясь локтями в асфальт, а тварь приближалась. Её пасть раскрывалась всё шире. — Нет... нет, нет, нет... — шептал я, сам не слыша своего голоса. И в этот момент я понял: вот и всё. Вот так всё закончится. Я умру здесь. Сейчас. На этом грязном асфальте. И она увидит. Увидит, какой я слабак. Увидит, как я умираю, даже не попытавшись защититься. И будет права. Полностью права. Я никчёмный. Я бесполезный. Я... А потом она развернулась. Я увидел, как её глаза — голубые, с электрическими прожилками — встретились с моими. Увидел, как в них мелькнула решимость. И она метнула катану. Клинок просвистел в воздухе — прямой, как стрела, оставляя за собой голубой шлейф, — и вонзился точно в голову твари. С такой силой, что пробил её насквозь. Лезвие вышло с другой стороны. Проклятие замерло. А потом рассыпалось чёрным пеплом, осыпав меня с головы до ног. Я лежал на спине и смотрел, как пепел падает на мою белую толстовку, на мои дрожащие руки, на моё лицо. Сердце колотилось так, что казалось — оно сейчас выпрыгнет из груди. В ушах звенело. Я не мог дышать. А потом она оказалась рядом. Упала на колени возле меня — жёстко, не жалея себя. Схватилась за рукоять катаны, всё ещё торчащей из останков твари, и резким движением выдернула её. Лезвие вышло с влажным, чавкающим звуком. Она перевела взгляд на меня — и я увидел в её глазах бурю. — Чёрт возьми, Оккоцу! — её голос сорвался. Она схватила меня за ворот толстовки и дёрнула вверх, заставляя сесть. Её лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовал её дыхание — горячее, рваное, пахнущее озоном. Видел каждую искру в её глазах. Видел, как её красные волосы, растрёпанные после боя, обрамляют лицо, как на лбу блестит пот. — Ты сейчас серьёзно?! Хватит! Хватит быть таким нежным! Приди в себя! — Я... я не... — мои губы дрожали, слова застревали в горле. Я пытался что-то сказать, но получалось только невнятное бормотание. — Прости... я пытался... я правда пытался... — Ты маг, а не ребёнок! — она дёрнула меня ещё раз, и я почувствовал, как ткань толстовки трещит под её пальцами. — Слышишь меня?! Ты. Маг. Так будь им! — Я не могу! — вырвалось у меня. Громче, чем я хотел. Громче, чем ожидал. Слова хлынули из меня, как вода из прорванной плотины. — Я не такой, как ты! Я не знаю, как! Я не умею! Я никогда не умел! Всю свою жизнь я был слабаком, и ничего не изменилось! Я смотрю на тебя и вижу всё, чем я не стал! Всё, чем я никогда не стану! Ты сильная, ты смелая, ты знаешь, что делать, а я... я просто стою и дрожу, как трус! Я не знаю, как быть таким, как ты! Я не знаю, как! Она замерла. На секунду. Всего на секунду. В её глазах что-то мелькнуло — не жалость, нет, что-то другое. Что-то, похожее на... узнавание? Как будто она уже слышала эти слова. Как будто она сама когда-то их говорила. Я не знал. Я вообще ничего не знал о ней. Но в этот момент мне показалось, что она поняла. А потом она отпустила меня. Резко. Почти грубо. Поднялась на ноги. — Научишься, — сказала она. Её голос прозвучал тише, но в нём всё ещё была сталь. — Если выживешь сегодня — научишься. Я тоже когда-то не умела. И ничего. Живая. Я смотрел на неё снизу вверх и не мог поверить своим ушам. Она... тоже не умела? Она — та, кто сейчас крушит проклятия, как будто это бумажные куклы, — тоже когда-то была слабой? Я не мог представить. Не мог вообразить её испуганной, дрожащей, не знающей, что делать. Но она сказала это. И в её голосе была правда. И в этот момент я услышал звук — низкий, утробный, вибрирующий. Он прошёл сквозь землю, сквозь асфальт, сквозь мои кости и отдался где-то в груди, заставив внутренности дрожать. Этот звук не был похож ни на что, что я слышал раньше. Не рёв. Не крик. Не вой. Что-то гораздо более древнее. Что-то, что поднималось из самых глубин, куда не доходит свет. Я поднял голову — и увидел его. Большое соединённое проклятие двинулось на нас. Оно было огромным. Гораздо больше, чем те мелкие твари, с которыми она расправлялась секунду назад. Оно состояло из десятков тел, спрессованных в один живой, дышащий ком — лапы переплетались с лапами, головы вдавливались в туловища, зубы вгрызались в плоть друг друга. Всё это двигалось тяжело, неумолимо, как лавина, как оползень, как сама смерть, получившая разрешение существовать. Асфальт трескался под его тяжестью, разлетаясь крошкой. Воздух наполнился запахом гнили — сладковатым, тошнотворным, от которого перехватывало дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Кровь всё ещё текла между пальцев — тёплая, липкая, — но я почти не чувствовал боли. Только страх. Только отчаяние. Только мысли, которые бились в голове, как пойманная птица: «Всё. Это конец. Мы не справимся. Я не справлюсь. Она не справится. Оно слишком большое. Нас убьют. Мы умрём здесь. Мы умрём...» Но Каюки не колебалась ни секунды. Я увидел, как её плечи напряглись. Как спина выпрямилась. Как пальцы сжали рукоять Токи-гирэ — не в панике, не в отчаянии, а с холодной, расчётливой решимостью. Она не боялась. Или, если боялась, то не показывала этого. А потом она рванула вперёд. Её ноги оттолкнулись от земли с такой силой, что асфальт под ней треснул, и она взмыла в воздух. Высоко — выше, чем я мог представить. Её красные волосы разметались за спиной, как пламя на ветру. И в этот момент из её рук — из самой катаны, из кончиков пальцев — вырвались молнии. Не просто искры. Настоящие, извивающиеся, слепящие молнии. Они зазмеились по лезвию Токи-гирэ, заплясали, зашипели, и голубой свет залил весь двор, затопил каждый угол, каждую тень. На секунду стало светло, как днём. Как будто сама гроза сошла с небес и воплотилась в одной девушке с красными волосами. Я смотрел, затаив дыхание. Боль в ноге отошла на задний план. Кровь всё ещё текла, но я не замечал её. Весь мой мир сузился до одной точки. До неё. Она была как молния. Как удар грома, облечённый в человеческую плоть. Она прыгнула прямо на это чудовище — без страха, без сомнений, без тени колебания, — и её катана описала дугу, рассекая воздух. Первый удар рассёк проклятие надвое. Второй удар рассёк его ещё раз. Третий — и ещё. Она рубила его на куски. На мелкие части. Каждое движение — точное, выверенное, смертоносное. Голубые вспышки озаряли двор одна за другой, как фейерверк, как салют, как светопреставление. Молнии срывались с её клинка и впивались в плоть твари, разрывая её изнутри. Чёрный пепел летел во все стороны, застилая обзор. Я слышал, как проклятие кричит — низким, утробным, вибрирующим криком, — и этот крик становился всё тише, всё слабее, пока не оборвался совсем. Она разрезала его полностью. Уничтожила. Стерла с лица земли. Последний удар пришёлся сверху вниз — сокрушительный, неумолимый, окончательный. Катана прошла сквозь то, что осталось от твари, как раскалённый нож сквозь масло, и вонзилась в асфальт. Земля вздрогнула. По асфальту побежали трещины — глубокие, ветвистые, как молнии наоборот. Чёрная кровь брызнула во все стороны и испарилась, не долетев до земли. Тишина. Она приземлилась на одно колено, тяжело дыша. Токи-гирэ дымилась в её руке — голубые прожилки на чёрном лезвии пульсировали в такт её сердцебиению. Её плечи поднимались и опускались. С кончиков волос срывались остаточные искры и гасли в воздухе. Я сидел на асфальте, прижимая ладонь к ране, и смотрел на неё. И не мог поверить. Она была невероятной. Она была невозможной. Она была всем, чем я не был. Она только что в одиночку уничтожила орду проклятий, которые убили бы меня за секунду. Она прыгнула на огромное чудовище с одной катаной и голыми руками — и победила. И сейчас она стояла посреди чёрного пепла, прямая, сильная, и даже не смотрела на меня. Как будто это было обычным делом. Как будто она делала так каждый день. Я понимал, что не все такие, как она. Понимал, что я — не такой. Что я никогда не смогу прыгнуть так высоко. Никогда не смогу ударить с такой силой. Никогда не смогу быть таким... таким... Таким, как она. И всё же где-то глубоко внутри меня — под слоями страха, паники, боли и отчаяния — зарождалось что-то ещё. Что-то новое. Что-то, чему я не знал названия. Она вызывала во мне странный интерес. Не просто восхищение её силой. Не просто благодарность за то, что она спасла мне жизнь. Что-то глубже. Что-то, что я не мог объяснить словами. Она обернулась. Наши глаза встретились, и я замер. Замер так, как не замирал даже перед теми тварями, что только что пытались меня убить. Потому что одно дело — бояться за свою жизнь, и совсем другое — смотреть в глаза человеку, который только что спас эту жизнь. Она была одета в обычную магическую форму Токийской школы магии — ту самую, которую носили все студенты, но которая на ней выглядела совершенно иначе. Тёмно-синяя кофта с широкими рукавами, доходящими до середины предплечья, свободно сидела на её фигуре, подчёркивая тонкую талию. Ткань была испачкана чёрным пеплом проклятий и кое-где порвана — следы боя, который она только что выиграла. Ворот был расстёгнут на верхнюю пуговицу, открывая ключицы, и я почему-то обратил на это внимание. Наверное, потому что не знал, куда ещё смотреть. Поверх кофты, на поясе, висели ножны — сейчас пустые, потому что катана всё ещё была у неё в руке. Юбка — тёмно-синяя, в тон кофте, — доходила примерно до середины бедра. Ниже были обычные коричневые ботинки на шнуровке — добротные, но явно видавшие виды: кожа потёрлась на носках, подошва стёрлась от бесконечных тренировок. Поверх ботинок — высокие гольфы, тоже тёмные, которые подчёркивали длину её ног. На одном гольфе, чуть ниже колена, расплылось тёмное пятно — кажется, кровь. Не её — проклятия. Или, может, моя. Я не знал. Её красные волосы были собраны в небрежный пучок на затылке — тот самый, который она, видимо, сделала утром перед выходом и который давно растрепался. Несколько прядей выбились и падали на лицо, и ветер, гуляющий по школьному двору, подхватывал их, заставляя танцевать. Они лезли ей в глаза, но она не убирала их. То ли не замечала, то ли не считала нужным. Только иногда морщилась, когда особо непослушная прядь касалась ресниц. На носу больше не было пластыря — он слетел во время боя, и теперь на его месте красовался небольшой, но заметный порез, из которого сочилась тонкая струйка крови. Ещё одна царапина — длинная, но неглубокая — тянулась по левой скуле. И на нижней губе запеклась капелька крови — наверное, она прикусила её во время одного из ударов. Но всё это, казалось, совершенно её не волновало. Она стояла посреди чёрного пепла, прямая, сильная, и даже эти мелкие раны не делали её слабее. Наоборот. Они делали её настоящей. Её глаза. Я не мог отвести от них взгляд. Голубые — того редкого оттенка, какой бывает у неба сразу после грозы, когда тучи уже ушли, а воздух ещё пахнет озоном. Сейчас в них плясали электрические искры — остаточная энергия после боя, — и от этого взгляд казался почти нечеловеческим. Но в то же время в нём было что-то живое. Что-то тёплое. Что-то, что противоречило всему, что я знал о ней. Она смотрела на меня — и я не знал, что она видит. Испуганного мальчишку, который сидит на асфальте и дрожит? Слабака, который даже не смог вытащить катану? Обузу, которую ей навязал Годжо? Наверное, всё это. Но в её взгляде не было презрения. Не было насмешки. Было что-то другое. Что-то, чему я не знал названия. Она встряхнула катану — резким, отточенным движением, — и чёрная кровь проклятий слетела с лезвия, оставив его чистым. Голубые прожилки на стали мигнули и погасли, возвращаясь в спящее состояние. Она провела рукавом по лицу, стирая грязь и остатки пепла, но только размазала их. Ей было всё равно. Она смотрела на меня — прямо, не отводя глаз, — и в этом взгляде читалось что-то, чего я не ожидал. Ожидание. Она ждала. Ждала, что я сделаю. Ждала, что я скажу. Ждала, что я поднимусь. А потом она подняла свободную руку — ту, что не держала катану, — и убрала непослушную прядь за ухо. Движение было простым, машинальным, почти домашним. Но я зачем-то запомнил его. Запомнил, как её пальцы — тонкие, с обломанными ногтями и мелкими шрамами — скользнули по виску, заправляя красную прядь за ухо. Как она чуть наклонила голову, глядя на меня сверху вниз. А потом она подошла. Не спеша. Медленно. Её шаги были уверенными, но не тяжелыми. Она не надвигалась на меня, как надвигаются на врага. Она просто подошла. Как подходят к тому, кто нуждается в помощи. Остановилась в шаге от меня. Протянула руку. — Давай, Юта, — сказала она, и её голос прозвучал устало, но без злости. — У нас нет времени. Нужно торопиться, пока другие не полезли. Я замер. Просто замер. Её рука висела в воздухе между нами — открытая ладонь, протянутая ко мне. Пальцы, которые только что сжимали катану. Костяшки, на которых ещё плясали остаточные искры. Рука, которая могла убить меня вчера. Которая почти убила. Но сейчас она протягивала её мне. Не для удара. Для помощи. И я не знал, что делать. Никто никогда не делал так. Никто никогда не предлагал мне руку. В моей прошлой школе — во всех прошлых школах — я был изгоем. Тенью. Тем, кого обходят стороной в коридорах. Тем, на кого смотрят с опаской и отвращением. Тем, о ком шепчутся за спиной: «Это он. Это тот самый парень, у которого... ну, ты знаешь». У меня не было друзей. Никогда. Те, кто пытались приблизиться, быстро отступали — потому что Рика не подпускала никого. А те, кто не отступали, становились жертвами. И я оставался один. Всегда один. Все боялись меня. Ненавидели меня. Считали монстром. И я не мог их винить. Я сам считал себя монстром. Я привык к насмешкам. Привык к ударам. Привык к тому, что меня обходят стороной, как прокажённого. Я привык к одиночеству — если к одиночеству вообще можно привыкнуть. Но я не привык к этому. К открытой ладони. К протянутой руке. К человеку, который стоит передо мной и ждёт, когда я возьму её. И она не считала меня монстром. Не смотрела на меня так, как смотрели другие. Да, вчера в её глазах была ненависть — я помнил это, я никогда не забуду этот взгляд. Но сейчас... сейчас в них было что-то другое. Что-то, что я не мог понять, но что заставляло моё сердце биться быстрее. Я поднял руку. Медленно. Неуверенно. Мои пальцы дрожали — то ли от страха, то ли от напряжения, то ли от чего-то ещё. Я замер в сантиметре от её ладони — и на секунду мне показалось, что я не смогу. Что это какая-то ловушка. Что она сейчас отдёрнет руку и засмеётся надо мной. Или ударит. Но она не отдёрнула. Просто ждала. Я коснулся её ладони — и замер. Она была тёплой. Настоящей. Живой. Не холодной, как сталь, не обжигающей, как электричество. Тёплой. Человеческой. Её пальцы сомкнулись вокруг моих — крепко, уверенно. — Ну, долго ты ещё? — спросила она, и в её голосе послышалась лёгкая, едва заметная усмешка. — Я не собираюсь стоять здесь весь день. — Прости, — прошептал я, сам не зная, за что извиняюсь. За то, что медлил? За то, что она вынуждена мне помогать? — Я просто... я не привык... — К чему? — К тому, что кто-то... помогает. Она посмотрела на меня — долгим, изучающим взглядом. В её глазах что-то мелькнуло. Не жалость — что-то другое. Что-то, похожее на понимание. — Привыкай, — сказала она. И дёрнула меня вверх. ****************************************** ❗от лица Каюки❗ Я шла впереди, и каждый мой шаг отдавался глухим эхом в пустых коридорах заброшенной школы. Токи-гирэ была в моей правой руке — я держала её наизготовку, не напряжённо, но готовой к бою в любой момент. Голубые прожилки на чёрном лезвии слабо мерцали, отзываясь на мою энергию, и это мерцание было единственным источником света, кроме бледных прямоугольников окон, пробивающихся сквозь грязные стёкла. Мои пальцы сжимали рукоять не слишком сильно — ровно настолько, чтобы не устали, но и не ослабли. Я научилась этому давно. Научилась держать катану так, будто она — продолжение моей руки. Продолжение моей воли. Позади меня шёл Оккоцу. Я слышала каждый его шаг. Каждый вдох. Каждый нервный выдох. Он больше не хромал — рана на ноге, которую оставило щупальце проклятия, похоже, перестала его беспокоить. Может, адреналин заглушил боль. Может, его тело восстановилось быстрее, чем я думала. Может, Рика каким-то образом повлияла — я не знала. Но факт оставался фактом: он шёл почти нормально. Почти. Потому что его движения всё равно были дёргаными, неуверенными, какими-то... извиняющимися. Как будто он боялся, что сам пол под ним может провалиться в любой момент. Школа встретила нас тишиной — той самой, от которой кровь стынет в жилах. Не просто отсутствием звуков, а какой-то давящей, осязаемой тишиной, которая будто притаилась в углах, как хищник перед прыжком. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом сырости, старой бумаги и сладковатой гнили. Я узнала этот запах. Я чувствовала его раньше — много раз. Запах проклятий. Запах смерти. Коридоры были тёмными и узкими. Стены покрывали трещины, и из них торчали клочья старой штукатурки. На полу валялись обрывки бумаг, сломанные стулья, осколки стекла, которые хрустели под ногами. Каждый наш шаг отдавался эхом, которое множилось и искажалось, так что казалось, будто в школе есть кто-то ещё. Кто-то, кто идёт параллельно с нами. Кто-то, кто наблюдает. Где-то в глубине здания что-то стукнуло — глухо, тяжело. Оккоцу вздрогнул. Я услышала это — резкий, судорожный вдох у меня за спиной. Услышала, как он замер на месте, как его подошвы скрипнули по грязному полу. Я обернулась через плечо. — Что? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Я... я ничего, — его голос дрожал. — Мне показалось. Мы пошли дальше. Я старалась идти медленнее, чтобы он не отставал, но не подавала виду. Не хотела, чтобы он знал, что я подстраиваюсь под него. Пусть думает, что это он догоняет меня. Так было лучше. Для его самооценки. Для его уверенности. Хотя какой там уверенности — он дрожал от каждого шороха. И поводов для дрожи было предостаточно. Вскоре я увидела их. Сначала мне показалось, что это тени. Просто тени, которые падают как-то неправильно — слишком густые, слишком тёмные, слишком... живые. Но потом одна из них шевельнулась. Медленно. Текучим движением, каким не могут двигаться неживые предметы. Я замерла, выставив руку в сторону, и Оккоцу остановился позади меня. — Что? — прошептал он. — Что там? Я не ответила. Я смотрела. Они были везде. Маленькие, юркие, отвратительные существа, которые кишели в этом здании, как тараканы в заброшенном доме. Зелёные, красные, чёрные, фиолетовые — они переливались в полумраке, как гниющие фрукты, как отражение в масляной луже. Некоторые были с щупальцами — тонкими, извивающимися, покрытыми присосками, которые оставляли на стенах влажные следы. Другие — с когтями, длинными и острыми, которые скребли по дереву и камню. Третьи — с шипами, торчащими из спин, и каждый шип был покрыт какой-то тёмной, маслянистой жидкостью. Они выглядывали из каждого угла, из-под лестниц, из трещин в стенах. Они висели на окнах, прилепившись к грязному стеклу, и их пустые глаза следили за нами. Но они не нападали. Я стояла неподвижно, переводя взгляд с одного существа на другое. Мои пальцы сжимали рукоять катаны, но я не атаковала. Потому что что-то было не так. Что-то было неправильно. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела. — Странно, — произнесла я вслух. — Здесь очень много проклятий. Посмотри — они повсюду. На окнах. На потолке. В углах. Но они не нападают на нас. Почему? — Может, они нас боятся? — предположил Оккоцу. Его голос дрожал, но он пытался шутить. Или не шутить — я не поняла. — Проклятия такого уровня не боятся людей, — ответила я. — Если они не нападают, значит, им приказали не нападать. Или они ждут чего-то. — Чего? Я не ответила. Потому что ответ мне не нравился. Мы продолжили идти. Коридор становился уже. Потолок нависал ниже. Тени сгущались. И Оккоцу за моей спиной становился всё более нервным. Где-то в стене что-то зашуршало — как будто мышь пробежала. Или не мышь. Оккоцу резко вдохнул. — Что это?! — его голос сорвался. — Там! В стене! Ты слышала?! — Крысы, — сказала я, не оборачиваясь. — Крысы не шуршат так громко! — Значит, большие крысы. — Там нет крыс! Там что-то другое! Оно двигается! Я слышал! Я остановилась. Медленно обернулась. Он стоял посреди коридора, прижавшись спиной к стене, и его глаза — огромные, испуганные — метались от одного тёмного угла к другому. Его рука лежала на рукояти катаны, но он не вытащил её. Пальцы тряслись так, что я видела дрожь даже с расстояния в несколько шагов. — Оккоцу, — сказала я. Мой голос прозвучал ровно. — Дыши. — Я дышу! — его голос был на грани истерики. — Просто... просто здесь всё движется! Я не знаю, что реально, а что нет! Мне кажется, что за нами кто-то идёт! Мне кажется, что они смотрят на меня! Они ждут! Они чего-то ждут! — Они просто проклятия, — сказала я. — Мелкие. Слабые. Они не опасны, если не нападают. — А если нападут?! — Тогда я их убью. Он смотрел на меня — и я видела, как он пытается взять себя в руки. Как он заставляет себя сделать вдох. Выдох. Ещё один. Его пальцы медленно разжались на рукояти катаны. Плечи чуть опустились. — Хорошо, — прошептал он. — Хорошо. Я в порядке. Просто... просто иди дальше. Я за тобой. Я кивнула и повернулась. Мы пошли дальше. Но тишина не продлилась долго. Где-то наверху, на втором этаже, что-то заскрежетало — протяжно, металлически, как будто кто-то тащил по полу что-то тяжёлое. Оккоцу споткнулся на ровном месте. Я услышала, как он пошатнулся, как его плечо врезалось в стену, как он тихо выругался — кажется, впервые за всё время. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт... — Ты в порядке? — спросила я, оборачиваясь. — Да. Я просто... я просто споткнулся. Всё нормально. Я в порядке. Он не был в порядке. Его лицо было бледным, как полотно. На лбу блестели капли пота. Глаза бегали, как у загнанного зверя. Но он поднялся. Отряхнулся. И пошёл дальше. Я наблюдала за ним краем глаза. За тем, как он оглядывается через плечо. Как вздрагивает от каждого звука. Как его пальцы то сжимаются на рукояти катаны, то отпускают её. Как он шепчет что-то себе под нос — наверное, пытается успокоить. Он был в ужасе. Абсолютном, всепоглощающем ужасе. И я не могла его винить. Потому что это место действовало даже на меня. А я прошла через многое. Но он шёл. Несмотря на страх. Несмотря на дрожь. Несмотря на то, что каждую секунду ожидал нападения. Он шёл за мной, потому что больше ему некуда было идти. Потому что я была единственным, что стояло между ним и этой тьмой. И, наверное, поэтому я продолжала идти. Медленно. Осторожно. С катаной наготове. Слушая каждый звук. Чувствуя каждое движение теней. Я не знала, что ждёт нас впереди. Но я знала одно: кто-то должен быть собранным. Кто-то должен думать. И этот кто-то — я. А он... он просто должен выжить. ****************************************** Мы поднялись на второй этаж. Здесь было темнее — окна заколочены досками, и только редкие полосы света пробивались сквозь щели, рисуя на полу длинные, дрожащие прямоугольники. Пыль висела в воздухе, танцуя в этих лучах, и каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом коридоре. Стены здесь были в худшем состоянии, чем на первом этаже — штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку, и в этих дырах что-то шуршало. Мелкие твари, которые кишели в здании, были и здесь — они выглядывали из трещин, висели на потолке, следили за нами. Но не нападали. Просто смотрели. Мы миновали ряд дверей — классные комнаты, судя по табличкам. Я заглянула в одну из них: перевёрнутые парты, рассыпанные учебники, чёрная плесень на стенах. Пусто. В другой комнате — то же самое. Только тени двигались в углах, но это были не проклятия — просто игра света. Оккоцу тоже заглядывал в каждую дверь, мимо которой мы проходили. Я видела это краем глаза: он на секунду замирал на пороге, окидывал комнату быстрым, испуганным взглядом — и шёл дальше. Искал. Надеялся найти тех детей. Или боялся найти. Не знаю. А потом он заговорил. И его голос — тихий, напряжённый, но уже не такой дрожащий — разорвал тишину, как нож. — Эти... эти твари, — начал он. — Их так много. Почему они просто смотрят? Почему не нападают? — Я уже говорила, — ответила я, не оборачиваясь. — Они ждут приказа. — Приказа от кого? Я помолчала. Ответ был очевиден, но произносить его вслух не хотелось. — От того, кто сильнее. Он сглотнул. Я услышала этот звук — тихий, судорожный, — и он эхом разнёсся по пустому коридору. Он переваривал мои слова. И от этого переваривания ему явно не становилось легче. — Ты думаешь, оно там? — он кивнул в сторону тёмного коридора, уходящего вглубь здания. — То, главное? То, что убило учеников? — Уверена. — И мы идём прямо к нему? — Да. Он замолчал. Мы прошли ещё несколько метров. Под ногами хрустели осколки стекла и обрывки каких-то старых тетрадей. Где-то впереди снова что-то зашуршало — но он даже не вздрогнул. Просто посмотрел в ту сторону и продолжил идти. Он замолчал. Мы прошли ещё несколько метров. Под ногами хрустели осколки стекла и обрывки каких-то старых тетрадей. Где-то впереди снова что-то зашуршало — но он даже не вздрогнул. Просто посмотрел в ту сторону и продолжил идти. — А что, если... — начал он и осёкся. Я ждала. — Что, если мы опоздаем? — его голос стал тише, глуше, как будто он боялся, что кто-то, кроме меня, услышит его. — Что, если те дети... если они уже... Он не закончил. Но я поняла. Я знала этот вопрос. Я сама задавала его себе — много раз, в разных местах, перед разными дверями. Он ждал ответа. Не просто информации — утешения. Надежды. Чего-то, за что можно зацепиться в этой бесконечной тьме. Я остановилась. Медленно обернулась. Он стоял в двух шагах от меня, и его глаза — тёмные, огромные, полные страха и надежды одновременно — смотрели прямо на меня. Его плечи были напряжены, но спина прямая. Он ждал. — Мы сделаем всё, что сможем, — сказала я. Мой голос прозвучал ровно, но без холода. — Это всё, что в наших силах. — Но ты же... — он запнулся. — Ты уже сталкивалась с таким? С ситуациями, когда... когда вы не успевали? Я вспомнила лица. Несколько лиц. Людей, которых я не спасла. Пропавших, которых нашли слишком поздно. Их глаза — пустые, застывшие, мёртвые. Я помнила каждого. Их имена. Их возраст. Их семьи, которые потом плакали, когда Годжо сообщал им новости. Я помнила всё. Потому что забыть не получалось. — Да, — сказала я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — Такое бывает. Не всегда мы приходим вовремя. Не всегда успеваем. Иногда от людей остаются только... — я запнулась. — Только тела. Он побледнел. Его губы дрогнули, но он ничего не сказал. — Но пока есть хоть какая-то надежда, — продолжила я, — мы идём. Даже если эта надежда — просто найти тело. Даже если мы не сможем их спасти — мы хотя бы вернём их родителям. Чтобы они могли похоронить своих детей. Понимаешь? Он кивнул. Медленно. Я видела это боковым зрением — как он опустил голову, как сжал губы. Он не хотел слышать такой ответ. Хотел услышать, что всё будет хорошо. Что мы спасём их. Что никто не умрёт. Но он принял правду — горькую, неудобную, страшную — и не стал спорить. Просто принял. И от этого принятия внутри меня что-то дрогнуло. Он не закатил истерику. Не начал трястись. Не сказал: «Это несправедливо» или «Я не могу». Он просто кивнул и пошёл дальше. Как будто эта правда была ещё одним ударом — одним из многих, которые он привык принимать. И это говорило о нём больше, чем любые слова. Мы прошли ещё немного в тишине. Я слышала его шаги — теперь они звучали ровнее, увереннее. И в этой тишине его голос прозвучал снова — на этот раз с другой интонацией. С любопытством. С каким-то детским удивлением. — Тебе совсем не страшно? — спросил он вдруг. — Ты идёшь так, будто... будто гуляешь по парку. Как ты это делаешь? Я помолчала. Он ждал ответа. Я чувствовала его взгляд — пристальный, изучающий, полный надежды услышать что-то, что поможет ему самому. — Мне страшно, — сказала я наконец. — Всегда страшно. Просто я научилась не показывать это. Он удивился. Я видела это по его лицу — по тому, как приподнялись брови, как расширились глаза. Он на секунду даже забыл оглядываться по сторонам. — Но ты... ты всегда такая... собранная. Я думал, ты вообще ничего не боишься. — Боюсь, — повторила я. — Просто я загоняю страх внутрь. И использую его. Страх — это топливо. Если научиться его контролировать, он делает тебя быстрее. Сильнее. Опаснее. Но если дать ему волю — он парализует. Как это случилось с тобой. На школьном дворе. А потом я остановилась. Резко. Так, что подошвы скрипнули по грязному полу, и этот звук разрезал тишину, как лезвие. Развернулась к нему лицом — быстро, неожиданно. Оккоцу вздрогнул. Не отступил, но дёрнулся — его плечи подпрыгнули, голова втянулась в плечи, глаза расширились. Он явно не ожидал, что я вдруг остановлюсь и повернусь к нему. Его рука дёрнулась к катане — но тут же опустилась, как будто он устыдился своего страха. Он замер на месте, глядя на меня с таким выражением, будто я собиралась его ударить. Или закричать. Или сделать что-то ещё, что делала вчера. — Какой у тебя уровень? — спросила я. Он моргнул. Его лицо — бледное, растерянное — стало ещё более потерянным. Он смотрел на меня так, будто я спросила его о чём-то невообразимо сложном. О чём-то, чего он вообще не понимал. — Что? — переспросил он. — Уровень? Какой уровень? Ты имеешь в виду... уровень английского? Я учил его в школе, но у меня не очень... — Какой, чёрт возьми, у тебя уровень? — перебила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Я увидела, как он сжался, и мысленно выругалась. Слишком громко. Слишком резко. Слишком похоже на вчера. Но отступать было поздно. — Уровень мага. Твой ранг. Классификация. То, что определяет твою силу. Он смотрел на меня — и я видела, что он вообще не понимает, о чём я говорю. Его глаза бегали по моему лицу, ища подсказку, которой там не было. Пальцы теребили край рукава — быстрее, чем обычно. Ткань уже начала трещать от постоянного трения, и я вдруг подумала: сколько ещё дней, прежде чем он протрёт её до дыр? Сколько ещё дней он будет так нервничать? — Все маги делятся на четыре уровня, — пояснила я, стараясь говорить спокойнее. Мой голос стал мягче — настолько, насколько я вообще могла его сделать мягким. — Четвёртый — самый слабый. Третий — средний. Второй — сильный. Первый — элита. И есть особый — те, кто выходит за рамки. У каждого мага есть свой ранг. Это основа. База. То, с чего начинается обучение. Какой у тебя? — Я... я не знаю, — выдавил он наконец. — Мне никто не говорил. Я даже не знал, что есть какие-то уровни. Мне просто сказали, что я опасен. Что Рика — особый уровень. А я... я не знаю, какой я. Он замолчал. Я видела, как он пытается осмыслить то, что я сказала. Как в его голове крутятся шестерёнки — медленно, со скрипом, но крутятся. Он думал. Он пытался понять. И это было... хорошо. Потому что значит, он не сдался. Значит, он всё ещё здесь. Я смотрела на него. На его растерянность. На его панику, которая возвращалась. На его пальцы, которые теребили рукав всё быстрее и быстрее. На его глаза, которые метались по моему лицу, как у загнанного зверя. Он действительно не знал. Он вообще ничего не знал — ни о магии, ни о проклятиях, ни об уровнях, ни о том, как этим управлять. Он был как слепой котёнок, которого бросили в тёмную комнату. И Годжо отправил его на задание. Не обучив. Не подготовив. Просто вытолкнул вперёд — как выталкивают птенца из гнезда, надеясь, что он полетит. Но Оккоцу не умел летать. Он даже крыльев своих не видел. — Понятно, — сказала я, сдерживая вздох. — Значит, ты даже не знаешь, на что способен. — Я... — он осёкся. Его глаза на секунду встретились с моими — и тут же отвелись в сторону, как будто он боялся, что я увижу в них что-то лишнее. — Я знаю, что ничего не могу. Это считается? — Нет, — отрезала я. — Не считается. Дай мне свою карточку. — Что? — он снова растерялся. — Студенческий пропуск. Удостоверение. Карточку, которую тебе выдал Годжо. Она у тебя с собой? — Я... да. Кажется. — Он засуетился, полез в карман толстовки. Его пальцы дрожали, и он долго не мог нащупать карточку — сначала похлопал по одному карману, потом по другому, потом вернулся к первому. Движения были дёргаными, нервными. Он боялся заставлять меня ждать. Боялся, что я разозлюсь. — Подожди, я точно... она где-то здесь... — Он наконец вытащил карточку, едва не выронив её из трясущихся пальцев. Протянул мне — неуверенно, как будто боялся, что я её сломаю. Или выброшу. Или швырну ему в лицо. — Вот. Держи. Я взяла карточку из его рук. Наши пальцы на секунду соприкоснулись — его холодные, дрожащие, мои тёплые, твёрдые. Он отдёрнул руку, как от огня. Я сделала вид, что не заметила. Пластик был тёплым — нагрелся от его тела, от его нервной дрожи. Я поднесла карточку к глазам, вглядываясь в тусклый свет. Света в коридоре было мало — только редкие полосы из щелей в заколоченных окнах, — но мне хватило. Фотография. Его лицо — то же самое, что сейчас: тёмные растрёпанные волосы, бледная кожа, испуганные глаза. Кажется, он даже на фото умудрился выглядеть так, будто извиняется за то, что существует. Как будто сам факт его присутствия в кадре был ошибкой. Имя: Юта Оккоцу. Возраст: шестнадцать.Почти семнадцать. Группа: не присвоена. Дата выдачи: вчера. А ниже — строчка, которая заставила меня замереть. Уровень: ОСОБЫЙ. Я смотрела на это слово и не верила своим глазам. Буквы расплывались, но не из-за плохого освещения — из-за того, что мой разум отказывался их принимать. Особый. Самый высокий. Тот, который выходит за рамки обычной классификации. Тот, который присваивают единицам. Тот, который носил Годжо. И теперь этот парень — этот дрожащий, испуганный, не способный вытащить катану парень — тоже был особым. Я перевела взгляд на него. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на меня с таким выражением, будто ждал приговора. Будто мои следующие слова могли либо спасти его, либо уничтожить. Он не знал. Он действительно не знал, что написано в его собственной карточке. Он даже не потрудился посмотреть. Или, может быть, просто боялся. Какого чёрта? Этот сопляк — особый уровень? Серьёзно? Он? Тот, кто дрожит от каждого шороха? Тот, кто не может вытащить катану? Тот, кто чуть не погиб на школьном дворе? Я смотрела на него — и внутри меня боролись два чувства. Одно — недоверие, граничащее с возмущением. Как такой слабак может носить тот же уровень, что и Годжо? Как он может быть особого уровня? Это какая-то ошибка. Этого не может быть. Если бы я не видела своими глазами, я бы никогда не поверила. Но другое чувство — более глубокое, более тихое, спрятанное где-то под слоями злости и усталости, — напоминало мне: Рика. Она особого уровня. И она связана с ним. Неразрывно. Как тень. Как вторая половина души. Может быть, его уровень определяли не по его силе, а по её. Может быть, он был особым не сам по себе, а из-за неё. Но даже так — это всё равно означало, что в нём скрыто что-то огромное. Что-то, что ещё не проснулось. Что-то, что однажды может изменить всё. Я прикусила губу — машинально, сама не заметила, как это сделала. Почувствовала вкус крови — старая ранка, которую я прикусывала каждый раз, когда нервничала. Я злилась. Но теперь я не знала, на кого именно. На Годжо, который отправил неподготовленного парня на задание? На Оккоцу, который даже не потрудился узнать свой собственный уровень? На себя — за то, что не могу просто принять это и двигаться дальше? — Что там? — спросил он тихо. Его голос дрожал, но в нём была осторожная, робкая надежда. — Что-то не так? Почему ты так смотришь? Я молча вернула ему карточку. Он взял её — осторожно, как будто боялся, что я передумаю и отдёрну руку. Снова наши пальцы соприкоснулись — и снова он отдёрнул руку слишком быстро. Я заметила это. И впервые за долгое время мне захотелось сказать: «Не бойся. Я не причиню тебе вреда». Но я не сказала. Потому что это было бы неправдой. Я уже причинила. Вчера. И он помнил. — Ничего, — ответила я. — Всё нормально. Просто... — я запнулась, подбирая слова. — Просто теперь я знаю. — Что знаешь? — Твой уровень. Он замер. Его глаза расширились. Он ждал — и я видела, как сильно он ждёт. Как сильно ему нужно услышать хоть что-то, что скажет ему, что он не безнадёжен. — Какой? — прошептал он. Я открыла рот, чтобы ответить. И не успела. Где-то впереди — совсем близко, может, в соседней комнате или прямо за поворотом — раздался грохот. Огромный. Оглушительный. Как будто что-то тяжёлое рухнуло с высоты и проломило пол. Не просто упало — рухнуло, с сокрушительной, неостановимой силой, которая заставила всё здание содрогнуться. Эхо прокатилось по всему этажу, отражаясь от стен и затихая где-то в глубине здания. Я почувствовала, как задрожал пол под ногами — мелкой, вибрирующей дрожью, от которой заныли зубы. Со стен посыпалась штукатурка — белая пыль закружилась в воздухе, оседая на волосах, на плечах, на ресницах. Одна из мелких тварей на потолке сорвалась и упала вниз, рассыпавшись чёрным пеплом, даже не долетев до пола. Оккоцу дёрнулся. Сильно. Всем телом — от макушки до пят. Его рука метнулась к катане — но на этот раз он не просто коснулся рукояти. Он схватился за неё. Крепко. Пальцы сжались вокруг эфеса так, что побелели костяшки. Он не вытащил клинок, но был готов. Почти готов. Его лицо побледнело ещё сильнее — если это вообще было возможно, — но в глазах появилась та самая решимость, которую я заметила раньше. Я резко повернула голову в сторону звука. Моя рука легла на рукоять Токи-гирэ — привычным, отработанным движением, которое я повторяла тысячи раз. Голубые прожилки на чёрном лезвии замерцали, отзываясь на мою готовность, освещая коридор слабым, дрожащим светом. Я вслушивалась. В тишину, которая наступила после грохота. В эту давящую, звенящую тишину, которая была хуже любого звука. Потому что в тишине можно было услышать только одно: ожидание. Мы оба смотрели в темноту коридора. Туда, где что-то было. Что-то большое. Что-то, что только что заявило о себе. Что-то, что ждало нас всё это время. Пол под ногами всё ещё дрожал — или это мои нервы? Я не знала. Но я знала одно: мы пришли. Вот оно. То, ради чего мы здесь. Я медленно обернулась к Оккоцу. Наши глаза встретились. В его — страх, решимость, ожидание. Он смотрел на меня и ждал. Ждал, что я скажу, что делать. Ждал, что я поведу его в бой. Ждал, что я не брошу его. В моих глазах — холодная, расчётливая готовность. Я не могла дать ему уверенность. Но я могла дать ему кое-что другое. Правду. — Оно здесь, — сказала я. Он сглотнул. Громко. Судорожно. Кадык дёрнулся. Но он не отвёл взгляд. Не отступил. — Что нам делать? — прошептал он. — Сражаться. — Я не знаю, смогу ли. Я посмотрела на него. На его дрожащие пальцы, сжимающие рукоять. На его бледное лицо. На его глаза, полные страха — и решимости. — Сможешь, — сказала я. — Когда придёт время — сможешь. А теперь идём. Он кивнул. И мы шагнули в темноту. Вместе