Между двух огней

❗от лица автора❗ Катана дрогнула. Та самая катана, которую Юта вставил между зубами твари, чтобы не дать пасти захлопнуться, — его единственное оружие, его единственная надежда, — начала соскальзывать. Лезвие, упиравшееся в синюю чешую, заскрипело, застонало, как живое, и медленно, неумолимо поползло вниз. Он почувствовал это всем телом — как напряжение, державшее челюсти разжатыми, ослабевает. Как зуб, на который он опирался ногой, начинает дрожать. Как пасть, огромная, усеянная зубами, начинает закрываться. — Нет! — крикнул он, пытаясь удержать катану, но было поздно. Тварь взревела — низко, утробно, торжествующе, — и челюсти сомкнулись. Лезвие соскользнуло окончательно, и катана, звякнув, упала куда-то в темноту, в глотку. Он потерял опору. Его ноги соскользнули с зубов. Его рука, державшая Каюки, дрогнула — на секунду, на долю мгновения, — но этого хватило. — Юта! — её крик разорвал воздух. Но он уже не мог ничего сделать. Его пальцы, сжимавшие её запястье, разжались против его воли. Он попытался удержать её, попытался схватиться за что-то — за зуб, за край челюсти, за саму тьму, — но пальцы лишь скользнули по влажной, липкой поверхности. В следующую секунду они оба полетели вниз. Она падала первой. Он — за ней. Их руки всё ещё были вытянуты друг к другу, пальцы почти соприкасались, но расстояние между ними росло. Воздух свистел в ушах. Темнота смыкалась вокруг, и свет — тот самый далёкий свет, что ещё оставался где-то наверху, — становился всё меньше, всё тусклее. — Каюки! — он пытался дотянуться до неё, пытался ускорить падение, чтобы быть рядом, чтобы поймать её, чтобы хоть как-то защитить. Но тело не слушалось. Ветер выбивал слёзы из глаз. В ушах стоял рёв — то ли твари, то ли их собственный, — и он не мог понять, где заканчивается один звук и начинается другой. А потом — удар. Юта приземлился первым. Тело врезалось во что-то мягкое, влажное, пружинящее, и воздух вышибло из лёгких с глухим, сдавленным стоном. Перед глазами вспыхнули белые пятна. Грудь сжало — он не мог вдохнуть, не мог выдохнуть, не мог ничего. Только чувствовал, как что-то горячее и липкое обволакивает его со всех сторон. Где-то рядом, в паре метров, раздался ещё один удар — глухой, тяжёлый, — и тихий, сдавленный стон. Каюки. Она тоже упала. Он попытался подняться. Руки скользили по чему-то отвратительному — не то слизь, не то плоть, — и он снова упал. В глазах плыло. Всё тело болело — рёбра, спина, плечи, — но он заставил себя встать. Медленно, пошатываясь, опираясь на дрожащие руки. Закашлялся — и задохнулся. Воздух был горячим, влажным, пропитанным запахом гнили и кислоты. Он обжигал лёгкие, забивал горло, и каждый вдох давался с трудом. — Каюки... — прохрипел он, оглядываясь. — Каюки, ты... — Я здесь, — её голос был слабым, но твёрдым. Она поднималась — медленно, опираясь на руку, — и её лицо было перепачкано слизью и кровью. Голубые глаза, всё ещё горящие остаточным электрическим светом, оглядывали пространство. Он открыл глаза — и замер. Вокруг было... красное. Всё вокруг было красным. Не кроваво-красным — скорее, багровым, с оттенком фиолетового, как синяк, как гниющая плоть. Стены — если это можно было назвать стенами — пульсировали. Они были покрыты какими-то венами, толстыми, извивающимися, светящимися изнутри. Они переплетались, как корни, как щупальца, и по ним текла какая-то густая, тёмная жидкость. Пол был таким же — мягким, влажным, податливым. Он прогибался под ногами, как резина, и от каждого шага по нему расходились волны. В воздухе стоял тяжёлый, удушливый запах — смесь гнили, кислоты и чего-то сладковатого, что делало его ещё отвратительнее. Юта сделал шаг — и почувствовал, как что-то обожгло лодыжку. Он опустил взгляд. Слизь, покрывавшая пол, шипела, пузырилась, и от неё поднимался слабый, едва заметный пар. Кислота. Она уже начинала действовать. — Где мы? — его голос дрожал. Он поднял глаза к пульсирующему потолку, к извивающимся венам, к бесконечной красной темноте. — Что это за место? Оно... оно нас что, съело? — Мы в желудке, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло, но спокойно. — В брюхе этой твари. Оно нас проглотило. — Проглотило? — он не мог осознать. — Ты хочешь сказать, что мы... что мы внутри него? — Именно. Он замер. Его глаза расширились. Он смотрел на пульсирующие стены, на извивающиеся вены, на красный свет, исходящий отовсюду, — и не мог поверить. Они были внутри. Внутри проклятия. В его желудке. Их съели. Их переварят. Они умрут здесь — не от меча, не от когтей, а от желудочного сока. — Господи... — прошептал он. — Господи, что нам делать? Что нам теперь делать?! Оно нас съело! Мы умрём здесь! Мы... Он начал метаться. Буквально. Его руки заметались в воздухе, пальцы вцепились в волосы, сжимая их до боли. Глаза бегали по сторонам — от стен к потолку, от потолка к Каюки, — и в них был ужас. Чистый, животный, парализующий ужас. Дыхание стало рваным, прерывистым, как у загнанного зверя. Он то делал шаг вперёд, то отступал назад, не зная, куда идти, что делать. Его руки дрожали так, что он не мог их контролировать. — Мы заперты! — его голос сорвался на крик, и эхо разнеслось по желудку. — Мы в ловушке! Мы не можем выбраться! Мы... — он резко развернулся к Каюки, и его глаза — тёмные, огромные, полные ужаса — впились в неё. — Каюки, что нам делать?! Как нам выбраться?! Как?! Она стояла, сжимая кулаки. Её лицо было неподвижным. Но внутри всё дрожало. Ей тоже было страшно — безумно, невыносимо страшно, — но она не могла позволить себе показать это. Не сейчас. Не перед ним. Не перед этими детьми. Детьми. Из темноты раздался голос. Слабый. Детский. — Эй... вы тоже здесь? Юта замер. Каюки резко обернулась на звук. — Кто здесь? — спросила она. — Вы тоже... оно вас тоже съело? — голос дрожал, но в нём была надежда. — Вы нам поможете? Вы же маги, да? Вы спасёте нас? Каюки шагнула вперёд, вглядываясь в темноту. И там, в углу этого живого мешка, она увидела их. Двое детей. Мальчики. На вид — лет десять-одиннадцать. Один сидел, привалившись спиной к пульсирующей стене, и держал второго на руках. Тот, что был на руках, выглядел хуже: он был почти без сознания, лицо бледное, глаза закрыты, дыхание — слабое, прерывистое. На груди зияла рваная рана, и кровь всё ещё сочилась, капая на красный пол. Первый мальчик — тот, что говорил, — был в сознании. Его лицо было перепачкано грязью и кровью. Волосы — спутанные, слипшиеся. Одежда — разорванная. Но страшнее всего были его глаза. Один глаз был. Второй — отсутствовал. На его месте была пустая, тёмная глазница, из которой сочилась вязкая жидкость. Крови уже не было — она запеклась, — но рана выглядела ужасно. И всё же он держался. Держал второго мальчика на руках и смотрел на них с надеждой. — Вы нам поможете? — прошептал он. — Пожалуйста... мой брат... ему нужно к врачу... пожалуйста... Юта замер. Он смотрел на этих детей — на пропавших учеников, которых они искали всё это время, — и не мог пошевелиться. Они были живы. Они были здесь. В брюхе чудовища. Один умирал. — Господи... — прошептал он. — Господи, нет... Он снова заметался. Снова его руки взлетели к голове, пальцы вцепились в волосы. Он ходил туда-сюда — три шага в одну сторону, три в другую, — и его ноги увязали в мягком, податливом полу. Глаза бегали от детей к Каюки, от Каюки к стенам. Дыхание было рваным, прерывистым, и каждый вдох приносил новую волну тошноты. — Что нам делать?! — его голос сорвался. — Как нам помочь им?! Как?! Мы заперты! Мы в ловушке! Эти стены... они пульсируют! Это место... оно живое! Оно нас переваривает! — он резко развернулся к Каюки. — Каюки, что нам делать?! Как их спасти?! Они же дети! Они умирают! Посмотри на них! У него нет глаза! А второй... второй вообще не дышит почти! Мы должны что-то сделать! Должны! — Помочь? — она медленно повернулась к нему, и её голос прозвучал тихо, но в нём была горечь. — Ты что, шутишь? Что мы, чёрт возьми, можем сделать? Посмотри на них. Посмотри вокруг. Это проклятие разъедает их. Буквально. Кислота. Изнутри. Я даже не уверена, что они час ещё могут протянуть. Чёрт возьми... Она замолчала. Её руки дрожали. Голубые искры пробежали по пальцам — слабые, едва заметные. — Должен быть способ! — он снова заходил, и его шаги были тяжёлыми, нервными. — Должен быть какой-то выход! Мы не можем просто сидеть и ждать! Мы должны что-то сделать! Ты маг! Ты сильная! Ты всегда находила выход! Сделай что-нибудь! — Я пытаюсь! — рявкнула она, и он замер. Она шагнула к стене — красной, пульсирующей, покрытой венами, — и прижала к ней ладонь. Закрыла глаза. Сосредоточилась. Голубые молнии зазмеились по её руке, заплясали, зашипели — и погасли. Совсем. Как будто их и не было. — Чёрт! — она ударила кулаком по стене. По руке потекла слизь — горячая, обжигающая. — Чёрт возьми! Она попробовала снова. На этот раз сильнее. Молнии сорвались с её пальцев, ударили в стену — и рассеялись, не оставив даже следа. Ещё раз. И ещё. Каждый раз — одно и то же. Маленькие голубые змейки вырывались из её рук, впивались в красную плоть — и исчезали, как будто их засасывало. — Здесь магия не работает! — её голос сорвался. Она развернулась к нему, и он увидел в её глазах то, что она так долго прятала. Страх. Настоящий, глубокий, животный страх. — Я ничего не могу сделать! Эта тварь — она подавляет мою энергию! Она глушит её! Моё электричество просто гаснет! Я не знаю, как это объяснить! Это как... как будто оно высасывает всё! — Но ты же... ты всегда... — Я знаю! — она шагнула к нему, и её голос дрожал. — Я знаю, что я всегда справлялась! Но сейчас — нет! Сейчас я ничего не могу! Эта тварь... — она обвела рукой пульсирующие стены. — Она переваривает нас! Медленно! Кислота уже в воздухе — ты чувствуешь?! Она разъедает тело буквально изнутри! Я даже не знаю, сколько нам ещё осталось! Час? Полчаса? Десять минут? Пять? Она замолчала. Её плечи дрожали. Она смотрела на него — на его бледное, перепачканное лицо, на его дрожащие руки, на его глаза, полные ужаса, — и понимала: он ждёт от неё ответа. Ждёт, что она скажет, что делать. Ждёт, что она спасёт их. Но она не знала. Впервые за долгое время она не знала, что делать. И от этого было страшнее всего. Юта смотрел на неё. Его руки всё ещё дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Но в его глазах — помимо страха — было что-то ещё. Что-то, что она не ожидала увидеть. Решимость. — Мы выберемся, — сказал он. Тихо. Твёрдо. — Ты и я. Мы всегда выбирались. И сейчас выберемся. Вместе. Она смотрела на него — и не могла вымолвить ни слова. Потому что он сказал то, что она сама хотела сказать. Потому что он верил в неё — даже сейчас, даже здесь, в брюхе чудовища. Потому что он был рядом. И, наверное, это было единственное, что сейчас имело значение. ********************************************* Она резко развернулась к нему. Её глаза — голубые, с электрическими прожилками — вспыхнули. Но не светом. Яростью. Чистой, обжигающей, всепоглощающей яростью, которая копилась в ней все эти часы — с того самого момента, как они вошли в эту проклятую школу. — Чёрт возьми, ты что, не видишь?! — её голос сорвался на крик, и эхо заметалось по красным пульсирующим стенам, отражаясь от вен, от слизи, от самой плоти чудовища. — Ты не видишь, что у нас ничего не получится?! Господи, почему именно здесь?! Почему именно с тобой меня сюда занесло?! Он отшатнулся — не от удара, а от её тона. Она кричала. По-настоящему. Так, как не кричала никогда раньше. Её голос звенел от напряжения, срывался, ломался, но она не останавливалась. — Посмотри, Юта! — она указала на детей, и её рука дрожала — мелкой, судорожной дрожью, которую она не могла контролировать. — Посмотри на них! Разве ты не понимаешь, что они уже почти умерли?! Этот мальчик — у него нет глаза! У второго — рана на груди, он еле дышит! Что мы можем, чёрт возьми, сделать, если мы в его брюхе?! Если эта тварь переваривает нас?! Если моя магия здесь не работает?! Что?! Что мы можем?! Она прижала руки к голове — так, будто хотела выдернуть собственные мысли, собственный страх, собственное отчаяние. Её пальцы вцепились в красные волосы, сжимая их до боли, до хруста. Она дышала часто, рвано, и каждый выдох был похож на всхлип. Грудь вздымалась и опускалась. Пот стекал по вискам, смешиваясь со слизью и кровью. Она была на грани. На самом краю. И она это знала. Она резко шагнула к нему — и схватила его за ворот толстовки. Резко. Грубо. Её пальцы вцепились в мокрую, грязную, рваную ткань — ту самую белую толстовку, которая когда-то была символом его невинности, а теперь превратилась в лохмотья. Она сжала её в кулаке — так сильно, что костяшки побелели, так сильно, что ткань затрещала, — и потянула на себя. Рывком. Юта покачнулся, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица. Он чувствовал её дыхание — горячее, рваное, пахнущее озоном и кровью. Видел её глаза — голубые, с электрическими прожилками, которые сейчас горели не светом, а яростью. Видел каждую чёрточку её лица — перепачканного, израненного, прекрасного в своей ярости. — Какого чёрта ты вообще здесь?! — её голос дрожал, но в нём было столько ярости, что он чувствовал её кожей. — В школе! Зачем ты здесь?! У тебя есть своё проклятие, верно?! Рика! Она тебя защищает! Я права же?! Так что, скорее всего, тебя это даже, чёрт возьми, не коснётся! Ты выживешь! Годжо вернётся, если успеет! Но чёрт возьми, что делать с ними?! — она снова указала на детей, не отпуская его толстовки. — Что делать с этими детьми, которые умирают у нас на глазах?! Что делать со мной, если я ничего не могу?! Она тряхнула его — сильно, резко, — и его голова дёрнулась. — Зачем ты здесь, чёрт возьми?! — её голос сорвался на визг. — Зачем?! Какая твоя цель находиться в этом месте, если ты даже не стараешься?! Если ты даже не пытаешься, блин?! У тебя есть своё проклятие! У тебя есть всё! У тебя есть сила! Но ты, чёрт возьми, не умеешь ею пользоваться тогда, когда это нужно! Когда это важно! Когда от этого зависят жизни! Вот этих детей! Моя жизнь! Твоя жизнь! Ты можешь хоть что-то сделать?! Можешь?! Она снова тряхнула его. Её лицо было в нескольких сантиметрах от его. Она видела его глаза — тёмные, огромные, полные страха и паники. Видела, как дрожат его губы. Видела, как по щекам текут слёзы — он даже не пытался их скрыть. И что-то в ней дрогнуло. Но ярость была сильнее. — Ну?! — крикнула она. — Скажи мне! Зачем ты здесь?! Он смотрел на неё. Его губы дрожали. Руки висели вдоль тела, не пытаясь защититься, не пытаясь оттолкнуть её. Он просто стоял и смотрел. И в его глазах — помимо ужаса — она увидела что-то ещё. Боль. Глубокую, старую, застарелую боль. — Я... — его голос сорвался. — Я не знаю, правда... я не знаю... — Что?! — она снова тряхнула его. — Говори! — Я всю жизнь прятался! — вырвалось у него. Громко. Громче, чем он ожидал. Слова хлынули из него, как вода из прорванной плотины, как лава из вулкана, как всё, что он копил годами. — Я всегда был один! Меня будто презирали! Будто я был никем! Никчёмным! Слабаком! Всю мою жизнь! В школе надо мной издевались! Дома... у меня никого не было! Никого, кроме Рики! И даже она... даже она стала такой из-за меня! Его голос дрожал. По щекам текли слёзы — он не замечал их. Он смотрел на неё — и не отводил взгляда. — Я хотел остаться один! Я закрылся ото всех! Я думал, что так лучше! Что так я никому не причиню боль! Что Рика никому не причинит боль! Я хотел этого! Я правда хотел! Но потом... — он замолчал, глотая воздух, — потом Годжо сказал мне... он сказал, что одному быть скучно. Что одному быть грустно. Что я достоин большего. И я поверил. Чёрт возьми, я поверил ему! Он выпрямился. Совсем чуть-чуть. Но она заметила. Его глаза — всё ещё полные слёз, всё ещё полные страха — теперь смотрели на неё с чем-то новым. С чем-то, чего она раньше в нём не видела. — Я пришёл сюда, потому что... потому что я хочу найти хоть кого-то! — его голос сорвался. — Кого-то, кто был бы рядом! Друзей! Того, кому я был бы дорог! Кому я был бы нужен! Я не хочу быть один! Не хочу быть никем! Он замолчал. Его плечи дрожали. Грудь вздымалась и опускалась. Он смотрел на неё — и в его глазах была мольба. Не о прощении. О понимании. Каюки замерла. Её пальцы, сжимавшие его толстовку, медленно разжались. Она всё ещё стояла близко — слишком близко, — но ярость ушла. Осталось что-то другое. Что-то, чему она не знала названия. — Я не хочу прятаться! — его голос стал громче. — Я пришёл сюда, чтобы помогать! Чтобы быть полезным! Она замерла. Её пальцы, сжимавшие ткань его толстовки, дрогнули. — Я хочу спасать людей, — повторил он, и его голос стал громче, твёрже. Слёзы всё ещё текли по его щекам — он не вытирал их, даже не замечал. — Я хочу, чтобы моя сила — эта чёртова сила, которую я не просил, которая разрушила мою жизнь, — хоть раз пригодилась для чего-то хорошего. Для чего-то, что имеет значение. Я хочу защитить этих детей. Я хочу защитить тебя. Я хочу... я просто хочу быть кому-то нужным. Кому-то, кроме Рики. Кому-то, кто посмотрит на меня и не увидит монстра. Он замолчал. Его грудь вздымалась и опускалась. В горле стоял ком. Он сглотнул, но ком не уходил. Его руки, всё ещё висевшие вдоль тела, дрожали. Он смотрел на неё — и в его глазах была мольба. Не о прощении. О понимании. О том, чтобы она увидела его. Настоящего. Не слабака, не труса, не бесполезного. Просто человека, который хочет быть чем-то большим. — Я не хочу быть никем, — прошептал он. — Я не хочу быть обузой. Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня так, как смотрела вчера. С ненавистью. С презрением. Как на врага. Я хочу быть тем, кто спасает. Тем, кто помогает. Тем, кто... — он запнулся, подбирая слова, — тем, кто достоин стоять рядом с тобой. Каюки замерла. Её пальцы, сжимавшие его толстовку, медленно разжались. Не полностью — она всё ещё держала его, — но хватка ослабла. Ткань, измятая, мокрая, чуть выскользнула из её кулака. Она смотрела на него — и не могла отвести взгляд. Их лица были близко. Слишком близко. Может быть, сантиметров пятьдесят, может быть, меньше. Так близко, что она видела каждую его ресницу. Каждую слезинку, дрожащую на них. Каждую чёрточку его лица — бледного, перепачканного слизью и кровью, но живого. Настоящего. Его глаза — тёмные, глубокие, полные боли и надежды одновременно — смотрели прямо в её. Не отводились. Не прятались. Впервые за всё время он не боялся её взгляда. Она видела его страх. Он всё ещё был там — пульсировал где-то в глубине зрачков, дрожал в уголках губ. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Что-то, чего она никогда раньше в нём не видела. Решимость. Настоящая. Не та, что приходит от уверенности в своих силах. Та, что рождается, когда терять уже нечего. И она вдруг поняла. Поняла, что всё это — её крик, её ярость, её слова — было несправедливым. Она срывалась на нём не потому, что он это заслужил. А потому, что ей было страшно. Потому что она не знала, что делать. Потому что она чувствовала себя беспомощной — впервые за долгое время, — и ей нужно было выплеснуть это на кого-то. И он оказался рядом. Как всегда. Она смотрела на него — на этого странного, сломленного мальчика, который прятался ото всех, потому что боялся причинить боль. Который считал себя монстром. Который хотел быть нужным. Который хотел спасать людей. Который только что сказал ей, что хочет быть достойным стоять рядом с ней. С ней. Как будто это она была кем-то особенным. Её пальцы разжались окончательно. Ткань его толстовки выскользнула из руки и упала, прилипнув к его груди. Она всё ещё стояла близко — слишком близко, — но теперь между ними было что-то другое. Не ярость. Не страх. Что-то тихое. Что-то, чему она не знала названия. — Ты идиот, — прошептала она. Но в её голосе больше не было злости. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, похожее на... нежность? — Ты полный, абсолютный идиот, Оккоцу. — Знаю, — ответил он. Его губы дрогнули — не улыбка, но что-то близкое. — Ты уже говорила. — Потому что это правда. Она отпустила его. Отступила на шаг. Провела рукой по лицу, стирая слизь, слёзы, кровь. Посмотрела на детей. На пульсирующие стены. На красную темноту вокруг. А потом снова на него. — Я не должна была на тебя кричать, — сказала она. — Это было несправедливо. Ты не виноват в том, что мы здесь. Ты не виноват в том, что я не могу использовать свою магию. Ты не виноват в том, что эти дети умирают. Ты... — она запнулась. — Ты просто оказался рядом. И я сорвалась. Прости. Он смотрел на неё — и не мог поверить. Она извинялась. Перед ним. После всего, что она сказала. После всего, что она сделала. — Ты не должна извиняться, — тихо сказал он. — Ты была права. Я слабый. Я не умею пользоваться своей силой. Я... ******************************************** ❗от лица Юты оккоцу ❗ Я стоял и смотрел. Просто стоял. Просто смотрел. Мои руки дрожали — не мелкой дрожью, а крупной, судорожной, такой, что пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались, не слушаясь меня. Ноги подкашивались, и я чувствовал, как колени дрожат, готовые подломиться в любой момент. Сердце колотилось где-то в горле — быстро, неровно, оглушительно. Каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев, в груди. Воздух был горячим и влажным, пропитанным запахом гнили и кислоты, и каждый вдох обжигал лёгкие, забивал горло, заставлял кашлять. Вокруг пульсировали красные стены — живые, дышащие, покрытые извивающимися венами, по которым текла какая-то густая, тёмная жидкость. Пол под ногами прогибался, как резина, и каждый шаг по нему давался с трудом. Слизь шипела, пузырилась, и я чувствовал, как она обжигает кожу даже через одежду. Но я не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. Каюки стояла на коленях перед умирающим ребёнком. Ещё минуту назад — или вечность назад? — она кричала на меня. Хватала за ворот толстовки. Трясла. Смотрела с такой яростью, что я думал — она меня ударит. Или убьёт. И была бы права. Я заслужил. Я ничего не сделал. Я не смог защитить её там, наверху. Не смог удержать катану. Не смог спасти этих детей. Я просто стоял, как всегда, и дрожал. Как трус. Как слабак. Как никто. Но теперь она стояла на коленях в луже кислоты, которая разъедала её собственную кожу, и пыталась помочь. Пыталась спасти. Пыталась сделать хоть что-то. Я смотрел на неё — и не понимал. Совсем. Как она может? После всего, что было? После того, как я подвёл её? После того, как она выкрикнула мне в лицо всю свою ненависть? Как она может сейчас стоять на коленях перед этими детьми и говорить таким голосом — мягким, тихим, — каким никогда не говорила со мной? — Эй, всё хорошо, — сказала она, и её голос дрогнул. Она склонилась над мальчиком — тем, что был без сознания, — и осторожно приподняла край его рубашки. Её движения были медленными, осторожными, как будто она боялась, что мальчик рассыплется от одного прикосновения. — Всё нормально. Постарайся не нервничать, хорошо? Не трать на это силы. Просто дыши. Просто держись. Она говорила это старшему — тому, у которого не было глаза. Его единственный глаз — красный, заплаканный, полный боли и ужаса — смотрел на неё. Он не отвечал. Просто смотрел. Но его руки, державшие брата, чуть-чуть расслабились. Совсем чуть-чуть. Он ей верил. Как можно ей не верить? Она приподняла рубашку младшего — и я увидел рану. Глубокую, рваную, воспалённую. Она была на животе, чуть выше пупка, и края её покраснели и опухли. Кровь уже почти не текла, но от раны исходил слабый, едва заметный запах гнили. Я понял: кислота, которая была повсюду, уже начала разъедать плоть. Медленно. Неумолимо. Этот ребёнок умирал. Прямо здесь. Прямо сейчас. А я ничего не мог сделать. Мой желудок сжался. Не от отвращения — от ужаса. От беспомощности. Я перевёл взгляд на свои руки — они всё ещё дрожали. Я смотрел на них и ненавидел. Ненавидел за то, что они ничего не могут. За то, что они всегда были бесполезны. За то, что они не удержали катану. Не удержали её. Не спасли этих детей. «Почему? Почему я такой? Почему я всегда просто стою? Почему я всегда боюсь? Я маг особого уровня — так сказал Годжо. Так написано в моей карточке. Но что толку от этого уровня, если я не могу ничего? Если я просто смотрю, как умирают дети? Как она отдаёт последние силы? А я... я ничего. Я никто». Я снова поднял глаза на неё. Она всё ещё стояла на коленях, склонившись над мальчиком. Её руки — тонкие, израненные, дрожащие — легли на рану. Я видел, как она закрыла глаза. Как её губы зашевелились — она что-то шептала. Может быть, молитву. Может быть, заклинание. Может быть, просто слова, которые должны были помочь ей самой. — Чёрт возьми, — услышал я её голос. Он дрожал. — Я не умею лечить такое. Я никогда... я даже не пробовала. Чёрт возьми, я не умею! Она провела рукой по волосам — резко, нервно. Её пальцы оставили на красных прядях грязный след, но она даже не заметила. — Но я могу попробовать, — прошептала она. — Я могу дать ему свою энергию. Хоть немного. Хоть каплю. Чтобы замедлить это. Чтобы он продержался. Чёрт возьми... я не знаю, сработает ли это здесь. Но я должна попробовать. Должна. И она положила ладонь на рану мальчика. Она положила ладонь на рану мальчика. Прямо на разорванную плоть. Прямо туда, где сочилась кровь и слизь. И тогда я увидел, как её глаза начали меняться. Сначала — слабое, едва заметное свечение. Потом — ярче. Ещё ярче. Голубой свет залил её радужку, затопил зрачок, выплеснулся за края. Её глаза загорелись — не просто искрились, а именно горели, как два маяка в красной темноте. А потом я увидел, как по её руке начало течь что-то странное. Какая-то аура. Слабая, полупрозрачная, голубая. Она струилась от плеча к локтю, от локтя к запястью, от запястья к пальцам — как вода, как свет, как сама жизнь. И от пальцев она перетекала в тело мальчика. Медленно. Осторожно. Я видел, как голубые нити проникают в рану, как они обволакивают края, как они пытаются закрыть её, затянуть, исцелить. — Ну давай же, — прошептала Каюки. Её голос дрожал. — Работай. Ну пожалуйста. Ну давай. Давай. Давай! Её лицо исказилось от напряжения. Пот стекал по вискам, по щекам, по шее. Плечи дрожали. Рука, лежавшая на ране, тряслась — но она не убирала её. Она продолжала. Она отдавала всё, что у неё было. Всю свою энергию. Всю свою силу. Всю свою надежду. Второй мальчик — тот, у которого не было глаза, — сидел и смотрел. Его единственный глаз перебегал с её лица на её руку, с руки на брата, с брата снова на неё. Он молчал. Просто смотрел. Но я видел, как его губы шевелятся — он тоже шептал что-то. Может быть, молитву. Может быть, просьбу. Может быть, просто имя брата. Я стоял и смотрел. Мои руки тряслись. Ноги подкашивались. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри всё сжималось — туго, болезненно, невыносимо. Я смотрел на неё — и чувствовал, как моё сердце разрывается. От беспомощности. От непонимания. От того, что я ничего не мог сделать. Ничего. «Она невероятна. Она невозможна. Она отдаёт последние силы, чтобы спасти чужого ребёнка. А я... я просто стою. Как всегда. Но я больше не могу. Не могу просто стоять. Не могу просто смотреть. Я должен что-то сделать. Должен». ******************************************* Я видел, как у неё получается. Видел собственными глазами. Голубая аура, струившаяся по её руке, не гасла — она становилась ярче, плотнее, сильнее. Она обволакивала рану мальчика, проникала в неё, и я видел — видел! — как края раны начали медленно, очень медленно сходиться. Не заживать полностью, нет. Но кровотечение останавливалось. Воспалённая кожа бледнела. Запах гнили, который исходил от раны, стал слабее. И дыхание мальчика — то самое дыхание, которое было едва слышным, прерывистым, — изменилось. Оно стало чаще. Глубже. Ритмичнее. Он всё ещё был без сознания, но он дышал. Он боролся. — Получается, — прошептала Каюки, и в её голосе было столько облегчения, столько надежды, что у меня перехватило дыхание. — Получается... давай, ещё немного... ещё чуть-чуть... Её глаза — ярко-голубые, светящиеся, как два маяка в этой красной, пульсирующей темноте — на секунду оторвались от мальчика. Она подняла взгляд. И наши глаза встретились. Я видел их — эти голубые огни, которые только что вливали жизнь в умирающего ребёнка. И в них было всё. Усталость — глубокая, всепоглощающая, забирающая последние силы. Надежда — отчаянная, дрожащая, что всё это не зря. И страх. Страх, который она так долго прятала за яростью и криком. Страх, что она не справится. Страх, что мы все умрём. Страх, что она подведёт этих детей. Подведёт меня. И ещё что-то — что-то, что она прятала глубоко-глубоко, но я увидел. Сожаление. Сожаление о том, как она кричала на меня. О том, что наговорила. О том, что не успела сказать. — Каюки... — прошептал я. Её имя сорвалось с губ само, и я даже не заметил, как произнёс его. Я шагнул к ней. Всего один шаг — но она вдруг изменилась в лице. Голубой свет в её глазах мигнул, как перегорающая лампочка. Её брови сошлись к переносице. Губы приоткрылись. — Оккоцу... — её голос дрогнул. Она говорила с трудом, слова давались ей с усилием. — Что-то... что-то мне нехорошо. Что-то я... я... я не знаю... Она заикалась. Каждое слово было рваным, сбивчивым. Её рука, всё ещё лежавшая на ране мальчика, задрожала. Голубая аура, только что струившаяся по её пальцам, начала гаснуть — сначала стала бледнее, потом прозрачнее, потом исчезла совсем. — Что? — я сделал ещё шаг. — Что с тобой? Она попыталась встать. Я видел это — она оперлась на одну руку, попыталась подняться с колен. Но её тело не слушалось. Ноги подкосились. Рука соскользнула. И она начала падать — медленно, как в замедленной съёмке, — назад. Всё так же сидя на коленях, она качнулась, её голова запрокинулась, и она рухнула на спину, прямо в лужу кислоты, в полуметре от детей. — Каюки! — я рванул к ней. Старший мальчик вскрикнул. Он смотрел на неё — на ту, кто только что помогала его брату, — и его единственный глаз был полон ужаса. Но я уже не видел его. Я видел только её. Я упал на колени рядом с ней. Слизь подо мной зашипела, обжигая кожу даже через одежду, но я не чувствовал боли. Мои руки тряслись, когда я потянулся к ней. Я приподнял её голову, пытаясь уложить удобнее. Её лицо было бледным — белее, чем я когда-либо видел. Голубые глаза, только что горевшие светом, были закрыты. Ресницы не дрожали. Губы были сжаты. Она не двигалась. — Эй! — мой голос сорвался. Я потряс её за плечо — осторожно, боясь сделать больно. — Эй, ты слышишь меня?! Открой глаза! Каюки! Ты должна открыть глаза! Ну давай же! Пожалуйста! Я прижал её к себе. Осторожно. Крепко. Мои руки дрожали — не мелкой дрожью, а крупной, судорожной, такой, что я едва мог удержать её. Её тело было тёплым, но каким-то неправильным теплом — не тем, что чувствуешь, когда обнимаешь живого человека. Скорее, как жар от больного, как огонь, который сжигает изнутри. И это пугало меня больше всего. Её голова лежала на моей руке — безвольно, тяжело. Я чувствовал, как её волосы касаются моей кожи — влажные, спутанные, слипшиеся от пота и крови. Красные пряди рассыпались по моему запястью, по моим пальцам. Я помнил, как они горели на солнце, когда она сражалась там, на школьном дворе. Помнил, как они развевались на ветру. А теперь они были просто мокрыми прядями, прилипшими к моей руке. — Эй, ты должна держаться, — прошептал я, и мой голос дрожал так сильно, что слова было едва разобрать. — Ты слышишь меня? Ты должна держаться. Я не справлюсь без тебя. Я не смогу. Она не отвечала. Её лицо было бледным — белее, чем я когда-либо видел. Голубые глаза, только что горевшие светом, были закрыты. Ресницы не дрожали. Губы — бледные, почти синие — были сжаты. Я смотрел на неё и не мог поверить. Только что она была полна жизни. Только что она кричала на меня, хватала за ворот, трясла. Только что она отдавала свою энергию умирающему ребёнку. А теперь она лежала у меня на руках — неподвижная, тихая, — и я не знал, откроет ли она глаза снова. Только дыхание — слабое, едва заметное, — говорило о том, что она ещё жива. Я чувствовал его — лёгкое движение воздуха у моей щеки, когда я наклонился к ней. Чувствовал, как её грудь едва заметно поднимается и опускается. Каждый вдох был слабее предыдущего. Каждый выдох — медленнее. Она угасала. Прямо здесь. Прямо у меня на руках. «Она умирает. Она умирает у меня на руках, а я ничего не могу сделать. Ничего. Я держу её — и чувствую, как жизнь уходит из неё. Как её дыхание становится всё слабее. Как её сердце бьётся всё тише. И я... я просто сижу здесь. Как трус. Как слабак. Как всегда». Я смотрел на неё — и не мог отвести взгляд. Не мог поверить, что всё зашло так далеко. Что мы оказались здесь — в брюхе чудовища, в красной пульсирующей темноте, — и она умирает. Та самая девушка, которая спасла меня там, на школьном дворе. Которая кричала на меня, но не бросила. Которая верила в меня, даже когда я сам в себя не верил. Которая отдала последние силы, чтобы спасти чужого ребёнка. Она не заслужила этого. Не заслужила умирать здесь, в грязи и кислоте, на руках у человека, который ничего не может сделать. Мои руки тряслись. Я прижал её крепче — так, будто это могло помочь, будто это могло удержать её здесь, со мной. Одна рука держала её за плечи, прижимая к моей груди. Другая легла на её голову, зарываясь пальцами в спутанные красные волосы. Я чувствовал её запах — даже сейчас, даже здесь, в этом аду, пропитанном запахом гнили и кислоты, я чувствовал её. Молнии. Что-то горьковатое и родное. Запах, который всегда ассоциировался у меня с ней. Запах, который я запомнил с первого дня. «Я почти не знаю её. Всего несколько дней. Всего несколько разговоров. Но почему... почему мне так страшно? Почему я не могу просто отпустить? Почему я чувствую, что если она умрёт — я не смогу с этим жить?» Мысль пронзила меня, как удар током. Я действительно почти не знал её. Мы встретились всего несколько дней назад. Она смотрела на меня с ненавистью в первый день. Она была готова убить меня. А потом — потом что-то изменилось. Она пошла со мной на задание. Она защищала меня. Она кричала на меня — но не бросила. Она верила в меня. Старший мальчик — тот, у которого не было глаза, — сидел и смотрел на нас. Его единственный глаз, красный от слёз, перебегал с моего лица на её, с её лица на моё. Он молчал. Просто смотрел. Но я видел, как его губы дрожат. Как он прижимает к себе брата — крепче, ещё крепче. Я знал, о чём он думает. О том же, о чём и я. — Она... — прошептал он. — Она тоже умрёт? Я поднял на него глаза. И не знал, что ответить. Потому что я не знал. Потому что я сам боялся того же самого. Потому что её дыхание становилось всё тише, а чёрная зараза на ключице расползалась всё дальше. — Нет, — сказал я. Мой голос дрожал, но я попытался сделать его твёрдым. — Нет. Она не умрёт. Я... я что-нибудь придумаю. Я должен. Я снова опустил взгляд на Каюки. На её бледное лицо. На чёрную заразу, расползавшуюся по ключице — теперь она добралась уже до шеи, и тонкие чёрные нити тянулись вверх, к подбородку. На её губы, которые когда-то улыбались мне — редко, скупо, но улыбались. Я вспомнил этот момент. Там, на школьном дворе, после боя. Она улыбнулась мне — впервые по-настоящему, — и я почувствовал что-то, чего никогда не чувствовал раньше. И сейчас, глядя на неё, я понимал: я не могу её потерять. Не сейчас. Не так. Не после всего. «Она верила в меня. Она верила. Даже когда кричала. Даже когда злилась. Даже когда хватала за ворот. Она верила, что я смогу. Что я стану сильнее. Что я спасу кого-то. А я... я должен что-то сделать. Должен. Но что?! Что я могу?! Я не умею лечить! Я не умею сражаться! Я вообще ничего не умею!» Мои мысли метались, как пойманные птицы. Я перебирал в голове все варианты — и не находил ни одного. Моя магия? Я не умел её контролировать. Рика? Она была где-то там, в тенях, но я не знал, как её позвать. Я вообще ничего не знал. И от этого было ещё страшнее. Но вдруг — в самый тёмный момент, на самом краю, — я вспомнил. Кольцо. То самое кольцо, которое висело у меня на шее. Которое подарила Рика. Когда-то давно, в другой жизни, когда она ещё была человеком. Когда мы были детьми и я обещал жениться на ней. Она подарила мне это кольцо — маленькое, простенькое, с крошечным камушком, — и я носил его на цепочке. Всегда. Даже когда она стала проклятием. Даже когда всё разрушилось. Я никогда не снимал его. Никогда не надевал. Просто носил. Как напоминание. Как якорь. Как связь с ней. Адреналин ударил в голову. Мои пальцы — дрожащие, непослушные — метнулись к шее. Я нащупал цепочку под тканью толстовки. Схватил её. Рванул. Цепочка лопнула — тонкий металл впился в кожу, оставляя царапину, но я не почувствовал боли. Кольцо упало в ладонь — маленькое, холодное, простое. Я сжал его в кулаке. Так сильно, что костяшки побелели. Так сильно, что камушек впился в ладонь. А потом — одним резким, отчаянным движением — я надел его на палец. Впервые за всё время. Впервые за два года. Оно село идеально, как будто ждало этого момента. Как будто знало, что однажды я надену его. Как будто Рика знала. Я поднял голову к красному, пульсирующему потолку. К венам, которые извивались над нами. К темноте, которая была повсюду. И закричал. Не голосом — душой. — Рика! — мой голос разорвал тишину, и эхо заметалось по желудку чудовища. — Рика, пожалуйста! Пожалуйста, помоги мне! Ты очень нужна мне сейчас! Пожалуйста! Я не знал, сработает ли это. Не знал, услышит ли она. Не знал, захочет ли она помочь мне — после всего, что было. После того, как я пытался её контролировать. После того, как я прятал её. После того, как я стыдился её. Но это было единственное, что мне оставалось. Единственная надежда. Единственный шанс. Я держал Каюки на руках и ждал. Секунда. Две. Три. Тишина. А потом я почувствовал холод. Знакомый холод, который всегда появлялся, когда она была рядом. Тени вокруг меня начали сгущаться. Воздух стал плотнее. И из темноты — из самой глубины этой красной, пульсирующей темноты — начала подниматься она. Рика. Моя сила. Моё проклятие. Моя единственная надежда.