Между двух огней

❗от лица Каюки❗ Мы не успели сделать и нескольких шагов. Грохот, который мы слышали раньше — тот самый, что заставил нас замереть в коридоре, — оказался лишь предвестием. Эхом. Отголоском того, что надвигалось. Теперь же звук обрушился на нас в полную силу — не просто грохот, а настоящий рёв, низкий, утробный, вибрирующий, от которого завибрировали стены и задрожал пол под ногами. С потолка посыпалась штукатурка, и белая пыль закружилась в воздухе, оседая на волосах, на плечах, на ресницах. Одна из ламп, ещё державшаяся на проводах, рухнула вниз и разбилась о кафель, осыпав коридор осколками стекла. Звук шёл откуда-то из глубины школы, из самого её сердца, и с каждой секундой становился громче, ближе, оглушительнее. Я резко развернулась, выставляя Токи-гирэ перед собой. Пальцы сжали рукоять до побелевших костяшек. Сердце колотилось где-то в горле — быстро, неровно, оглушительно. Я чувствовала, как адреналин растекается по венам, как мышцы напрягаются, как мысли становятся яснее и быстрее. Что-то приближалось. Что-то огромное. Что-то, чего я никогда раньше не чувствовала. А потом коридор впереди нас начал разрушаться. Сначала треснула стена — просто пошла трещинами, как яичная скорлупа, и трещины эти расползались во все стороны, как паутина, как молнии наоборот. Из них хлынул свет — не обычный, не солнечный, а какой-то мертвенно-синий, холодный, потусторонний. Он пульсировал, как сердце, как неоновая вывеска, как что-то, что не должно существовать в этом мире. Свет был настолько ярким, что мне пришлось прищуриться, и на сетчатке остались тёмные пятна. А потом стена исчезла. Не упала — её просто не стало. Потому что на её месте возникло ОНО. Проклятие. Огромное. Невероятное. Синее — того самого жуткого оттенка, какой бывает у глубоководных существ, никогда не видевших солнца. Его тело было покрыто чем-то похожим на чешую, но чешуя эта двигалась, переливалась, как будто жила своей собственной жизнью. Каждая чешуйка была размером с мою ладонь и светилась изнутри, и от этого всё существо казалось сотканным из жидкого света. Оно не вылезало из стены, как Рика в кабинете. Оно не собиралось из мелких тварей, как те, что напали на нас во дворе. Оно просто... появилось. Будто из ниоткуда. Будто сама реальность разверзлась и выпустила его наружу. Оно заполнило собой весь коридор. Полностью. От пола до потолка. От стены до стены. Его плоть вдавливалась в кирпичи, выдавливая их наружу, и стены трещали, не выдерживая давления. Его тело разрасталось, как опухоль, как чума, как сама смерть, получившая разрешение существовать. Оно не просто двигалось — оно росло, пульсировало, расширялось с каждой секундой, и казалось, что ему нет конца. А потом я увидела его глаза. Три глаза. Огромные, светящиеся, расположенные треугольником на том, что можно было назвать головой. Они были жёлтыми — ядовито-жёлтыми, с вертикальными зрачками, как у змеи. И они смотрели на нас. Все три. Одновременно. В них не было ни ярости, ни голода — только холодное, равнодушное внимание. Так смотрит хищник на добычу, которую ещё не решил убить. А под глазами — пасть. Огромная, широкая, усеянная рядами кривых, зазубренных зубов, каждый из которых был размером с мою руку. Они были полупрозрачными, как лёд, и светились изнутри тем же мертвенно-синим светом. Из пасти капала какая-то вязкая, светящаяся жидкость, и там, где она касалась пола, кафель шипел и растворялся. Существо издало звук. Низкий. Утробный. Вибрирующий. Он прошёл сквозь пол, сквозь подошвы моих ботинок, сквозь кости — и отдался где-то в груди, заставляя внутренности дрожать. Это был не рёв. Не крик. Это был гул — глубокий, как океанское течение, как землетрясение, как что-то, что старше самой земли. Я почувствовала, как волосы на руках встают дыбом. По спине пробежал холод. — Бежим! — крикнула я, хватая Оккоцу за рукав. Ткань его толстовки затрещала под моими пальцами. Но было поздно. Проклятие настигло нас. Его тело рванулось вперёд быстрее, чем я успела среагировать. Огромная синяя волна — плотная, как бетон, и текучая, как вода, — ударила в нас, отшвыривая, как пушинки. Я почувствовала, как мои ноги отрываются от пола. Как воздух свистит в ушах. Как мир переворачивается — небо становится землёй, а земля небом. Удар был такой силы, что стена позади нас — та самая, кирпичная, несущая, — проломилась насквозь. Мы пробили её своими телами. Кирпичи, доски, штукатурка — всё это летело вместе с нами, а потом мы оказались в пустоте. Над школьным двором. В воздухе. Я успела сгруппироваться. За долю секунды до удара — тело сработало само, отточенное месяцами тренировок. Я перевернулась в воздухе, выставила ноги вниз, согнула колени, чтобы смягчить падение. Удар о землю был жёстким — асфальт треснул под моими ботинками, разлетаясь крошкой, — но я устояла. Боль пронзила колени, позвоночник, рёбра — острая, жгучая, — но я устояла. Токи-гирэ всё ещё была в моей руке. Голубые прожилки на лезвии пульсировали, как сердце. Оккоцу повезло меньше. Я услышала его раньше, чем увидела. Глухой удар тела о землю. Сдавленный вскрик боли — короткий, резкий, полный страдания. Звон катаны, отлетевшей в сторону и заскрежетавшей по асфальту. Он упал — сильно, спиной на землю, — и воздух вышибло из его лёгких с тихим, свистящим звуком. Я обернулась. Он лежал в нескольких метрах от меня, приподнявшись на локтях, и его лицо было белым, как мел. Из разбитой губы текла кровь — тонкая алая струйка сбегала по подбородку и капала на толстовку. Под глазом уже наливался новый синяк — багровый, с лиловыми краями. Он тяжело дышал, пытаясь втянуть воздух обратно в лёгкие, и каждый вдох давался ему с трудом. А потом я подняла голову. И увидела. Мы были на улице. Вернее, на том, что от неё осталось. Школьный двор, который мы пересекли всего час назад, был неузнаваем. Повсюду валялись обломки — куски стен, разбитые окна, сломанные парты, рассыпанные учебники. Асфальт был покрыт трещинами и воронками. Пыль всё ещё висела в воздухе, оседая на всё серым налётом. А в центре всего этого хаоса возвышалось ОНО. Огромное. Синее. Ужасающее. Оно вырвалось из школы, разрушив половину здания, и теперь заполняло собой пространство от земли до неба. Оно росло вверх, разрастаясь, как грибовидное облако после взрыва, и его тело пульсировало, переливалось, дышало. Синяя чешуя мерцала в свете барьера. Три жёлтых глаза смотрели на нас сверху вниз — холодно, равнодушно, неумолимо. А пасть — огромная, усеянная зубами, — приоткрылась, и из неё вырвался новый звук. Низкий. Голодный. Я вскочила на ноги, сжимая Токи-гирэ. Молнии зазмеились по лезвию, затрещали, заплясали — голубые, слепящие, готовые ударить. Я чувствовала, как энергия наполняет меня — та самая энергия, которая всегда была со мной. Моя сила. Моя молния. Всё, что у меня было. Обернулась к Оккоцу. Он всё ещё лежал на асфальте. Не пытался подняться. Не пытался схватить катану. Просто лежал, приподнявшись на локтях, и смотрел на чудовище. Его глаза — тёмные, огромные, расширенные — были прикованы к этой синей, пульсирующей массе, заполнившей небо. И в них был ужас. Тот самый ужас, который я видела там, на школьном дворе, когда на него напали мелкие твари. Но теперь он был в десять раз сильнее. Он был всепоглощающим. Парализующим. — Господи... — прошептал он. Его голос дрожал — не просто дрожал, а срывался, ломался, трескался. Руки тряслись. Пальцы беспомощно скребли асфальт, оставляя на нём борозды. — Это оно... господи, это оно... оно такое... такое большое... такое огромное... у него три глаза... три... мы не справимся... мы не сможем... Он говорил бессвязно, сбивчиво, и его пальцы скребли землю, как будто пытались найти опору. Он даже не пытался встать. Не пытался схватить катану. Он просто лежал, парализованный страхом, и смотрел на смерть, которая надвигалась на него. Его плечи дрожали — крупной, судорожной дрожью, — и я видела, как по его щекам текут слёзы. Он был в панике. Полной, абсолютной, всепоглощающей панике. И где-то глубоко внутри — в том месте, которое я прятала от самой себя, — я понимала его. Понимала, что значит бояться так сильно, что не можешь пошевелиться. Но у нас не было времени на страх. Эта тварь была огромной. Она была сильной. Она только что разрушила половину школы одним движением. И она собиралась убить нас. Если он не встанет — он умрёт. Если я не сделаю что-то — мы оба умрём. — Оккоцу! — рявкнула я. Мой голос разрезал воздух, как удар хлыста. Он вздрогнул — всем телом, от макушки до пят, — и его испуганные глаза уставились на меня. — Соберись! — Я... я не могу... — прошептал он. — Соберись, чёрт возьми! — я шагнула к нему, не сводя глаз с чудовища за его спиной. — Это серьёзное проклятие. Очень серьёзное. Хватит сидеть и жалеть себя! Нужно что-то делать! — Я не знаю, что делать! — его голос сорвался. — Я не знаю! Я не умею! — Тогда учись! — рявкнула я. — Прямо сейчас! Поднимайся! Бери катану! Делай хоть что-нибудь! Он смотрел на меня — и я видела, как он пытается. Как его тело отказывается слушаться. Как страх сковывает его по рукам и ногам, не давая пошевелиться. Я видела это — и понимала, что криками не помогу. Но у меня не было времени на нежность. Тварь приближалась. Я схватила его за ворот толстовки — той самой, белой, теперь грязной и рваной, пропитанной кровью и потом, — и рывком подняла на ноги. Он покачнулся, но я удержала его. Мои пальцы вцепились в ткань так, что она затрещала. Его лицо оказалось близко — слишком близко, — и я видела каждую слезинку на его щеках, каждую дрожащую ресницу. — Посмотри на меня, — сказала я. Мой голос стал тише, но в нём всё ещё была сталь. — Ты боишься. Я знаю. Я тоже боюсь. Но если ты сейчас не возьмёшь себя в руки — мы оба умрём. Ты этого хочешь? Он замотал головой — отчаянно, яростно. — Тогда соберись. Вытащи катану. И дерись. Понял? Он сглотнул. Кивнул. Его пальцы — всё ещё дрожащие, но уже не такие беспомощные — нащупали рукоять катаны, валявшейся рядом. Он поднял её. Сжал. Крепко. Так крепко, как никогда раньше. Костяшки побелели. Руки всё ещё тряслись, но теперь в этой дрожи было что-то новое. Решимость. Он боялся — но он больше не был парализован. Он был готов. Я повернулась к чудовищу. Оно надвигалось. Медленно. Неумолимо. Его синяя плоть переливалась в свете барьера. Три жёлтых глаза смотрели на нас — не мигая, не отводя взгляда. Пасть раскрывалась всё шире, и из неё вырывался всё тот же низкий, утробный гул, от которого земля дрожала под ногами. Оно было огромным. Оно было страшным. Оно было самой смертью, облечённой в синюю чешую. Я подняла Токи-гирэ. Молнии зазмеились по лезвию, заплясали, зашипели, затрещали. Голубой свет залил двор, осветил обломки школы, осветил наши лица. Я чувствовала, как энергия наполняет меня — та самая энергия, которая всегда была со мной. Моя сила. Моя молния. Всё, что у меня было. — Держись рядом, — сказала я. — И не отставай. — Хорошо, — прошептал он. И в его голосе — впервые за всё это время — было что-то кроме страха. И я шагнула вперёд — навстречу тьме. ****************************************** Я рванула вперёд первой. Ноги оттолкнулись от земли с такой силой, что асфальт подо мной треснул, разлетаясь крошкой. Каждая мышца в моём теле напряглась до предела, каждая клетка кричала от напряжения, но я не слушала. Адреналин кипел в крови, заглушая боль в рёбрах, в плече, в ногах. Я чувствовала только пульс в висках — быстрый, оглушительный, — и единственную мысль: «Убей его. Убей, пока оно не убило нас». Токи-гирэ в моей руке загудела, отзываясь на мою энергию, и в тот же миг по лезвию зазмеились молнии — голубые, слепящие, разрывающие воздух с оглушительным треском. Они заплясали по стали, зашипели, заискрились, и весь школьный двор озарился голубым светом, как будто сама гроза сошла с небес и воплотилась в одной девушке с красными волосами. Я чувствовала, как энергия пульсирует во мне — в кончиках пальцев, в запястьях, в плечах, в груди. Она рвалась наружу, требовала выхода, и я дала ей его. Всю, без остатка. Всю свою силу. Всю свою ярость. Всю свою боль. Я прыгнула. Высоко. Выше, чем когда-либо. Моё тело взмыло в воздух, и катана описала дугу, целясь прямо в один из трёх жёлтых глаз твари — в тот, что смотрел прямо на меня, не мигая. Я хотела ударить в самое уязвимое место. В то, что могло ослепить её. В то, что могло дать нам шанс. Но проклятие было быстрее. Огромная синяя лапа — широкая, как ствол векового дерева, покрытая всё той же пульсирующей чешуёй, — метнулась вперёд. Она двигалась с невероятной скоростью для такой массы, рассекая воздух с низким, вибрирующим гулом, от которого закладывало уши. Я едва успела заметить движение — тень, падающую на меня, — и инстинктивно извернулась в воздухе, выгнув спину так, что мышцы заныли. Лапа прошла в сантиметре от моего тела. Я почувствовала поток воздуха — холодного, пахнущего гнилью и чем-то сладковатым, — и поняла: если бы я промедлила хоть на долю секунды, она раздавила бы меня. От меня бы ничего не осталось — только кровавое пятно на асфальте. Я приземлилась на землю — жёстко, на согнутые ноги. Удар отдался болью в коленях, в позвоночнике, в рёбрах — острой, жгучей, — но я не позволила себе замедлиться. Не сейчас. Тварь только что промахнулась, её лапа всё ещё была опущена после удара — момент, которого я ждала. Момент, который нельзя было упускать. Я побежала прямо к ней, прямо под эту огромную синюю тушу, и мои ноги несли меня быстрее, чем мысли. Каждый шаг отдавался болью. Каждый вдох обжигал лёгкие. Пот заливал глаза, смешиваясь с кровью из разбитой брови, но я не замедлялась. Я не могла. Если я остановлюсь — я умру. Если я замедлюсь — мы оба умрём. Я добежала до лапы — той самой, что только что пыталась убить меня, — и со всей силы, со всей ярости, со всей боли, что копилась во мне семь месяцев, вонзила Токи-гирэ прямо в синюю плоть. Я вложила в этот удар всё. Всю свою ненависть к проклятиям. Всю свою боль от потери родителей. Всю свою злость на этот мир. Лезвие вошло глубоко — по самую рукоять, — и голубые молнии хлынули в рану, разрывая чешую изнутри. Я чувствовала, как электричество проникает в тело твари, как оно бежит по её венам, по её мышцам, по её нервам. Тварь завопила. Это был не рёв — именно вопль, высокий, пронзительный, полный боли и ярости. Он разорвал воздух, отразился от барьера, эхом прокатился по разрушенному двору. Земля дрогнула под ногами. Синяя кровь — густая, светящаяся, горячая, как лава, — брызнула на асфальт, зашипела, испаряясь. Капли попали на мою руку, и я почувствовала ожог — резкий, болезненный, — но не обратила внимания. Я выдернула катану — резко, с усилием, — и отскочила назад, перекатываясь по асфальту. Осколки стекла впились в ладони, в предплечья, в колени. Я чувствовала, как кровь течёт по рукам — тёплая, липкая, — но не замедлялась. Только вскочила на ноги, сжимая Токи-гирэ, готовая к новой атаке. Тварь отшатнулась. Всего на шаг — но отшатнулась. Её три жёлтых глаза уставились на меня, и в них — впервые за всё время — я увидела не равнодушие. Злость. Настоящую, кипящую, клокочущую злость. Она была ранена. И она хотела мести. Но я не дала ей времени. Я увидела возможность — и вложила в неё всё. Я встала в стойку, расставив ноги для устойчивости. Каждая мышца в моём теле напряглась до предела. Каждая клетка закричала от перенапряжения, но я не слушала. Я подняла Токи-гирэ над головой — обеими руками, сжимая рукоять так, что побелели костяшки, так, что кожа на ладонях затрещала. И я начала вкладывать в клинок всё, что у меня было. Сначала по лезвию забегали искры — маленькие, едва заметные, как светлячки в ночи. Потом они стали ярче, больше, быстрее. Они заплясали по стали, зашипели, затрещали, и голубой свет залил весь двор. Мои руки тоже заискрились — молнии побежали по пальцам, по запястьям, по предплечьям, поднимаясь всё выше. Я чувствовала, как электричество пульсирует во мне — не просто энергия, а сама моя суть, сама моя душа, всё, чем я была. Оно рвалось наружу, требовало выхода, и я дала ему этот выход. Воздух вокруг меня задрожал. Запахло озоном — резко, горьковато, как перед грозой. Мои волосы встали дыбом, приподнятые статическим электричеством. Глаза засияли — я знала это, чувствовала, как голубой свет заливает радужку, как зрачки сужаются, как всё вокруг становится ярче, чётче, медленнее. Я была молнией. Я была грозой. Я была всем, что у меня было. И я ударила. Со всей силы. Со всей ярости. Со всей боли, что копилась во мне семь месяцев — с той самой ночи, когда другое проклятие вошло в мой дом и отняло у меня всё. Я вложила в этот удар каждого убитого мной монстра, каждую бессонную ночь, каждую слезу, которую я не позволила себе пролить. Токи-гирэ описала дугу — и с лезвия сорвался поток молний. Это был не просто разряд. Не просто электрический удар. Это была стена света — широкая, ветвящаяся, ослепительная. Она рассекла воздух с оглушительным треском, разрывая саму реальность, и врезалась в тело чудовища. Молния ударила прямо в центр синей груди — туда, где, как мне казалось, билось его сердце. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Чешуя, которая выдержала мой первый удар, которая погасила мой разряд, на этот раз не устояла. Она треснула. Раскололась. Разлетелась в стороны синими осколками, которые засверкали в воздухе, как драгоценные камни. А за ней — плоть. Молния прожгла её насквозь, оставляя за собой обугленную, дымящуюся дыру. Рана была огромной — размером с человеческий торс, — и края её светились голубым, как будто сама молния всё ещё жила внутри. Синяя кровь хлынула из раны — густая, светящаяся, горячая, как лава, — заливая асфальт, шипя и испаряясь. Запахло горелой плотью — сладковатый, тошнотворный, удушливый. Дым повалил столбом, застилая обзор. И тварь завопила. Это был не просто крик. Не просто рёв. Это был вопль чистой, незамутнённой агонии — такой громкий, что я почувствовала, как вибрируют мои внутренности. Такой пронзительный, что стёкла в уцелевших окнах школы лопнули и осыпались дождём. Такой яростный, что земля под ногами затряслась. Он разорвал воздух, отразился от барьера, эхом прокатился по всему двору и затих где-то вдалеке, оставив после себя звенящую тишину. Три жёлтых глаза уставились на меня. И в них больше не было ни равнодушия, ни осторожности. Только ненависть. Чистая, концентрированная, всепоглощающая ненависть. Я сделала ей больно. По-настоящему больно. И теперь она хотела только одного — уничтожить меня. Я попыталась отойти. Попыталась отбежать назад, чтобы восстановить дистанцию, чтобы перевести дыхание, чтобы подготовиться к следующей атаке. Но я не успела. Мои силы были на исходе — последний удар забрал почти всё, что у меня было. Ноги не слушались. Руки дрожали. Перед глазами плыли тёмные пятна. А тварь уже атаковала. Огромная синяя лапа взметнулась в воздух — та самая, которую я ранила в начале боя, — и ударила меня в бок. Это было похоже на столкновение с поездом. С горой. С самой смертью, которая решила прийти за мной лично. Я почувствовала, как мои рёбра сжимаются, как воздух вышибает из лёгких, как мир переворачивается. Я отлетела в сторону — не на шаг, не на метр, а на несколько метров, — кубарем покатившись по асфальту. Небо, земля, обломки, снова небо — всё смешалось в одну сплошную серую кашу. Моё тело било о камни, о кирпичи, о куски металла. Я чувствовала, как одежда рвётся, как кожа сдирается, как кровь течёт из новых ран. Я пыталась зацепиться за что-нибудь, пыталась остановиться, но не могла. Только катилась и катилась, пока не врезалась спиной в груду обломков — тех самых, что остались от школы. Удар был такой силы, что кирпичи за моей спиной сдвинулись. Осколки посыпались сверху, осыпая меня дождём из пыли и щебня. Я закашлялась, пытаясь вдохнуть, и воздух не шёл. Лёгкие сжались, отказываясь работать. В боку горело — не просто болело, а именно горело, как будто туда вонзили раскалённый нож и провернули. Рёбра ныли. Спина онемела. Во рту — вкус крови. Перед глазами всё плыло, двоилось, расплывалось. Но я не могла лежать. Не могла. Тварь была всё ещё там. Я знала это. Чувствовала. Слышала её дыхание — низкое, утробное, вибрирующее. И я попыталась подняться. Оперлась на локоть. Рука дрожала так, что едва держала меня. Из разбитых пальцев текла кровь, оставляя тёмные пятна на асфальте. Я стиснула зубы — сильно, до скрежета, — и попыталась встать. Мышцы кричали. Кости стонали. Каждое движение отдавалось новой вспышкой боли. Но я не сдавалась. Я не могла сдаться. А потом я подняла глаза. И замерла. Огромная синяя лапа нависла прямо надо мной. Она была такой большой, что закрыла собой небо. Закрыла барьер. Закрыла весь мир. Я видела каждую чешуйку на ней — каждая пульсировала, светилась изнутри, переливалась оттенками синего и багрового. Видела когти — длинные, изогнутые, острые, как серпы. Они были покрыты зазубринами, и на них всё ещё блестела моя кровь. Видела, как лапа сжимается, готовясь к удару. Как воздух расступается перед ней, не в силах сопротивляться. Она хотела размазать меня. Превратить в пасту. В кровавое пятно на асфальте. В ничто. Лапа начала падать. Медленно — как будто тварь наслаждалась моментом, — но неотвратимо. Воздух засвистел, рассекаемый её движением. Пыль, песок, осколки — всё, что лежало на земле, — взметнулось вверх, поднятое ударной волной ещё до того, как лапа коснулась меня. Мусор закружился в воздухе серым вихрем, застилая обзор. Я видела, как куски кирпича, стекла, дерева летят в стороны, подброшенные невидимой силой. Видела, как трескается асфальт подо мной — ещё до удара, просто от давления воздуха. Мои глаза расширились. Сердце замерло. Время остановилось. Я не могла убежать. Не могла увернуться. Не могла ничего сделать. Лапа была слишком большой — она накрывала всё пространство вокруг меня. Куда бы я ни побежала — она достанет. Куда бы я ни спряталась — она раздавит. Это был конец. Настоящий. Неотвратимый. Но даже в этот момент — на самом краю, на самой грани, когда смерть уже дышала мне в лицо, — я не сдалась. Мои пальцы нащупали рукоять Токи-гирэ. Катана всё ещё была со мной — она отлетела вместе со мной, когда тварь ударила меня в бок. Я не знаю, как я её не потеряла. Может быть, инстинкт. Может быть, чудо. Может быть, она сама не хотела меня покидать. Я сжала рукоять — крепко, до побелевших костяшек, до хруста в суставах. И рванула клинок вверх, выставляя его над собой, прямо навстречу падающей лапе. Это было единственное, что я могла сделать. Единственное, что у меня было. Единственная преграда между мной и смертью. Лапа обрушилась. Удар был сильным. Таким, что асфальт подо мной треснул и просел, образуя воронку глубиной в несколько сантиметров. Таким, что земля содрогнулась, как при землетрясении, и волна дрожи прокатилась по всему двору. Обломки школы, что ещё держались, рухнули окончательно. Барьер над нами завибрировал, пошёл рябью, но устоял. Грохот разнёсся повсюду — оглушительный, всепоглощающий, — и на секунду мне показалось, что я оглохла. Пыль, песок, осколки металла и стекла, куски кирпича, обрывки учебников — всё, что ещё секунду назад лежало на земле, — взметнулось в воздух серым, удушливым облаком. Оно накрыло меня, забилось в нос, в рот, в глаза. Я закашлялась, но не могла позволить себе отвлечься. Потому что лапа всё ещё давила. Всей своей массой. Всей своей силой. Всей своей злобой. Мои руки тряслись. Мышцы горели. Пот заливал лицо, смешиваясь с кровью. Каждый сустав, каждая кость, каждая связка кричали от боли. Я чувствовала, как силы уходят — их почти не осталось. Токи-гирэ дрожала в моих руках, и голубые прожилки на лезвии едва мерцали. Но я держалась. Катана упиралась в синюю плоть, не давая лапе опуститься до конца. Остриё клинка вошло в чешую — совсем чуть-чуть, на пару сантиметров, — и этого было достаточно, чтобы тварь не могла надавить сильнее. Ей было больно. Даже сейчас. Даже обезумев от ярости, она чувствовала боль. И это спасало меня. Я держалась. Из последних сил. На чистом адреналине. На чистой воле. Потому что если я отпущу — я умру. Если я отпущу — всё будет кончено. Если я отпущу — он останется один. И я не могла этого допустить. ***************************************** Я держалась из последних сил. Токи-гирэ дрожала в моих руках, упираясь в синюю плоть, которая давила сверху всей своей чудовищной массой. Каждая секунда растягивалась в вечность. Каждый удар сердца отдавался болью во всём теле. Мышцы горели — не просто болели, а именно горели, как будто их жгли изнутри. Суставы скрипели, грозя сломаться в любой момент. Каждая клетка тела кричала от боли — той самой, что заставляет разум мутиться, а перед глазами плыть. Пот заливал лицо, смешиваясь с кровью из разбитой брови, и солёные капли падали на губы, обжигая их. Я чувствовала вкус железа — вкус собственной крови, — и он был горьким. Чувствовала, как силы уходят — капля за каплей, секунда за секундой. Их почти не осталось. Я была на пределе. За пределом. Лапа была огромной. Тяжёлой. Невыносимо тяжёлой. Она навалилась на меня всем весом — весом, который невозможно было измерить, весом самой смерти. Я видела каждую чешуйку на ней — они пульсировали, светились изнутри, переливались оттенками синего и багрового, как живой кошмар. Видела когти, которые впивались в асфальт по обе стороны от меня, оставляя глубокие борозды и высекая искры. Чувствовала запах — сладковатый, тошнотворный, запах гниющей плоти и чего-то ещё, чего-то древнего, что не должно существовать в этом мире. И эта лапа давила. Сильнее. Ещё сильнее. С каждой секундой. Она хотела раздавить меня. Превратить в кровавое пятно на асфальте. Убить. Медленно. С наслаждением. Я закрыла глаза. Всего на секунду. Просто чтобы спрятаться от этой боли, от этого давления, от этого ужаса. Вдох. Выдох. Каждый вдох давался с трудом — лёгкие сжимались, не в силах расшириться под давлением лапы. Каждый выдох был хриплым, с присвистом. Я чувствовала, как рёбра трещат — пока не сломаны, но на грани. Как позвоночник прогибается под немыслимой тяжестью. Как мои руки трясутся, не в силах больше держать. Как колени подгибаются, грозя подломиться в любой момент. Как Токи-гирэ, моя верная катана, начинает скользить — чешуя была слишком твёрдой, слишком гладкой, лезвие не могло найти опору. Ещё немного — и лапа раздавит меня. Ещё секунда — и я перестану существовать. «Я не продержусь. Ещё минута — и всё. Я не смогу. Слишком сильное. Слишком тяжёлое. Слишком... Оно слишком... Я не...» Но внутри меня — где-то глубоко, в том месте, которое не знало ни страха, ни усталости, ни поражений, — что-то вспыхнуло. Искра. Маленькая, но горячая. Порыв энергии. Безрассудство. Глупость. Чистая, незамутнённая, отчаянная глупость. Наверное, это была глупость — то, что я сделала дальше. Но это было единственное, что мне оставалось. Единственный путь. Единственный шанс. Я открыла глаза. Голубые молнии вспыхнули в зрачках — яркие, слепящие, яростные. И я сделала то, чего тварь не ожидала. Я перестала защищаться. Перестала держать оборону. Вместо этого я убрала катану — резко, одним движением, выворачивая запястья из-под невыносимой тяжести, — и на адреналине, на чистой воле, на последних каплях силы, на самой грани жизни и смерти дёрнула её вперёд. Не вверх. Не в сторону. Вперёд. Прямо в лапу, которая давила на меня. Прямо в синюю плоть, которая была в сантиметрах от моего лица. Токи-гирэ вошла насквозь. Лезвие пронзило чешую — ту самую, что выдержала мой первый удар, — с влажным, хрустящим звуком. Оно прошло через мышцы, которые были твёрдыми, как камень. Через кости, которые треснули под напором стали. Через всё, что было внутри этой огромной конечности. Оно прошло через всю лапу и вышло с другой стороны, окроплённое синей, светящейся кровью, которая зашипела, стекая по лезвию. Я почувствовала, как тварь дрогнула. Как её тело содрогнулось от боли — неожиданной, пронзительной, невыносимой. Как давление ослабло — всего на секунду, на долю мгновения, но ослабло. А потом она закричала. Душераздирающий, нечеловеческий вопль, от которого земля затряслась, а барьер над нами пошёл рябью, как вода от брошенного камня. Этот крик был настолько громким, что я почувствовала, как вибрируют мои внутренности. Настолько пронзительным, что стёкла в уцелевших окнах школы — тех, что ещё держались, — лопнули и осыпались дождём. Настолько яростным, что пыль и мелкие обломки подпрыгнули на асфальте. Три жёлтых глаза расширились — в них была боль, ярость, ненависть. Чистая, концентрированная, бесконечная ненависть. Она отдёрнула раненую лапу — резко, инстинктивно, — и из раны хлынула синяя кровь, заливая асфальт, шипя и испаряясь, оставляя после себя дымящиеся пятна. Но я не успела воспользоваться моментом. Не успела отскочить, не успела замахнуться для нового удара, не успела даже вздохнуть. Всё произошло слишком быстро. Быстрее, чем я могла ожидать. Быстрее, чем я могла увидеть. Быстрее, чем я могла поверить. Вторая лапа метнулась ко мне — быстрее, чем я могла ожидать, быстрее, чем я могла увидеть. Она двигалась как молния — огромная, синяя, неумолимая. Я даже не заметила движения. Просто в один момент меня обхватили пальцы. Все пять. Огромные, каждый размером с моё тело, холодные, липкие, вонючие, покрытые всё той же пульсирующей чешуёй. Они сомкнулись вокруг меня, сковывая движения. Мои руки оказались прижаты к телу — грубо, жёстко, беспощадно. Ноги — стиснуты так, что я не могла пошевелить даже пальцами. Чешуя на этих пальцах была холодной — ледяной, как труп, — и липкой одновременно. Она прилипала к моей коже, к одежде, к волосам. От неё исходил запах — сладковатый, тошнотворный, запах гнили, разложения, смерти. Я не могла пошевелиться. Не могла вздохнуть — хватка была настолько сильной, что рёбра сжались, и воздух перестал поступать в лёгкие. Не могла даже закричать — только сдавленный, жалкий хрип вырвался из горла, похожий на писк. Токи-гирэ выпала из моих пальцев. Я пыталась удержать её — пыталась изо всех сил, до скрежета зубов, — но пальцы не слушались. Они разжались против моей воли. Катана, моя верная катана, моё единственное оружие, выскользнула из руки и с глухим, безнадёжным звоном упала на асфальт где-то далеко внизу. Тварь подняла меня в воздух. Медленно, почти торжественно, как будто хотела, чтобы я увидела. Увидела, как высоко я нахожусь. Увидела, как далеко земля. Увидела, как асфальт, обломки школы, барьер — всё это остаётся где-то внизу. Увидела три жёлтых глаза, которые смотрели на меня с холодным, голодным торжеством. — Нет! — закричала я, пытаясь вырваться. Мой голос был хриплым, сорванным, отчаянным. — Прекрати! Отпусти меня! Хватит! Я билась, извивалась, дёргалась в железной хватке. Я пыталась высвободить руку — хоть одну, хоть как-то. Пыталась ударить. Пыталась укусить. Пыталась сделать хоть что-нибудь. Но пальцы сжимались только сильнее с каждой моей попыткой. Они были как стальные тросы — чем больше я боролась, тем туже они затягивались. Чешуя царапала кожу, оставляя глубокие, кровоточащие ссадины. Я чувствовала, как по рукам и ногам течёт кровь — моя собственная кровь, — горячая и липкая. Но я не останавливалась. Я не могла остановиться. Я должна была выбраться. Должна была. Любой ценой. — Отпусти! Отпусти меня, чёртов урод! — мой голос сорвался на визг, но мне было всё равно. — Я сказала — отпусти! Слышишь?! Отпусти! Тварь не слушала. Она лишь закричала в ответ — громче, чем раньше, — и её рёв заглушил мой голос. Он был полон торжества. Полон предвкушения. Полон голода. И тогда она начала приближать меня к своей пасти. Медленно. Неумолимо. Я видела, как она раскрывается — огромная, широкая, бездонная, — и моё сердце замерло. Пасть была усеяна рядами кривых, зазубренных зубов. Клыки — длинные, полупрозрачные, светящиеся изнутри, — были покрыты какой-то вязкой, тёмной слизью. Их были десятки. Может, сотни. Они росли в несколько рядов, как у акулы, и каждый был острее бритвы. Каждый мог разорвать меня в клочья за секунду. Из пасти вырывался запах — не просто гнили, а концентрированной, всепоглощающей мерзости. Запах разлагающейся плоти, старой крови, гниющих костей, переваренных жертв. Он был настолько сильным, что у меня перехватило дыхание. Настолько отвратительным, что слёзы потекли из глаз — не от страха, а от этого запаха, который, казалось, проникал в каждую клетку тела. Я чувствовала его на языке, в горле, в лёгких. Три жёлтых глаза смотрели на меня. Они не мигали. Не отводились. Не выражали ничего, кроме голода. Они просто смотрели — холодно, равнодушно, неумолимо. И в их глубине я видела своё отражение. Маленькую, беспомощную фигурку, зажатую в огромных синих пальцах. Растрёпанные красные волосы. Израненное тело. Кровь на лице. Я видела себя — и понимала: это конец. Настоящий конец. «Она сожрёт меня. Сейчас. Вот так. Я не могу ничего сделать. Я не могу вырваться. Я не могу достать катану. Я не могу... Я беспомощна. Я слаба. Я...» Страх — настоящий, животный, всепоглощающий — захлестнул меня с головой. Он был холодным, липким, парализующим. Я снова начала биться, дёргаться, пытаться высвободиться, но пальцы держали крепко. Слишком крепко. Мои попытки были смешны. Бесполезны. Жалки. Тварь даже не замечала их. Она просто приближала меня к пасти — медленно, неумолимо, как будто смаковала момент. Пасть была всё ближе. Ещё ближе. Я видела её всё отчётливее — каждую деталь, каждый зуб, каждый изгиб. Чувствовала запах — теперь он был невыносим, он душил меня. Слышала низкий, утробный гул, который исходил откуда-то из глубины этой глотки. Он вибрировал в воздухе, в моих костях, в моём сердце. Этот гул был древним, как сама тьма. Он был голодом. Он был смертью. Я знала: ещё секунда — и она сожрёт меня. Проглотит целиком. И от меня ничего не останется. «Надо что-то делать. Надо. Но что?! Я не могу пошевелиться! Я не могу достать катану! Я не могу... Я... Думай. Думай, чёрт возьми! Ты маг. Ты боец. Ты Каюки Хатори. Ты не можешь умереть вот так. Не здесь. Не сейчас. Не в пасти этой твари. Думай!» И в этот момент — на самом краю, на самой грани, когда зубы уже почти сомкнулись вокруг меня, — я поняла. Если я ничего не сделаю — я умру. Прямо сейчас. И он останется один. Оккоцу останется один. И его убьют. И всё будет зря. Вся моя жизнь, вся моя борьба, всё моё обучение — всё будет зря. Мои родители погибли зря. Моя месть была зря. Всё. Зря. Я закрыла глаза. Глубокий вдох — насколько это было возможно в сжимающих меня пальцах. Воздух был пропитан запахом гнили, но я всё равно вдохнула. Потому что это был последний воздух. Последний вдох. А потом открыла их. И в моих глазах — голубых, с электрическими прожилками — вспыхнула молния. Последняя. Самая сильная. Вся, что у меня осталась. Вся энергия, которая ещё теплилась где-то глубоко, на самом дне. — Отпусти меня, чёртов урод, — прошептала я. И начала собирать энергию. Всю, до последней капли. Всю, что у меня была. Всю, что я прятала. Всю, что я берегла. Всю, что осталась. Искры побежали по моим пальцам — сначала маленькие, едва заметные. Потом ярче. Потом ещё ярче. Голубой свет залил лапу, которая меня держала, осветил чешую, осветил когти, осветил пасть. Тварь замерла — всего на секунду, но замерла. Она почувствовала. Почувствовала, как что-то изменилось. Но было поздно. Потому что я уже выпустила всё, что у меня было. ******************************************** Тварь приблизила меня к своей пасти. Я видела её в мельчайших подробностях — каждую деталь, каждый изгиб, каждый зуб. Огромная, широкая, бездонная воронка, уходящая в темноту, откуда не возвращаются. Три ряда зубов — одни длиннее других, все зазубренные, все острые, как бритвы, все покрытые какой-то вязкой, тёмной слизью, которая стекала по ним и капала вниз. Клыки — самые большие, размером с меня, если не больше, — торчали вперёд, готовые пронзить, разорвать, перемолоть. Они были полупрозрачными и светились изнутри мертвенно-синим светом, тем самым, что пульсировал в чешуе твари. Я видела, как они слегка подрагивают в такт её дыханию — низкому, утробному, голодному. А запах... Запах был невыносим. Он ударил в лицо, как физическая сила — плотный, горячий, влажный. Запах разлагающейся плоти, старой крови, гниющих костей, переваренных жертв, которые никогда не увидят свет. Сладковатый, тошнотворный, удушливый. Он проникал в ноздри, в горло, в лёгкие, оседал на языке, и я чувствовала его вкус — гнилой, мерзкий, отвратительный. Меня затошнило. Желудок сжался в спазме, но я сдержалась. Не сейчас. Нельзя было терять ни секунды. Мой крик застрял в горле, когда тварь разжала пальцы, и я полетела в темноту. Я попыталась укусить её. В отчаянии, в безумной, животной попытке сделать хоть что-то, я вцепилась зубами в синюю плоть пальца, который всё ещё сжимал меня. Чешуя была твёрдой, как камень, и холодной, как лёд. Во рту появился вкус гнили — отвратительный, тошнотворный, — и я тут же выплюнула мерзкую слизь, которая покрывала чешую. Но я не отпускала. Я кусала снова и снова, пытаясь причинить хоть какую-то боль, пытаясь заставить её ослабить хватку. Тварь даже не заметила. Её чешуя была слишком толстой. Мои зубы были слишком слабыми. Всё было бесполезно. Всё, что я делала, было бесполезно. И тогда она разжала пальцы. Я почувствовала, как давление исчезает. Как моё тело, только что стиснутое до хруста в костях, вдруг обретает свободу. Но это была не та свобода, которой я хотела. Потому что я падала. Прямо в пасть. Прямо в эту бездонную, усеянную зубами, воняющую смертью глотку. Время замерло. Я видела, как приближаются зубы — огромные, зазубренные, каждый размером с меня. Как раскрывается глотка — бездонная, пульсирующая, голодная. Как три жёлтых глаза смотрят на меня сверху — холодно, равнодушно, торжествующе. Я слышала рёв твари — низкий, утробный, вибрирующий, — и этот рёв был полон предвкушения. Она ждала этого момента. Она хотела этого. Хотела сожрать меня. Я действовала на инстинктах. Мои руки взметнулись вверх — отчаянно, судорожно, — и пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Зуб. Один из тех огромных клыков, что торчали из верхней челюсти. Я вцепилась в него обеими руками — изо всех сил, до побелевших костяшек, до хруста в суставах. Зуб был холодным и гладким, как полированный камень, покрытым всё той же вязкой слизью, от которой пальцы скользили. Но я держалась. Всеми силами. Всей волей. Всем, что у меня было. Моё тело повисло над пропастью. Подо мной была глотка — огромная, пульсирующая, живая. Она сокращалась в такт дыханию твари, и каждый раз, когда она сжималась, меня затягивало глубже. Воздух здесь был горячим и влажным, пропитанным запахом гнили и смерти. Он обжигал лёгкие. Я видела стенки глотки — они были покрыты всё той же синей чешуёй, которая здесь, внутри, светилась особенно ярко. И в этом свете я видела, как глотка уходит вниз — бесконечно, бездонно, — в темноту, из которой нет возврата. Туда, где переваривались все жертвы этой твари. Туда, где мне предстояло умереть. «Нет. Нет. Нет. Я не упаду. Я не упаду. Я не...» Мои руки начали соскальзывать. Слизь была слишком скользкой. Пальцы, израненные, ослабленные, дрожащие, не могли больше держать. Я чувствовала, как они соскальзывают — миллиметр за миллиметром. Как хватка слабеет. Как глотка внизу засасывает меня всё сильнее, как будто сама тварь помогала мне упасть. И она зарычала. Громче. Яростнее. Торжествующе. Её рёв проходил сквозь меня, заставляя внутренности дрожать, заставляя руки трястись ещё сильнее. Она хотела, чтобы я упала. Хотела, чтобы я сдалась. «Я не могу больше. Не могу. Слишком скользко. Слишком тяжело. Слишком...» И в этот момент — на самом краю, на самой грани, — я подумала о нём. Об Оккоцу. О том, кто остался там, наверху, один. О том, кто не умел сражаться. Кто был пугливым, неопытным, слабым. Кто не справится без меня. «Он там один. Он не справится. Он погибнет. Я не могу. Я не могу умереть. Я должна вернуться. Я должна...» Мои руки соскользнули. Пальцы, которые я сжимала вокруг этого огромного, гладкого, покрытого слизью клыка, разжались против моей воли. Я чувствовала, как они соскальзывают — миллиметр за миллиметром, — и ничего не могла с этим сделать. Слизь была слишком скользкой. Пальцы были слишком слабыми. Всё было слишком. «Нет. Нет. Нет. Пожалуйста. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Я не могу упасть. Я не могу...» Но мой указательный палец соскользнул первым. За ним — средний. Потом безымянный. Я пыталась вцепиться ногтями, но ногти лишь царапали гладкую поверхность клыка, не находя опоры. Мизинец — самый слабый, самый бесполезный — держался дольше всех. Я смотрела на него, на этот последний палец, который ещё цеплялся за жизнь, и мысленно умоляла его не подводить меня. Но он тоже соскользнул. Как и все остальные. Я больше не держалась. Совсем. И я начала падать. Глотка внизу засасывала меня, как водоворот. Она была живой — пульсирующей, сокращающейся, голодной. Горячий, влажный воздух, пропитанный запахом гнили и разложения, обдал моё лицо. Слизь стекала по стенкам глотки — густая, вязкая, светящаяся, — и я чувствовала, как она касается моих ног, моих рук, моего тела. Она была отвратительной. Мерзкой. Она прилипала к коже, забиралась под одежду, стекала по шее. И она тянула меня вниз. Глубже. Ещё глубже. В темноту, из которой нет возврата. Я попыталась схватиться за язык — огромный, влажный, пульсирующий подо мной, — но мои пальцы лишь скользнули по его поверхности, не находя опоры. Он был покрыт всё той же слизью — скользкой, как масло, — и каждый раз, когда я пыталась вцепиться, он сокращался и проталкивал меня дальше. Как будто сама тварь помогала мне упасть. Как будто она хотела, чтобы я оказалась внутри. Запах был невыносим. Он проникал в ноздри, в горло, в лёгкие. Запах гниющей плоти, старой крови, переваренных костей. Запах смерти — концентрированный, всепоглощающий, удушающий. Я чувствовала его на языке, и он был горьким. Чувствовала его на коже, и он был липким. Чувствовала его в лёгких, и он душил меня. Я закашлялась — судорожно, отчаянно, — и вдохнула ещё больше этой вони. «Я умираю. Я сейчас умру. Вот так. В пасти чудовища. Сожранная. Переваренная. От меня ничего не останется. Даже костей. Даже воспоминаний. Ничего. Я...» Страх был не просто чувством. Он был физическим. Он сжимал горло ледяными пальцами. Он скручивал живот в тугой, болезненный узел. Он заставлял сердце биться так быстро, что я думала — оно взорвётся. Я не могла дышать. Не могла думать. Не могла ничего. Только падать. Только чувствовать, как тьма смыкается вокруг меня. Только видеть, как свет — далёкий, недостижимый — становится всё меньше и меньше. Я закрыла глаза. Это был конец. Я знала это. Чувствовала это каждой клеткой своего тела. Я больше не могла бороться. Не могла цепляться. Не могла надеяться. Всё, что у меня было, — всё закончилось. Моя сила. Моя воля. Моя жизнь. Всё. Я перестала сопротивляться. Перестала пытаться. Просто закрыла глаза и позволила темноте забрать меня. Глотка сомкнулась вокруг моих ног — горячая, влажная, пульсирующая, — и я почувствовала, как меня затягивает ещё глубже. Ещё немного — и всё будет кончено. Ещё секунда — и я исчезну. И в этот момент чья-то рука схватила меня за запястье. Моё тело дёрнулось и замерло. Падение остановилось — так резко, что плечо пронзила острая боль. Я повисла над бездной, всё ещё чувствуя, как глотка внизу засасывает мои ноги, но не падая. Не опускаясь. Не умирая. Я открыла глаза. Сначала я не поняла, что вижу. Перед глазами всё плыло — темнота, слизь, синяя чешуя. Но потом я разглядела. Рука. Человеческая рука. Тонкая. Дрожащая. Сжимающая моё запястье с такой силой, что побелели костяшки. Я проследила взглядом по этой руке — по запястью, по предплечью, по плечу — и увидела лицо. Оккоцу. Он лежал на краю пасти, на самом краю, упираясь ногами в огромные синие зубы. Его тело было напряжено до предела — каждая мышца, каждая жила, каждая клетка. Он выглядел так, будто сам был на грани падения. Будто сам вот-вот сорвётся в ту же бездну, что и я. Его лицо — бледное, как мел, перепачканное кровью и потом, с глубокими тенями под глазами — было искажено чудовищным усилием. Губы дрожали, разбитые, искусанные в кровь. На лбу вздулась вена, пульсирующая в такт сердцу. Волосы, мокрые от пота, прилипли к вискам, падали на глаза, но он не мог их убрать — обе руки были заняты. Одежда — та самая белая толстовка, теперь уже не белая, а грязно-серая, рваная, пропитанная кровью и слизью, — была в ещё худшем состоянии. Рукава закатаны до локтей, и я видела его руки — тонкие, почти хрупкие, но сейчас напряжённые так, что мышцы проступали под кожей, как канаты. Он держал меня за руку . Одной рукой. Пальцы сжимали мою руку с такой силой, что я чувствовала, как они дрожат. Не от слабости — от напряжения. От усилия, которое он прилагал, чтобы удержать меня. От того, что он был на пределе — и всё равно не отпускал. Его вторая рука упиралась в челюсть твари, используя катану как распорку — лезвие встало между зубами, не давая пасти захлопнуться. Катана дрожала и скрипела под давлением, издавая жалобный, протяжный звук, но держалась. И он держался. За меня. Ради меня. Наши взгляды встретились. Его — тёмные, огромные, полные страха, но не того парализующего страха, что был раньше. Это был страх.Страх, что он не успеет. Мои глаза расширенные от удивления, от неверия, от чего-то, чему я не знала названия. Я смотрела на него — и не могла поверить. Он пришёл за мной. Он, тот самый мальчик, который дрожал от каждого шороха, который не мог вытащить катану, который считал себя слабаком, который извинялся за своё существование, — он пришёл за мной. Он держал меня над бездной. Он не сдавался. И я почувствовала этот разряд. Тот самый, что пробежал между нами, когда его пальцы сомкнулись на моём запястье. Тёплый, вибрирующий импульс, который прошёл через наши руки и соединил нас. Он тоже его почувствовал. Я видела это по его глазам. По тому, как он на секунду замер, как его зрачки расширились, как его пальцы дрогнули — не от напряжения, а от неожиданности. Он вздрогнул — совсем чуть-чуть, едва заметно, — но я заметила. Потому что я чувствовала то же самое. Этот импульс был как удар током. — Оккоцу... — прошептала я. Мой голос был слабым, едва слышным, хриплым после крика, но он услышал. Он всегда слышал. — Я здесь! — его голос сорвался, но в нём была сила. Та самая, которой я никогда раньше не слышала. Сила, рождённая не уверенностью, а отчаянием. Сила, которая приходит только тогда, когда на кону стоит всё. — Держись за меня! Я тебя не отпущу! Слышишь?! Не отпущу! Он начал тянуть. Медленно, с невероятным усилием. Его мышцы дрожали от напряжения — я видела, как они ходят под кожей, как натянутые верёвки. Пот стекал по лицу — крупными, солёными каплями, — капая вниз, в темноту глотки. Зубы, на которые он опирался, скрипели под его ногами, издавая звук, похожий на скрежет металла. Катана, зажатая между челюстями, стонала, готовая сломаться в любой момент. Тварь рычала — низко, утробно, яростно, — и её пасть пыталась захлопнуться. Но катана держала. И он держал. — Давай! — крикнул он, и его голос эхом разнёсся внутри пасти. — Ещё немного! Я вытащу тебя! Держись! Я смотрела на него — и не могла отвести взгляд. Он был прекрасен в этот момент. Не внешне — внешне он выглядел ужасно, израненный, грязный, дрожащий, с разбитым лицом и трясущимися руками. Но то, что горело в его глазах, то, что заставляло его тянуть, несмотря ни на что, — это было прекрасно. Это была сила. Настоящая. Не та, что даётся от рождения. Не та, что измеряется уровнями и рангами. Та, что рождается в самый тёмный момент. Та, что приходит, когда уже нечего терять. Та, что заставляет самого слабого человека стать сильным. Моя рука начала скользить. Его пальцы были мокрыми от пота и слизи, и хватка ослабевала. Я чувствовала, как соскальзываю — миллиметр за миллиметром. Как его пальцы пытаются удержать меня, сжимаются всё сильнее, но не могут. Как паника снова поднимается во мне — холодная, липкая, удушающая. — Я... я соскальзываю... — прошептала я. Мой голос дрожал. — Нет! — его голос сорвался на крик. На отчаянный, яростный, полный боли крик. — Нет! Держись! Ещё немного! Пожалуйста! Он рванул сильнее. Так сильно, что его мышцы затрещали. Так сильно, что катана, зажатая между зубами, начала гнуться, и лезвие застонало, как живое.