Между двух огней

❗от лица Юты Окоцу❗ Я не успел ничего понять. Одно мгновение — и мир вокруг меня взорвался. Рика появилась не так, как обычно. Не медленно, не из теней. Она вырвалась из самой темноты — из моей души, из моего отчаяния, из моего крика. Огромная, белая, ужасающая. Её тело было искажённым — длинные конечности, пустые глазницы, пасть, раскрытая в беззвучном крике, — но сейчас она была не просто тенью. Она была силой. Чистой, незамутнённой, всепоглощающей силой. Она издала крик. Высокий, пронзительный, разрушающий. Он разорвал воздух, разорвал красные пульсирующие стены, разорвал саму реальность. Я почувствовал, как всё вокруг задрожало. Вены на стенах лопнули, из них хлынула тёмная жидкость — густая, горячая, обжигающая. Пол под ногами заходил ходуном, и я едва удержался, чтобы не упасть. Слизь, покрывавшая всё вокруг, вспенилась, зашипела, как будто сам желудок чудовища начал переваривать сам себя. Чудовище, в брюхе которого мы находились, взревело — низко, утробно, испуганно. Оно почувствовало её. Почувствовало, что внутри него появилось нечто более страшное, чем оно само. — Что... что происходит? — голос твари был томным, злым, но в нём слышался страх. Страх, которого я никогда раньше не слышал от этого монстра. Оно боялось. Боялось её. И это дало мне надежду. Рика повернула голову. Её пустые глазницы уставились куда-то вверх — туда, где, как я думал, было сердце этого монстра. И она улыбнулась. Я не видел её губ, но я знал, что она улыбается. Потому что это была та самая улыбка, которую я помнил с детства. Только теперь она была наполнена не радостью, а жаждой. Жаждой разрушения. Жаждой крови. — Сейчас я тебе покажу, что происходит, — произнесла она томным, злым голосом, и от этого голоса у меня кровь застыла в жилах. В нём была нежность — та самая, которую она когда-то дарила мне, — но теперь эта нежность была направлена на убийство. А потом она атаковала. Она рванулась вверх — сквозь красные стены, сквозь вены, сквозь плоть чудовища. Её руки, длинные и острые, как лезвия, вонзились в стену желудка и разорвали её. Я услышал влажный, рвущийся звук — звук плоти, которую раздирают на части. Чудовище завопило — так громко, что я оглох на секунду. Звук был такой силы, что мои внутренности завибрировали. Но я не мог ждать. Не мог смотреть. Потому что у меня на руках была Каюки. Потому что рядом были дети. И потому что Рика — моя Рика — сейчас сражалась за нас. «Она пришла. Она услышала меня. Она помогает. Но надолго ли? Как долго она будет занята? Минуту? Две? Я должен успеть. Должен вытащить их. Должен вытащить её. Пока Рика не закончила. Пока она не повернулась ко мне. Пока она не увидела...» — Нужно быстрее, — прошептал я сам себе. — Пока она занята. Пока она не заметила. Я осторожно опустил Каюки на пол — так осторожно, как только мог. Мои руки дрожали, и каждое движение отдавалось болью в плечах. Её голова мягко легла на красную, пульсирующую плоть. Она всё ещё была без сознания. Чёрная зараза на её ключице расползлась ещё дальше — теперь она добралась до плеча, и тонкие чёрные нити тянулись вверх, к шее. Они пульсировали, шевелились, жили своей собственной жизнью. Но она дышала. Её грудь поднималась и опускалась — слабо, едва заметно, но дышала. И это было единственное, что имело значение. «Я вернусь. Я обязательно вернусь за тобой. Только дай мне минуту. Только дай мне вынести детей. Пожалуйста, продержись ещё немного. Пожалуйста...» Я повернулся к детям. Старший мальчик смотрел на меня своим единственным глазом — красным, заплаканным, но живым. В этом глазу было столько всего — страх, боль, надежда, — что у меня перехватило дыхание. Он прижимал к себе младшего брата, и его руки, тонкие и слабые, дрожали от напряжения. Младший всё ещё был без сознания, но его дыхание стало ровнее — Каюки помогла ему, отдала часть своей силы, чтобы замедлить разрушение. Она спасла его, насколько могла. Теперь моя очередь. — Держитесь, — сказал я, и мой голос дрожал. Я сам слышал, как он дрожит, и ненавидел себя за эту слабость. Но сейчас было не время для гордости. — Я вытащу вас. Обоих. Держитесь за меня. Я подхватил их. Одного — на одну руку, второго — на другую. Младший был лёгким, почти невесомым, как пушинка, и от этого мне становилось только страшнее — он был слишком истощён. Старший оказался тяжелее, чем я ожидал, но я не мог позволить себе жаловаться. Мышцы горели. Ноги подкашивались. Каждый шаг давался с трудом — пол под ногами прогибался, слизь хлюпала, кислотные пары обжигали лёгкие. Я чувствовал, как горло саднит, как глаза слезятся от едкого воздуха, как кожа на руках начинает зудеть от постоянного контакта с кислотой. Но я шёл. Я должен был идти. «Быстрее. Быстрее. Пока она не закончила. Пока она не заметила, что я ухожу. Рика... она помогает мне сейчас, но она всё ещё она. Она ревнует. Она всегда ревновала. Она может... если она увидит Каюки у меня на руках... если она поймёт, что я чувствую к ней... Нет. Не думай об этом. Просто иди. Просто неси их. Быстрее!» Я отогнал эту мысль. Не сейчас. Я не мог думать об этом. Я мог только идти. Только нести этих детей. Только надеяться, что успею. Барьер Годжо всё ещё висел впереди — чёрная, мерцающая стена, отделявшая нас от внешнего мира. Я видел её сквозь пелену пота, застилавшую глаза. Она была близко. Совсем близко. Метров двадцать. Пятнадцать. Десять. Но каждый шаг давался мне с трудом. Мои ноги подкашивались, колени дрожали, и я чувствовал, как силы уходят с каждым движением. Руки тряслись, и я боялся, что уроню детей. Я споткнулся — раз, другой, — и старший мальчик тихо вскрикнул, когда я чуть не выронил его. Но я не упал. Не мог. Не имел права. «Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Ты сможешь. Ты должен. Ради них. Ради неё. Ради себя». Я донёс детей до барьера. Опустил их на землю — осторожно, как только мог. Мои руки, наконец освободившись, безвольно повисли вдоль тела. Я чувствовал, как они горят — мышцы были на пределе, ладони покрыты волдырями от кислоты. Но я не мог позволить себе отдых. Старший мальчик посмотрел на меня. Его единственный глаз был полон слёз — не только от боли, но и от благодарности. — Спасибо, — прошептал он. Его голос был тихим, слабым, но в нём было столько искренности, что у меня защипало в глазах. — Ещё рано, — ответил я. — Побудь здесь. Не двигайся. Береги брата. Я вернусь. Я выпрямился. Мои руки дрожали. Ноги подкашивались. Всё тело болело — от ран, от усталости, от напряжения. Но я развернулся. И побежал обратно. Туда, где на красном пульсирующем полу лежала она. «Только бы она всё ещё была там. Только бы с ней ничего не случилось. Только бы я успел». Я бежал, и каждый шаг отдавался болью во всём теле. Лёгкие горели. Сердце колотилось где-то в горле. Пот заливал глаза, смешиваясь с кровью из разбитой брови. Вокруг меня всё ещё гремел бой — Рика кромсала чудовище, и её смех эхом разносился по разрушенному пространству. Я слышал, как рвётся плоть, как трещат кости, как тварь кричит от боли. Но я не останавливался. Не мог. Я нашёл её почти на том же месте, где оставил. Она лежала на спине, в луже кислоты, которая медленно разъедала её одежду. Красные волосы разметались по земле, слипшиеся, грязные, но всё ещё её. Глаза были закрыты. Лицо — бледное, с синеватым оттенком. Чёрная зараза на ключице расползлась ещё дальше — теперь она добралась до плеча и тянулась вверх, к шее. Я видел, как крошечные чёрные усики пульсируют, шевелятся, живут своей собственной жизнью. И на секунду моё сердце остановилось. Я подумал — всё. Опоздал. Не успел. Но когда я упал на колени рядом с ней, её ресницы дрогнули. — Каюки! — мой голос сорвался. Я склонился над ней, пытаясь разглядеть её лицо, и мои руки — дрожащие, грязные, израненные — потянулись к ней. — Эй! Ты слышишь меня?! Её веки медленно, с трудом приподнялись. Это было похоже на чудо — на маленькое, хрупкое чудо, которое я боялся спугнуть. Голубые глаза — всё ещё с электрическими прожилками, но уже тусклые, уставшие, как небо после грозы, — посмотрели на меня. Она была в сознании. Едва-едва. Но была. «Она жива. Она смотрит на меня. Она жива!» — Оккоцу... — прошептала она. Её голос был слабым, хриплым, как будто каждое слово давалось ей с огромным трудом. Но она произнесла моё имя. И от этого внутри что-то дрогнуло. — Да! Да, я здесь! — я схватил её за руку. Она была холодной. Слишком холодной. Но я сжимал её, как будто это могло передать ей моё тепло. — Давай, осторожно. Ты сможешь встать? Нам нужно уходить. Быстро. Пока Рика отвлекает его. Пока она занята. — Рика? — её глаза расширились. Слабо, но в них мелькнуло удивление. — Ты... ты вызвал её? Призвал? — Да. Нет времени объяснять. Давай, я помогу тебе. Я потянул её за руку, пытаясь поднять. Она попыталась опереться на локоть, но её тело не слушалось. Я видел, как она борется — как её мышцы напрягаются, как она стискивает зубы, как пытается заставить себя встать. В её глазах была решимость. Та самая, которую я видел там, на школьном дворе, когда она сражалась одна против орды проклятий. Но сейчас этой решимости было недостаточно. Чёрная зараза сделала своё дело. У неё не было сил. — Я... я не могу... — прошептала она, и в её голосе было столько отчаяния, что у меня сердце разорвалось. «Ты можешь. Ты всё можешь. Ты сильнее всех, кого я знаю. Пожалуйста. Пожалуйста, встань». — Можешь. Ты всё можешь. Давай, обопрись на меня. Я перекинул её руку через своё плечо и попытался поднять. Она была лёгкой — слишком лёгкой для человека, который только что сражался с чудовищем, который отдавал свою энергию умирающему ребёнку, который кричал на меня и хватал за ворот. Я чувствовал её дыхание — слабое, прерывистое, — у своего уха. Чувствовал, как она дрожит. Мы вместе сделали шаг. Один. Всего один. Её ноги подкосились, и она начала падать. — Каюки! Я подхватил её прежде, чем она рухнула на землю. Мои руки обвились вокруг её талии, прижимая к себе. Её тело обмякло в моих объятиях — она снова потеряла сознание. Голова безвольно запрокинулась. Красные волосы упали на моё плечо. Глаза закрылись. Дыхание стало слабым, едва заметным. «Нет. Нет. Нет. Только не сейчас. Только не снова. Держись. Пожалуйста, держись. Я не могу без тебя. Я не справлюсь. Ты слышишь?! Я не справлюсь!» Я прижал её к себе и поднял на руки. Осторожно. Крепко. Её голова легла на моё плечо. Её волосы коснулись моей щеки. Я чувствовал её запах — даже сейчас, даже здесь, пропитанный кровью и слизью, он был её. Я бросил взгляд туда, где Рика всё ещё кромсала чудовище. Она была прекрасна в своей ярости — огромная, белая, залитая синей кровью. Она разрывала монстра на части, и её смех эхом разносился по разрушенному школьному двору. Вокруг неё летели ошмётки — синяя чешуя, куски вен, капли слизи. Она была счастлива. Она была свободна. И она не смотрела на меня. Пока не смотрела. «Быстрее. Пока она не закончила. Пока она не заметила, что я ухожу. Пока она не увидела Каюки у меня на руках. Если она увидит... если она поймёт... Нет. Не думай об этом. Просто иди. Просто неси её. Быстрее!» Я побежал. Вернее, попытался. Мои ноги не слушались. Каждый шаг был борьбой — с собственным телом, с усталостью, с болью. Мышцы горели, как в огне. Суставы скрипели при каждом движении. Лёгкие отказывались вдыхать этот пропитанный кислотой воздух. Пот заливал глаза, смешиваясь с кровью из разбитой брови. Я спотыкался о камни, о куски плоти, о лужи слизи. Но я шёл. Я должен был идти. «Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Барьер уже близко. Ты видишь его? Видишь? Там дети. Там выход. Там безопасность. Давай же. Давай!» И вдруг моя нога подвернулась. Я споткнулся о кусок хитина — острый, как лезвие, — и мир накренился. Я попытался удержать равновесие, но тело отказалось слушаться. Ноги подкосились окончательно. Я рухнул на одно колено — сильно, до боли, — и асфальт подо мной треснул. Острая боль пронзила колено, отдалась в бедро, в позвоночник. Но Каюки я не выпустил. Я держал её. Прижимал к груди. Не дал упасть. Её голова всё так же лежала на моём плече. Её дыхание — слабое, но ровное — касалось моей шеи. Я закрыл глаза. Всего на секунду. Просто чтобы перевести дыхание. Просто чтобы найти в себе силы. Темнота была соблазнительной — она обещала покой, обещала отдых, обещала конец боли. Но я не мог. Не сейчас. Не когда она у меня на руках. «Господи. Давай. Соберись. Ты должен. Должен их вывести. Должен её спасти. Пока Рика занята. Пока она не видит. Давай же. Вставай. Вставай! Она бы не сдалась. Она бы никогда не сдалась. Так вставай же!» Я открыл глаза. Стиснул зубы — так, что они заскрипели. Почувствовал вкус крови во рту. И поднялся. Медленно. С трудом. Каждое движение отдавалось новой вспышкой боли. Колено пульсировало. Спина горела. Руки дрожали так, что я боялся уронить её. Но я встал. И пошёл. Медленно. Шаг за шагом. Несмотря ни на что. Барьер был всё ближе. Я видел его — чёрную мерцающую стену, которая отделяла этот ад от внешнего мира. Дети лежали у его подножия — два маленьких, израненных тела. Я шёл к ним, и каждый шаг давался мне с таким трудом, будто я нёс на себе не одну девушку, а целую гору. Но я нёс. Я дошёл. Опустился на колени — на этот раз осторожно, контролируя каждое движение, — и положил Каюки рядом с детьми. Её голова легла на асфальт. Красные волосы рассыпались, как нимб, как ореол, как последний луч заката. Я проверил её пульс — приложил дрожащие пальцы к её шее. Пульс был. Слабый, неровный, но был. Она всё ещё дышала. Всё ещё боролась. Я выдохнул. И рухнул рядом с ними. Мои руки больше не держали. Мои ноги больше не шли. Я лежал на холодном асфальте, глядя в небо, и чувствовал, как сознание уплывает. Рядом со мной лежали дети — один без глаза, второй с раной на животе. Рядом со мной лежала Каюки — с чёрной заразой на ключице, но живая. Мы все были здесь. Все четверо. Мы выбрались. «Мы справились. Мы выбрались. И вдруг барьер исчез. Чёрный купол, который так долго отрезал нас от мира, растаял, как утренний туман, как страшный сон, который наконец закончился. Свет — настоящий, солнечный, тёплый — хлынул на нас, заливая асфальт, разрушенные стены, наши израненные тела. И в этом свете я увидел фигуру. Годжо. Он стоял над нами, засунув руки в карманы, и смотрел на нас сверху вниз. Его белые волосы трепал лёгкий ветер. Повязка скрывала глаза, но я знал: он видит всё. — Ну, — сказал он, и в его голосе была та самая интонация, которую я никогда не мог понять до конца. — Кажется, вы справились. Я уж думал, не выйдете. Я хотел ответить. Хотел сказать что-то — может быть, про Рику, которая всё ещё была там, внутри, и продолжала кромсать чудовище. Может быть, про детей, которым нужна была помощь. Может быть, про неё — про то, что она умирает, и ей нужно срочно к врачу. Но слова застряли в горле. Язык не слушался. Глаза закрывались сами собой. Я чувствовал, как темнота подступает — мягкая, тёплая, обещающая покой. Последнее, что я увидел перед тем, как провалиться в беспамятство, — это лицо Годжо. Он больше не улыбался. Он смотрел на нас — на меня, на Каюки, на детей, — и в его взгляде было что-то, чего я никогда раньше не видел. Гордость? Уважение? А может быть, просто облегчение. — Ты молодец, Оккоцу, — услышал я его голос, прежде чем темнота окончательно поглотила меня. — Ты справился. И я закрыл глаза. И позволил темноте забрать меня — на этот раз без страха. Потому что она была рядом. Потому что дети были живы. Потому что мы справились. Потому что я наконец-то сделал что-то правильно. ******************************************** Я стоял в дверном проёме больничной палаты и не мог заставить себя войти. Белые стены. Белые простыни. Белый свет из окна, падающий на пол длинными прямоугольниками, разрезал стерильную тишину на куски. Запах антисептика смешивался с чем-то цветочным — кажется, кто-то принёс букет, но я не видел его. Всё здесь было чужим, правильным, незыблемым. И посреди этой стерильности, этой безжизненной чистоты, лежала она. Каюки. Моя рука замерла на дверном косяке. Пальцы сжались, побелели. Я боялся. Боялся войти, боялся увидеть её такой — бледной, неподвижной, — и одновременно боялся не войти. Боялся, что, если я отвернусь, она исчезнет. Растворится, как утренний туман, как сон, который я не успел досмотреть. Её глаза были закрыты. Длинные ресницы — те самые, которые я видел дрожащими всего несколько часов назад, когда она пыталась открыть глаза и прошептать моё имя, — теперь лежали неподвижно, отбрасывая тонкие, почти невесомые тени на бледные щёки. Её красные волосы, обычно собранные в небрежный хвост или развевающиеся на ветру, как пламя, теперь были распущены. Они разметались по подушке, спутанные, но всё ещё живые — как застывший огонь, как последние угли костра. Я помнил, как они горели на солнце, когда она сражалась на школьном дворе. Помнил, как они касались моего лица там, в брюхе чудовища, когда я прижимал её к себе. А теперь они просто лежали — тихие, неподвижные. Она была одета в обычную больничную одежду — светлую, бесформенную, совсем не похожую на ту форму, в которой я привык её видеть. Без своих вечных ботинок, без катаны у пояса, без искр на пальцах она казалась... другой. Уязвимой. Хрупкой. И это пугало меня больше всего. На плече, там, где была чёрная зараза — та самая, что пульсировала и расползалась, как живая, — белела свежая повязка. Я знал, что под ней — заживающая рана, которую успели обработать. Но я всё равно видел её мысленно: чёрные нити, усики, проникающие в плоть. Видел и не мог забыть. К её руке тянулась тонкая трубка капельницы. Капля за каплей. Медленно. Размеренно. Каждая капля — как удар сердца. Как напоминание, что она всё ещё здесь. Она была жива. Дети были живы. Мы победили проклятие. Всё должно было быть хорошо. Но что-то не давало мне покоя. Что-то тяжёлое, тёмное, что сидело где-то в груди и не хотело уходить. Чувство, что я не заслужил этого. Что я просто оказался рядом. Что настоящий герой — она, а не я. Я смотрел на неё — и внутри всё сжималось. Если бы не она, я бы не выбрался. Если бы не она, дети были бы мертвы. Если бы не она, я бы, наверное, так и стоял там, в брюхе чудовища, дрожа от страха. Это она сражалась. Это она пыталась спасти ребёнка, отдавая последние силы. Это она кричала на меня, хватала за ворот, заставляла действовать. А я... я просто вынес их. Мне просто повезло. Повезло, что Рика не заметила. Повезло, что барьер был близко. Повезло, что Годжо... — С ней всё нормально, просто спит. Я не обернулся. Голос Годжо прозвучал мягко, почти вкрадчиво, и я понял, что он стоял там уже какое-то время, наблюдая за мной. Его шаги были лёгкими, почти бесшумными, но я узнал их сразу — эту уверенную, чуть ленивую походку. Он остановился где-то позади меня, в дверном проёме, и я чувствовал его взгляд даже сквозь повязку. — Ириэ сказала, что она потеряла много энергии, но это не критично. Пару часов — и придёт в себя. Тогда сможем вернуться в школу. А ты чего стоишь в дверях, как призрак? Заходи, не бойся. Она не кусается. Ну, по крайней мере, пока без сознания. Я повернул голову — всего на секунду. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на меня сквозь свою неизменную повязку. Уголки губ были приподняты в лёгкой улыбке — той самой, которая могла означать всё что угодно. Но я чувствовал: он оценивает. Сканирует. Видит каждую мою мысль. Он всегда так делал. Я снова отвернулся к Каюки. — Ты молодец, Оккоцу, — продолжил он, и его голос стал чуть серьёзнее. — Пускай я не особо рад тому, что ты выпустил Рику. Мы это обсудим позже. Но ты смог вытащить оттуда детей и ее.А это, знаешь ли, чего-то стоит. Даже если ты сам в это не веришь. Я молчал. Смотрел на её лицо — бледное, но живое. На её пальцы, лежавшие поверх одеяла — тонкие, с обломанными ногтями, с мелкими шрамами от бесчисленных тренировок. На капельницу. На повязку. — Это было случайно, — сказал я наконец. Мой голос был тихим, хриплым. — Если бы не она... вряд ли бы я что-то смог. Она сражалась. Она пыталась спасти ребёнка. А я... я просто нёс их. Мне просто повезло. — Оккоцу... — Она герой. Не я. Она. Я снова посмотрел на Каюки. Она чуть нахмурилась во сне — едва заметно, брови сошлись к переносице, и на лбу появилась крошечная морщинка. Может быть, ей снилось что-то плохое. Может быть, она всё ещё была там, в брюхе чудовища. А может быть, она снова переживала тот момент, когда упала без сознания у меня на руках. Я не знал. Но я хотел, чтобы ей снилось что-то хорошее. Хотя бы во сне. — Ну, в любом случае, всё обошлось, — Годжо подошёл ближе и встал рядом со мной, тоже глядя на неё. — Даже я не ожидал, что проклятие будет таким сильным. Хотя что стоит ожидать от этих тварей? Они вечно преподносят сюрпризы. Неприятные, как правило. Как подгоревший тост. Или как когда заказываешь рамэн, а тебе приносят без яйца. Понимаешь, о чём я? Я не ответил. Я всё ещё смотрел на неё. В тишине палаты было слышно только мерное пиканье какого-то прибора и капли капельницы. — Что будет с детьми? — спросил я наконец. — А, эти двое? Ну, полежат тут пару дней, потом их выпишут домой. Конечно, возможно, будет проблема с тем, что они видели. Но, знаешь, кто поверит двум детишкам, которые рассказывают про огромное синее чудовище, съевшее их заживо? Скорее всего, решат, что у них богатая фантазия. Или что они пересмотрели аниме. Так что, думаю, всё закончилось хорошо. Даже слишком. Он замолчал, но я чувствовал, что он смотрит на меня. Его взгляд был тяжёлым, несмотря на повязку. Он видел то, чего я не говорил. — Оккоцу, — сказал он, и его голос стал тише. — Ты вытащил их. Ты можешь сколько угодно говорить, что это случайность, но я знаю, чего тебе это стоило. И она, — он кивнул на Каюки, — тоже знает. Когда проснётся — расскажи ей все. Я промолчал. Я не знал, что сказать. Я вообще никогда не знал, что говорить. Особенно когда дело касалось её. Я смотрел на Каюки — на её бледное лицо, на её спутанные красные волосы, на её пальцы, лежавшие поверх одеяла, — и думал: если бы не она, меня бы здесь не было. Если бы не она, я бы даже не попытался. Она была героем. Не я. Она. А я... я просто оказался рядом. — Я подожду, — сказал я наконец. — Когда она проснётся. Я хочу... хочу убедиться, что с ней всё в порядке. Годжо усмехнулся — но мягко, почти по-доброму. — Ну-ну. Как знаешь. Только не стой столбом, а то она, когда очнётся, решит, что ты привидение. Или что ты опять извиняешься за что-то, чего не делал. Знаешь, у тебя такое лицо, будто ты вечно просишь прощения за то, что существуешь. Серьёзно, Оккоцу, пора уже привыкнуть, что ты не бесполезен. Хотя бы чуть-чуть. Ну, может, процентов на пять. Он направился к двери. Его шаги были лёгкими, но я услышал, как он замедлился у порога. Я знал, что он сейчас уйдёт. Знал, что через секунду останусь один. И вдруг — сам не знаю, как — я открыл рот. — Я хотел спросить. Он остановился. Не обернулся сразу — просто замер в дверях, как будто ждал, что я продолжу. А когда обернулся, его улыбка всё ещё была на месте, но я видел: он понял. Понял, что это не просто разговор. — Ого, ты умеешь спрашивать ? Обычно ты только извиняешься. Что случилось? Решил попросить добавки к ужину? Или хочешь, чтобы я передал Маки, что ты наконец-то научился держать катану? Я не ответил на шутку. Не сейчас. Мои пальцы сами потянулись к кольцу на правой руке — тому самому, что я носил на цепочке два года. Я крутил его, чувствуя холод металла, и слова, которые я так долго держал внутри, начали выходить наружу. Медленно. Болезненно. Как кровь из старой раны. — Я думал... я всегда думал, что это Рика. Что это она моё проклятие. Что она всегда рядом, что она преследует меня, что она... что она убивает людей из-за меня. Я винил её. Все эти годы. Я думал, что она прокляла меня. Годжо молчал. Смотрел на меня — и в его молчании было больше, чем в словах. Я продолжил: — Но что, если это не так? Что, если... что, если это я? Что, если это я проклял её? Он склонил голову набок. — И что же навело тебя на такую мысль? Кроме твоей обычной привычки винить себя во всём, включая вчерашний дождь и пробки на дорогах? Я слабо усмехнулся. Но усмешка вышла горькой. — Просто... когда я позвал её. Впервые в жизни. По-настоящему. Я надел это кольцо — вот это, — я поднял руку, показывая ему маленькое серебряное колечко на пальце. — Не знаю, почему. Не знаю, зачем. Просто так вышло. Как будто... как будто я знал, что делать. Как будто кто-то внутри меня знал. И когда она появилась... я почувствовал что-то странное. Не могу объяснить. Как будто... связь. Не просто проклятие, а что-то... глубже. Как будто мы связаны не потому, что она держит меня, а потому... что я держу её. Что я не отпустил. Что я не хотел отпускать. Понимаете? Годжо смотрел на меня, и его улыбка медленно угасала. Не исчезала — просто становилась другой. Более серьёзной. Более... понимающей. — Продолжай. Я глубоко вздохнул. Воздух в больничной палате был стерильным и холодным, но внутри меня всё горело. — Все эти годы я винил её. Я думал, что она чудовище. Что она убивает людей. Что она моё проклятие. Но она... она делала это ради меня. Понимаете? Потому что я был в смятении. В страхе. В боли. А она... она просто отвечала на это. Она защищала меня — единственным способом, который знала. Возможно... возможно, немного извращённым. Но она пыталась помочь. А я... я ненавидел её за это. Я ненавидел её, а она всё равно была рядом. Всегда. Я замолчал, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Слова давались тяжело, как будто я вытаскивал их из самой глубины себя. — И что, если... что, если это я был её наказанием? Если это всё — моя вина? Если это я сделал её такой? Не она меня. А я её. Своим страхом. Своей болью. Своим желанием, чтобы она осталась со мной. Я не хотел её отпускать. И она... она не смогла уйти. Она стала такой из-за меня. Тишина. Капельница мерно отсчитывала секунды. Кап. Кап. Кап. Я смотрел на свои руки — на кольцо, которое теперь всегда будет на пальце, — и не мог поднять глаза. Мне было страшно. Страшно услышать ответ. Страшно узнать правду. Годжо медленно подошёл ко мне. Встал рядом — так близко, что я чувствовал его присутствие. — Знаешь, Оккоцу, — сказал он, и его голос был непривычно мягким, — ты, кажется, только что может что-то понял. Я поднял голову. Он смотрел на меня — без обычной насмешки, просто человек, который видел слишком много. — Любовь и проклятие — это две стороны одной медали. Рика стала проклятием не потому, что она была злой. А потому, что ты не смог её отпустить. Ты держал её — своей болью, своим страхом, своей любовью. И она держалась за тебя в ответ. Вы связаны. Всегда были. Только теперь ты наконец это понял. Я молчал. Его слова падали на меня, как камни. Тяжёлые. Но почему-то... освобождающие. — Это не твоя вина, Оккоцу. Ты был ребёнком. Ты потерял самого близкого человека и не знал, как с этим жить. Ты не хотел, чтобы она уходила. И она осталась. Да, это создало много проблем. Да, погибли люди. Но ты здесь. Ты всё ещё здесь. И ты хочешь всё исправить. Это уже больше, чем делают многие. Он положил руку мне на плечо — легко, почти по-отечески. — Ты не проклятие, Юта. Ты просто человек, который слишком сильно любил. А это... это не грех. Это просто больно. Я смотрел на него — и не знал, что сказать. Слова застряли в горле. Но на этот раз это были не те слова, что душили меня раньше. Это были слова благодарности. Которые я не мог произнести вслух. Годжо убрал руку и направился к двери. У самого выхода он обернулся. — Кстати, о кольце. Если соберёшься жениться , дай знать. Я знаю отличное место для банкета. И не забудь пригласить Маки — она будет ворчать, но ей понравится. Я невольно усмехнулся. На этот раз по-настоящему. — Я пока не планирую. — А зря. Но ладно, всему своё время. Отдыхай. И когда она проснётся, — он кивнул на Каюки, — скажи ей то, что чувствуешь. Она заслужила это. И ты заслужил. Он вышел. Дверь мягко закрылась. Я остался один. В тишине. С ней. ****************************************** ❗от лица Каюки❗ Я сидела в столовой и ковырялась палочками в тарелке с рисом. Есть не хотелось. Совершенно. Аппетит пропал ещё там, в брюхе чудовища, и, кажется, решил не возвращаться. Но Годжо настоял — заявился в больничное крыло с самым серьёзным видом, на который был способен, и заявил: «Ты потеряла кучу энергии, так что марш в столовую, пока Ириэ не вкатила тебе вторую капельницу». Пришлось подчиниться. Спорить с Годжо, когда он включал режим «заботливого учителя», было бесполезно. В столовой было пусто. Только тусклый свет ламп отражался в начищенных столах, да где-то на кухне тихо гудел холодильник. За окнами уже стемнело — синие сумерки сменились чернотой, и только редкие фонари на школьном дворе рисовали на полу длинные, дрожащие прямоугольники света. Я сидела в углу, подальше от окон, и бездумно листала что-то в телефоне. Новости, сообщения, какие-то уведомления — всё проходило мимо. Мысли были далеко. Там, в красной пульсирующей темноте. Там, где я чуть не умерла. На столе передо мной стоял поднос с ужином: рис, мисо-суп, рыба на гриле и какая-то зелень. Всё остыло. Я съела, может, пару ложек. Организм требовал энергии, но желудок отказывался принимать пищу. Перед глазами всё ещё стояла картина: чёрная зараза на ключице, слабость, накатывающая волнами, и его лицо — бледное, испуганное, — когда он склонился надо мной и прошептал моё имя. Оккоцу. Этот дурак вызвал Рику. Ради меня. Ради детей. Я до сих пор не знала, что чувствовать по этому поводу. Злость? Благодарность? Что-то ещё? Шаги вырвали меня из размышлений. Тяжёлые, уверенные — такие не могли принадлежать никому, кроме него. — О, вот ты где. Я подняла глаза. Панда возвышался над столом, как мохнатый страж. Его большие чёрные глаза смотрели на меня с тем самым выражением, которое я слишком хорошо знала: смесь любопытства, беспокойства и чего-то похожего на облегчение. Он явно искал меня. Его шерсть была слегка взъерошена — видимо, он тоже только что вернулся с тренировки или из душа. На лапе, чуть выше запястья, темнела свежая царапина, но он, как всегда, не обращал на неё внимания. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, усаживаясь напротив. Стул под ним жалобно скрипнул, но выдержал. Панда сложил лапы на столе — огромные, мохнатые, с толстыми подушечками — и внимательно посмотрел на меня. Я пожала плечами и отодвинула тарелку. — Ну, учитывая, что я ещё сижу здесь, видимо, не очень хреново. Панда хмыкнул. Он не стал заказывать еду — просто устроился поудобнее, и его большие глаза изучали моё лицо с той самой дотошностью, которая была ему свойственна. — Серьёзно. То, что Годжо рассказал... это всё правда? Что там случилось? С этой тварью? Я вздохнула. Откинулась на спинку стула, закинув ногу на ногу. Говорить об этом не хотелось, но Панда был не из тех, кто отстаёт. — Ну, учитывая, что нас эта тварь сначала сожрала, потом чуть не переварила, а потом этот дурак Оккоцу вызвал свою Рику, и нам удалось свалить... — я сделала паузу, подбирая слова. — Да, всё так и было. — Честно, вообще не ожидал таких развитий событий, — Панда покачал головой. Его уши слегка дёрнулись — знак того, что он действительно удивлён. — Когда Годжо рассказал, я думал, он шутит. Ну, знаешь, в своём стиле. «Они сразились с особым уровнем, он их съел, а потом они выбрались». Звучит как сюжет дешёвого аниме. — Я тоже не ожидала, что меня будет вытаскивать оттуда новичок, — пробормотала я, отводя взгляд. — Но вот так вышло. Панда помолчал. Я чувствовала, что он хочет спросить что-то ещё, но не решается. А потом рядом с нашим столом возникла ещё одна фигура. — Лосось. Я подняла голову. Инумаки стоял у стола с двумя кружками в руках. От них поднимался пар, и пахло чем-то травяным — кажется, ромашкой. Его пепельные волосы были слегка влажными после душа, а шарф, как всегда, подтянут до самого носа. Он молча поставил одну кружку передо мной, вторую — перед Пандой, и сел рядом, поправив шарф. Его светлые глаза внимательно смотрели на меня поверх ткани. — О, вы здесь, — сказала я, невольно усмехнувшись. — Что, в семь не спится что ли вечером? — Блин, ты серьёзно? — Панда приподнял бровь. — Вечер в восьмом часу. Я моргнула. Посмотрела на часы на стене. Действительно, восьмой час. Я потеряла счёт времени. — Ладно, проехали, — пробормотала я, беря кружку с чаем. Тепло приятно согревало ладони. Инумаки тихо хмыкнул. Он не говорил ничего, но его присутствие почему-то успокаивало. Так было всегда. Мы втроём сидели за столом — я, Панда и Инумаки, — как делали сотни раз до этого. Только сейчас чего-то не хватало. Вернее, кого-то. Я сделала глоток чая. Ромашка. Инумаки всегда знал, что нужно. — Кстати, — сказала я, вспомнив, — а что у вас было за испытание? Ну, у троих? Годжо сказал, вас отправили куда-то. Панда переглянулся с Инумаки. На его морде появилось выражение, которое я не сразу смогла расшифровать. Кажется, смесь облегчения и лёгкого смущения. — Ну, — протянул он, — у нас было довольно-таки полегче. Всего несколько проклятий. Мы их где-то в лесу искали. Они там развелись после одного инцидента. — Что за инцидент? — Убийство, — коротко сказал Панда. — В лесу нашли тело. Несколько дней пролежало, прежде чем его обнаружили. Ну, ты знаешь, как это бывает — негативные эмоции накапливаются, и вуаля: проклятие. Но самое интересное, что их было несколько, и они мутировали между собой. Соединялись, как те твари, что вы видели на школьном дворе. Я поморщилась. Воспоминания о мелких тварях, сливающихся в одну массу, были ещё свежи. — И что? — спросила я. — А ничего. Мы их кокнули, — Панда пожал плечами. — Маки разрубила самого крупного, Инумаки обезвредил нескольких голосом, а я... ну, я просто был пандой. — Лосось, — подтвердил Инумаки, и в его голосе слышалось что-то похожее на гордость. — Ничего интересного, — подытожил Панда. — Обычная миссия. Никаких особых уровней, никаких гигантских синих тварей. Скукота. Я усмехнулась. Он явно пытался приуменьшить их заслуги, чтобы не对比оваться с моим рассказом. Это было в духе Панды. — А где Оккоцу? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно. — Я думала, он тоже будет здесь. Панда переглянулся с Инумаки. Этот обмен взглядами не укрылся от меня — быстрый, почти незаметный, но я его заметила. — Ну, — протянул Панда, — он куда-то ушёл с Годжо. Их уже несколько часов нету. Я нахмурилась. Несколько часов? Что Годжо мог обсуждать с ним так долго? В голову лезли неприятные мысли. Может быть, из-за Рики? Может быть, его наказывают за то, что он выпустил её? Или... — Понятно, — сказала я, хотя ничего не было понятно. Панда снова переглянулся с Инумаки. Тот чуть заметно пожал плечами. — Ты переживаешь за него? — спросил Панда осторожно. Я фыркнула. — С чего ты взял? Просто любопытно. И вообще, я до сих пор не понимаю, почему этого новенького повесили на меня. Серьёзно. Он же путается под ногами, ничего не умеет. Только мешается. Я всю миссию его прикрывала. Панда приподнял бровь, но промолчал. Инумаки сделал глоток чая и посмотрел на меня поверх кружки. Я чувствовала их взгляды. Они знали. Знали, что я говорю не то, что думаю. Но я не могла остановиться. Я пыталась отгородиться — от этого чувства благодарности, смешанного с чем-то ещё. С тем, что я отказывалась признавать. Он спас меня. Он, новичок, который дрожал от каждого шороха. Он вызвал Рику — ради меня. И я не знала, что с этим делать. Как смотреть ему в глаза. Как благодарить. Я пыталась снова надеть маску холодности — ту самую, которая защищала меня все эти месяцы. Но сейчас она почему-то трещала по швам. — Может, Годжо решил, что я справлюсь? — продолжила я, размахивая палочками. — Но это не значит, что я должна нянчиться с ним. Он даже катану нормально держать не умеет. А я... я просто делала свою работу. — Туна-майо, — тихо сказал Инумаки, и в его голосе было что-то похожее на укоризну. — Что? — я повернулась к нему. — Ты не согласен? Он просто пожал плечами. Но его глаза — светлые, внимательные — смотрели на меня так, будто видели всё. Всю мою ложь. Всё моё притворство. — Он вытащил тебя оттуда, — напомнил Панда. — И детей. — Да, — я отвела взгляд. — Вытащил. Я замолчала. В горле вдруг пересохло. За окном шумел ветер, и ветки старого дуба царапали стекло. В столовой было тихо — только мерное гудение холодильника да тихое шипение пара из кружки. — Он справился, — сказала я наконец, не глядя на ребят. — Там, в школе. Он... справился. Но это не значит, что я... — О, вы говорите про этого неудачника? Я резко обернулась. Маки стояла у нашего стола, скрестив руки на груди. Её длинные зелёные волосы были собраны в небрежный хвост, который растрепался после тренировки. На щеке красовалась свежая царапина — видимо, опять сражалась с манекенами на пределе. Очки чуть съехали на нос, но она не поправляла их. Её глаза горели привычным огнём — тем самым, который всегда появлялся, когда она была готова к спору. — Серьёзно, что за клуб? — она плюхнулась на стул рядом со мной, даже не спрашивая разрешения. Стул скрипнул под ней, но выдержал. — Давайте обсудим Юту Оккоцу и его придурочное проклятие. Я как раз шла мимо и услышала знакомое имя. — О, смотрю, ты его правда невзлюбила, — сказала я, криво усмехнувшись. Маки фыркнула. — Не, я не говорю, что я его невзлюбила. Просто он меня раздражает. Серьёзно. Видела, какой он из себя жертву строит? «Ой, простите, я ничего не умею, я слабак, я бесполезен». — Она передразнила его интонацию, и это было так похоже на Оккоцу, что я чуть не поперхнулась чаем. — А теперь ещё и в героя играет. Небось, уже ходит, восхваляет себя. «Смотрите, я всех спас!» Тьфу. Панда и Инумаки переглянулись. Я заметила этот взгляд — быстрый, почти незаметный. Они явно не ожидали, что Маки будет так резка. Но я её понимала. Слишком хорошо. — Он не хвалится, — тихо сказала я. — Он, кажется, вообще думает, что всё испортил. — Ну и правильно думает! — Маки стукнула кулаком по столу, и кружки подпрыгнули. — Он выпустил Рику! Особый уровень! Прямо посреди миссии! Если бы не Годжо... — Если бы не Годжо, мы бы не выбрались, — перебила я. — И если бы не Оккоцу, тоже. Маки замолчала. Посмотрела на меня — пристально, оценивающе. Её глаза за очками сузились. Я выдержала её взгляд. — Ты его защищаешь? — спросила она. — Нет. Просто говорю, как было. — Ну-ну. Я снова уставилась в кружку. Чай остыл окончательно. За окном шумел ветер. Инумаки молчал, Панда постукивал лапой по столу — тихий, ритмичный звук, который почему-то успокаивал. Маки сидела, скрестив руки, и о чём-то думала. Я знала, что она не злая. Просто она, как и я, не умела выражать чувства. Мы обе предпочитали злость — она была проще. Она была щитом. — Он вытащил меня оттуда, — сказала я наконец. — И детей. Я не могу этого не признать. Но это не значит, что я... что я рада ему. Или что я его простила. Он всё ещё раздражает меня. Просто теперь... чуть меньше. Маки хмыкнула. Панда улыбнулся — мягко, понимающе. Инумаки тихо сказал: «Лосось». — Ладно, — Маки поднялась. — Пойду ещё потренируюсь. А то этот новичок, чего доброго, решит, что он круче меня. Она ушла, и за столом снова стало тихо. Я смотрела ей вслед и думала о том, что она, может быть, права. Может быть, Оккоцу действительно меня раздражает. Может быть, я действительно не рада ему. Но где-то глубоко внутри — в том месте, которое я прятала даже от самой себя, — я знала: то, что я чувствую, гораздо сложнее, чем просто раздражение. Гораздо сложнее, чем я готова признать. И однажды мне придётся с этим разобраться. ****************************************** ❗от лица Каюки❗ Я сидела на лавочке во дворе школы и смотрела в темноту. Ночь была тихой. Слишком тихой. Той самой тишиной, которая не успокаивает, а давит на уши, заставляя слышать собственное сердцебиение. Ветер стих, и даже вездесущие сверчки замолчали, как будто вся природа решила взять паузу. Только редкие фонари вдоль дорожки отбрасывали тусклый жёлтый свет на потрескавшийся асфальт. Было холодно — не по-осеннему, а как-то иначе. Холод шёл изнутри. Я не могла уснуть. Уже которую ночь. Каждый раз, закрывая глаза, я видела одно и то же: красные пульсирующие стены, чёрную заразу на ключице, бездонную пасть, которая готова была меня проглотить. А иногда — родителей. Их лица. Их голоса. Тот самый дом у реки, который мне никогда не забыть. Я просыпалась в холодном поту, с искрами на пальцах, и понимала: снова. Снова этот кошмар. Снова эта боль. Я сидела, сцепив руки в замок на коленях, и просто смотрела вперёд. Мысли крутились в голове, как заезженная пластинка. Вчерашний бой. Чудовище. Дети. Оккоцу. Его лицо, когда он склонился надо мной. Его дрожащие руки. Его голос: «Держись, пожалуйста, держись». И потом — больница. Белые стены. Запах антисептика. И этот взгляд. Взгляд Ириэ, когда она меняла повязку на плече. Жалостливый. Осторожный. Будто я была стеклянной. Будто могла рассыпаться от одного прикосновения. Я ненавидела этот взгляд. Ненавидела, когда меня жалели. Ненавидела быть слабой. — Чёрт возьми, — прошептала я в темноту. Вдруг — резкая боль в губе. Я поморщилась и поднесла пальцы к лицу. На кончиках остался тёплый, липкий след. Кровь. Чёрт. Я и забыла про эту рану — чудовище всё-таки задело меня там, наверху, когда я уклонялась от его лап. Мелкая царапина, не больше. Но она никак не заживала. Я прижала руку к губе, пытаясь остановить кровь, и тихо выругалась сквозь зубы. — Как ты себя чувствуешь? Я вздрогнула. Резко обернулась. Оккоцу стоял в нескольких шагах от лавочки, засунув руки в карманы. В темноте я едва могла разглядеть его лицо — только силуэт, подсвеченный тусклым фонарём, да знакомые очертания плеч. Он стоял неуверенно, как будто не знал, можно ли ему подходить ближе. Его тёмные волосы были растрёпаны, а толстовка — та самая белая, которую он, кажется, никогда не снимал, — была всё ещё в пятнах, которые не до конца отстирались. От него исходила та самая тёмная энергия, к которой я всё ещё не привыкла, — густая, тяжёлая, но теперь в ней было что-то ещё. Что-то... спокойное? Или, может быть, просто усталое. — Сойдёт, — ответила я, отводя взгляд. Он кивнул. Сделал шаг. Потом ещё один. Сел на противоположный край лавочки — на расстоянии, которое могло бы вместить ещё одного человека. Я чувствовала, как он нервничает. Его пальцы теребили край рукава — этот звук я узнала бы из тысячи. Его дыхание было неровным. Он не знал, куда деть руки. Он всегда был таким — странным, закомплексованным подростком. С такой силой, с таким проклятием за спиной, он вёл себя как обычный школьник, который боится, что его вызовут к доске. — Ты слишком быстро ушла из больницы, — сказал он наконец. Его голос был тихим, почти робким. — Я зашёл... буквально на пару минут отлучился. Пришёл — а тебя уже нет. Я пожала плечами. — Не видела смысла там оставаться. Ириэ сказала, что я в порядке. Просто нужно восстановить силы. А лежать и смотреть в потолок я могу и здесь. Он замолчал. Я снова прижала руку к губе — кровь всё ещё сочилась. Чёрт. — У тебя кровь, — заметил он. — Я знаю. — Может, нужно... — Пройдёт. Он снова замолчал. Тишина между нами была напряжённой, как натянутая струна. Я чувствовала, что он хочет что-то сказать, но не решается. И это раздражало. Всегда раздражало. — Но тебе вообще нормально? — спросил он наконец. — Ну, после того, что было... там. После всего. Я повернулась к нему. В тусклом свете фонаря его лицо было бледным, а под глазами залегли глубокие тени. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Может, так и было. — Нормально, — сказала я. — А что? Думаешь, я должна лежать и рыдать? — Нет, я не... — Я в порядке, Оккоцу. Правда. Просто... — я запнулась. — Просто слишком много мыслей. Он кивнул. И вдруг — впервые за весь разговор — посмотрел мне прямо в глаза. — Я тоже не могу уснуть, — сказал он. Его голос стал тише, глубже. — Всё вертится в голове. То, что случилось. То, что я сделал. То, что... — он осёкся. — И вообще, мне кажется, это место не для меня. Серьёзно. Я смотрю на вас — на тебя, на Маки, на Панду, — и понимаю, что вы все такие сильные. Вы знаете, что делать. Вы не боитесь. А я... я просто пустое место. Он замолчал. Его пальцы сжались в кулаки на коленях. Я видела, как побелели костяшки. Видела, как он борется с собой — хочет сказать что-то ещё, но не может. И что-то внутри меня дрогнуло. — Знаешь, в чём твоя проблема, Оккоцу? — сказала я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Он поднял голову. В его глазах был страх — тот самый, который я видела в первый день. Страх, что его сейчас ударят. Или прогонят. Или скажут что-то, после чего он больше не сможет здесь находиться. — Ты сам себя считаешь пустым местом, — продолжила я. — Ты ходишь, боишься, дрожишь, забиваешься в угол. И ждёшь, что кто-то придёт и скажет: «Эй, ты не такой, ты хороший». Но никто не придёт, Оккоцу. Никто не будет тебя спасать. Ты должен сам. Он молчал. Его глаза — тёмные, огромные — смотрели на меня, не отрываясь. — Если ты будешь так себя вести, — продолжила я, — тебя так и будут считать неудачником. Будут вытирать об тебя ноги. Будут смотреть, как на пустое место. И ты сам даёшь им этот повод. Своим страхом. Своей неуверенностью. Своими вечными извинениями. Я замолчала. Сердце колотилось где-то в горле. Я не планировала этого говорить. Слова вырвались сами — резкие, грубые, но честные. Может быть, слишком честные. Он опустил голову. Его плечи поникли. — Я знаю, — прошептал он. — Я всё знаю. Но я не могу по-другому. Я всегда был таким. Я не знаю, как быть сильным. Я не знаю, как... — Я тоже не знала, — перебила я. Он поднял глаза. — Когда я пришла сюда, — сказала я, — я тоже была сломленной. Я тоже боялась. Я никому не доверяла. Но я научилась. Потому что у меня не было выбора. Потому что если бы я осталась такой — слабой, испуганной, — я бы не выжила. И ты не выживешь, если не изменишься. Я встала. Ноги затекли от долгого сидения, но я не обратила внимания. — Ты не пустое место, Оккоцу, — сказала я, не оборачиваясь. — Ты просто ещё не понял, кто ты на самом деле. Но когда поймёшь — тогда и приходи. А пока... просто перестань себя жалеть. Я пошла прочь. Шаги были быстрыми, но внутри всё дрожало. Я не знала, зачем сказала ему это. Не знала, почему меня это вообще волновало. Может быть, потому что я видела в нём себя. Ту себя, какой была семь месяцев назад. Испуганную. Потерянную. Одинокую. И я знала: если ему никто не скажет правду, он так и останется стоять на месте. А он не заслуживал этого. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Он смотрел мне вслед — я знала это, даже не оборачиваясь. И где-то глубоко внутри я надеялась, что мои слова не сломают его, а заставят задуматься. Может быть, впервые в жизни. Потому что я не хотела, чтобы он был пустым местом. Я хотела, чтобы он стал кем-то. Кем-то, в кого можно поверить.