Между двух огней

❗от лица Каюки❗ Я шла по коридору, уткнувшись носом в книгу. Если честно, я даже не пыталась вчитываться — просто перелистывала страницы, делая вид, что меня интересует «Теоретическая основа взаимодействия проклятых энергий четвёртого порядка». Звучало как бред. Выглядело как бред. И, скорее всего, было бредом. Страницы были пыльными, пахли старой бумагой, и каждая из них была исписана мелким, убористым почерком, от которого начинало рябить в глазах. Я перевернула ещё одну — и поняла, что даже не помню, о чём читала минуту назад. Буквы расплывались, сливались в серую массу, и я щурилась, пытаясь сфокусироваться, но тщетно. В голове было пусто. Или, наоборот, слишком много мыслей — они крутились, как заезженная пластинка, и ни одна не хотела останавливаться. — Серьёзно, — сказала я, захлопывая книгу с глухим стуком. Звук эхом разнёсся по пустому коридору и затих где-то вдалеке. — Не понимаю, зачем Годжо эта хрень с теорией. У нас здесь практика. Мы сражаемся с проклятиями, а не с учебниками. Это просто трата времени. Бессмысленная. Тупое перелистывание страниц, которые никому не нужны. Маки шагала рядом, закинув тренировочную палку на плечо. Её длинные зелёные волосы, собранные в высокий хвост, раскачивались в такт шагам — мерно, как маятник. Несколько прядей выбились и падали на лицо, но она не поправляла их — то ли не замечала, то ли ей было плевать. На скуле всё ещё красовался синяк — багровый, с лиловыми краями, — вчерашний спарринг с Пандой, который она, конечно, выиграла, но не без потерь. Маки никогда не обращала внимания на такие мелочи. Она носила синяки, как другие носят украшения — с какой-то странной, почти боевой гордостью. На её губах играла та самая усмешка — широкая, чуть кривая, — которая всегда появлялась, когда она собиралась меня подколоть. — Ну, ты же знаешь Годжо. Ему плевать на всё. Ему лишь бы мы померли со скуки. Или чтобы у него было оправдание, когда мы провалим следующую миссию: «Я же давал вам теорию, вы просто не читали». А мы будем стоять с открытыми ртами и думать: «Какой же ты всё-таки...» — Как будто он сам её читал, — перебила я, поправляя лямку сумки на плече. — Он, наверное, даже не открывал эту книгу. Просто зашёл в библиотеку, ткнул пальцем в самую толстую и сказал: «Вот, учите». А сам пошёл есть сладкую вату. Или что он там ест. Может, моти. — Он даже не знает, как она называется, — подхватила Маки, и в её голосе послышался смех. — Просто нашёл самую пыльную и сказал: «Это точно полезно». А мы теперь мучайся. Серьёзно, я бы лучше ещё раз сразилась с той синей тварью, чем читала этот бред. Я невольно усмехнулась. В этом была вся суть Годжо — вечно создавать проблемы из ничего и делать вид, что так и надо. И при этом умудряться выглядеть гением. Как ему это удавалось — загадка. Мы свернули за угол, и Маки вдруг пихнула меня локтем в бок. Не сильно, но достаточно, чтобы я покачнулась и чуть не выронила книгу. Я едва успела подхватить её второй рукой. — Кстати, о скуке. Как там твой Оккоцу? Я почувствовала, как внутри что-то дёрнулось. Всего на секунду — маленький, почти незаметный толчок где-то под рёбрами. Как будто кто-то невидимый натянул струну и отпустил. Но Маки, конечно, заметила. Она всегда замечала. У неё был нюх на такие вещи. — Он не мой Оккоцу, — отрезала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но даже сама услышала в нём напряжение — лёгкое, почти неуловимое. — Сколько раз повторять? — Ну, ты так упорно его защищаешь. Работаешь с ним. Прикрываешь. Может, он всё-таки твой? — она покосилась на меня, и её ухмылка стала ещё шире. В её глазах заплясали весёлые искры. Она наслаждалась этим разговором. — Ты же сама говорила, что он тебя раздражает. Но знаешь, от ненависти до... — Я работаю с ним вынужденно, — перебила я. — Вынужденно. Это всё Годжо. Если бы не он, я бы вообще... Я замолчала, не закончив фразу. Потому что не знала, как её закончить. Если бы не Годжо — что? Я бы не пошла с ним на ту миссию? Не оказалась бы с ним в брюхе чудовища? Не видела бы, как он вызвал Рику, чтобы спасти нас? Не лежала бы потом в больнице, а он не сидел бы у моей постели, ожидая, когда я очнусь? Я узнала об этом позже — Ириэ рассказала, что он заходил несколько раз. Просто сидел и ждал. Ничего не просил. Ничего не говорил. — Ага, — Маки растянула слово, и я прямо чувствовала её ухмылку, даже не глядя. — Конечно. Вынужденно. Именно поэтому он сидел с тобой. Именно поэтому ты спрашивала, как он себя чувствует. Именно поэтому... — Я просто спросила. Один раз. — Три раза. — Два! — я резко повернулась к ней. Щёки вспыхнули — горячо, почти обжигающе. — И то потому, что он выглядел так, будто сейчас упадёт. — Ну да, ну да. — Она подняла руки в притворной капитуляции, но ухмылка никуда не делась. — Конечно. Два раза. И ты просто проходила мимо. — Именно. — Ага. И ты просто случайно оказалась рядом с его комнатой, когда он не мог уснуть. Ночью. Я открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что любые слова только ухудшат ситуацию. Маки была невыносима, когда чувствовала слабость. А я только что дала ей повод. Несколько поводов. — Заткнись, Маки. — Ладно, хотя я рада что он не только меня раздражает. — Она хлопнула меня по плещу — сильно, по-дружески, так, что я снова покачнулась. — Но ты бы видела своё лицо. Красное, как твои волосы. Честное слово, Хатори, ты такая предсказуемая. Я закатила глаза и снова уткнулась в книгу, хотя не прочитала ни строчки. Буквы всё так же расплывались перед глазами, но теперь к ним добавилось что-то ещё — какое-то смутное, неопределённое раздражение. На Маки. На себя. На Оккоцу. За то, что он вообще появился в этой школе и перевернул всё вверх дном. Мы прошли ещё немного, и вдруг я заметила движение впереди. Мои шаги замедлились сами собой. Ноги вдруг стали ватными, непослушными — я сама не поняла, почему. Сердце пропустило удар. А потом забилось быстрее — громко, оглушительно, отдаваясь в висках тяжёлыми, размеренными толчками. В горле пересохло — будто я не пила целый день. Ладони стали влажными, и я почувствовала, как книга в моих руках стала скользкой. Что за чёрт? Я сжала её крепче, до побелевших костяшек, но это не помогло. Внутри всё дрожало — мелкой, противной дрожью, которую я ненавидела. Оккоцу. Он выходил из кабинета Годжо. Это было заметно по тому, как он аккуратно прикрыл за собой дверь — ту самую, с табличкой «Учительская», за которой вечно творился какой-то непонятный хаос. Он замер на секунду, прижав бумаги к груди, и глубоко вздохнул — так, будто разговор с Годжо выжал из него все силы, выпил до дна, оставил пустую оболочку. Его плечи опустились, голова чуть запрокинулась, и он на мгновение прикрыл глаза — длинные ресницы легли тенями на бледные щёки. В этом жесте было столько усталости, что у меня внутри что-то сжалось. Интересно, о чём они говорили? Может, Годжо снова читал ему нотации о том, как «нужно больше верить в себя»? Или, наоборот, хвалил за ту миссию — за то, что он вызвал Рику и спас нас всех? С Годжо никогда нельзя было сказать наверняка. Он мог как вдохновить, так и уничтожить одной фразой, и делал это с одинаковой лёгкостью, с одинаковой небрежной улыбкой. Я смотрела на Юту — и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Тяжело. Болезненно. Это чувство было мне незнакомо — или, может быть, я просто отказывалась его узнавать. Оно было похоже на тревогу, смешанную с чем-то ещё — чем-то, чему я не хотела давать названия. После того ночного разговора на лавочке прошло уже несколько дней, но я так и не знала, что ему говорить при встрече. Каждый раз, когда я видела его в коридоре, я отводила взгляд. Каждый раз, когда он подходил ближе, я находила повод уйти. Я была груба с ним тогда. Слишком груба. Слова вырвались сами — резкие, злые, как пощёчина, — и я до сих пор помнила его лицо: бледное, осунувшееся, с этими вечно испуганными глазами, которые смотрели на меня так, будто я его предала. Он смотрел на меня так, будто каждое моё слово было ударом — и он принимал его, не пытаясь защититься, просто стоял и впитывал всю мою злость, как губка. Я сказала ему, что он должен измениться. Что он должен перестать быть тряпкой. Что он сам виноват в том, что над ним издеваются. Но, наверное, это было неправильно. Не так. Не теми словами. Я не умела говорить по-другому — вот в чём была проблема. Я вообще не умела быть... мягкой. Нежной. Такой, какой, наверное, должна была быть. И сейчас, глядя на него, я чувствовала укол совести — острый, неприятный, как заноза под кожей, которую невозможно вытащить. Он шёл по коридору — медленно, неуверенно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Его белая толстовка — та самая, которую он, кажется, никогда не снимал, — была слегка помята, а на рукаве темнело пятно от чая. Волосы растрёпаны, одна прядь прилипла ко лбу. И самое главное — он не смотрел перед собой. Его взгляд был прикован к полу, а мысли витали где-то далеко, в тех тёмных закоулках сознания, куда он никого не пускал. Он что-то обдумывал — может быть, разговор с Годжо, может быть, что-то ещё, — и совершенно не замечал, что происходит вокруг. Его пальцы рассеянно теребили край рукава, и я слышала этот тихий, почти неуловимый шорох ткани — звук, который я узнала бы из тысячи. Звук, который стал для меня чем-то привычным. Чем-то... родным? Я отогнала эту мысль. — О, смотри, — голос Маки вырвал меня из размышлений. Она пихнула меня локтем в бок — на этот раз сильнее, чем обычно, так, что я покачнулась. — Твой Оккоцу. Интересно, что он делал у Годжо? Может, тот ему опять лекцию читал про «великую силу внутри тебя»? Или, наоборот, рассказывал, как правильно держать катану? — Не знаю, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но даже сама услышала в нём напряжение — лёгкую, почти неуловимую дрожь. — И мне неинтересно. — Ага, конечно. Поэтому ты уже битых две минуты на него пялишься. У тебя взгляд такой, будто ты сейчас дыру в его спине прожжёшь. Честное слово, Хатори, я тебя такой никогда не видела. Ты смотришь на него, как кошка на мышь. Я резко повернулась к ней. Щёки вспыхнули — горячо, почти обжигающе, и я почувствовала, как кровь прилила к лицу. — Я не пялюсь. — Ну да, ну да. А я не Маки. — Она ухмыльнулась ещё шире, и её зелёные глаза блеснули в полумраке коридора. — Кстати, ты заметила, что он до сих пор носит эту дурацкую белую толстовку? Её уже, наверное, пора стирать. Или сжигать. Может, подарить ему что-то новое? От тебя, например. — Маки... — Молчу, молчу. Просто интересно: он вообще знает, что в школе есть другие цвета? Или это его броня? Белый цвет чистоты? Символ невинности? Я не успела ответить — потому что в этот момент всё и произошло. Входная дверь школы распахнулась. Не от ветра — кто-то толкнул её с той стороны, всем весом, и в проёме возникла фигура. Высокая. Тёмная. Заслоняющая свет, словно сама тьма обрела плоть и решила войти в эти стены. Юта, всё так же глядя в пол и погружённый в свои мысли, не заметил, не услышал, не почувствовал. Он просто шёл вперёд — слепо, бездумно, — и буквально влетел в человека, который заходил в школу. Плечо ударилось о плечо с глухим, тошнотворным стуком, который эхом разнёсся по пустому коридору. Юта пошатнулся, потерял равновесие и отлетел на пару шагов назад, врезавшись спиной в стену с такой силой, что я услышала, как воздух вырвался из его лёгких. Бумаги выскользнули из его дрожащих пальцев и веером разлетелись по полу — белые прямоугольники на тёмном дереве, словно обрывки чьей-то растоптанной надежды. Он замер, прижавшись к стене, и его глаза — тёмные, огромные, полные боли и растерянности — расширились. Он выглядел как загнанный зверь. Как человек, который только что получил удар — и ждёт следующего. Но хуже всего было то, что человек, в которого он врезался, держал в руке стаканчик с горячим кофе. От удара стаканчик вылетел из его пальцев, перевернулся в воздухе, и тёмная жидкость выплеснулась прямо на школьную форму вошедшего — на белую рубашку, под темной кофтой , которая была немного расстёгнута,на брюки. Горячие капли попали на кожу, и он дёрнулся — резко, болезненно. Его челюсть сжалась, и на скулах заиграли желваки. В воздухе повис запах кофе — горький, резкий, смешанный с чем-то ещё. С напряжением. С угрозой. Мир будто замер. Я перестала дышать. Воздух вокруг стал плотным, как перед грозой, и я почувствовала, как мои мышцы напряглись, готовые к чему-то — к чему, я ещё не знала. А потом человек поднял голову — и я увидела его лицо. Платиновые волосы, густые и растрёпанные, взъерошены после улицы. Отдельные пряди спадали на лицо, прикрывая часть лба и бровей, и в тусклом свете коридорных ламп они отливали холодным серебром, словно иней на мёртвой траве. Серые, усталые глаза с тяжёлыми, опущенными веками и тёмными тенями под ними — глаза человека, который видел слишком много или не спал слишком долго, глаза, в которых застыла вечная, неизбывная мрачность. Пирсинг в нижней губе — тонкое металлическое кольцо, блеснувшее в свете ламп, как холодная звезда. Татуировка бабочки на шее, расправившая чёрные крылья, выглядывала из-под воротника — та самая, которую я когда-то касалась кончиками пальцев, когда мы ещё... Я отогнала воспоминание. Не сейчас. Не здесь. Одет в стандартную форму магического колледжа — тёмную куртку-гакуран с высоким воротником и золочёными пуговицами, которая была расстёгнута, открывая белую рубашку. Но рубашка уже не была белой — кофе расплывался по ней уродливыми коричневыми пятнами. Галстук, идеально завязанный, тоже был испорчен. Весь его облик — мрачный, холодный, словно высеченный из камня — давил на окружающих, заставлял воздух вокруг него становиться плотнее, тяжелее. Рэн. Моё сердце пропустило ещё один удар. Но теперь — по другой причине. Внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Нет. Только не он. Только не сейчас. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу — не от смущения, а от злости. От старой, застарелой злости, которую я так долго пыталась похоронить. От воспоминаний, которые я надеялась забыть, запереть в самом дальнем углу сознания и никогда не доставать. Но вот он — стоит передо мной, живой, настоящий, и все эти воспоминания хлынули обратно, как вода из прорванной плотины. Рэн медленно опустил взгляд на свою испорченную форму. На пятна, расползающиеся по белой ткани, словно грязные кляксы на чистом листе. На пустой стаканчик, валяющийся на полу — жалкий, раздавленный. А потом поднял глаза на Юту. В его серых глазах — усталых, с тяжёлыми веками — появилось что-то опасное. Ледяное. Острое. То, что я слишком хорошо знала. То, от чего когда-то хотелось бежать без оглядки. Тьма, что жила внутри него, выползла наружу, и я видела её — в каждой чёрточке его лица, в каждом напряжённом мускуле. — Господи, чувак... — Его голос был тихим, но в нём была сталь. Ледяная. Безжалостная. Слова падали, как приговор. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? Юта замер, прижавшись к стене. Его лицо побелело — если это вообще было возможно. Он выглядел как загнанный зверь, который знает, что сейчас его ударят, и не может ничего сделать. Его тёмные глаза расширились, и в них плескался такой страх, что у меня перехватило дыхание. Страх — животный, первобытный, всепоглощающий. Я видела, как дрожат его пальцы, прижатые к стене. Видела, как его грудь вздымается и опускается — слишком быстро, слишком неровно. — Извини... я просто... я не заметил... я не хотел... извини... — Не заметил? — Рэн шагнул ближе, и этот шаг был похож на движение хищника — плавное, выверенное, смертоносное. — Ты испортил мою форму. Ты облил меня кофе. Ты даже идти нормально не можешь. Для чего тебе вообще даны глаза? Чтобы в стену врезаться? — Извини... я правда... я... — Ой, да ладно тебе, Рэн, — из-за спины Рэна вынырнул Райдэн. Он был одет в ту же форму магического колледжа, но на нём она сидела совершенно иначе: рубашка расстёгнута, галстук болтался лимонным пятном на шее, куртка накинута на плечи небрежно, словно он только что с тренировки. Его рыжие волосы, густые и растрёпанные, торчали во все стороны, а на лице сияла вечная дерзкая ухмылка — широкая, почти до ушей. — Чего ты сразу на парня наезжаешь? Он же не специально. Правда, чувак? Юта кивнул — быстро, дёргано, как болванчик, как сломанная игрушка. — Да, я... я правда не хотел... — Воу, — Райдэн поднял брови, разглядывая Юту с откровенным любопытством. — А ты, я смотрю, совсем новенький. Даже ходить нормально не умеешь. Ну ничего, привыкнешь. Здесь все через это проходят. Ну, или не все. Некоторые просто уходят. Мика выступила из-за спины Кэнты — бесшумно, как кошка, словно сама темнота коридора породила её. Её форма сидела идеально: юбка до колен, тёмная куртка застёгнута на все пуговицы, белая рубашка под ней — безупречно чистая. Единственное, что выделялось, — это заколка в виде звезды в фиолетовых волосах и тонкие браслеты на запястьях, которые тихо звякнули, когда она поднесла руку к лицу. Её длинные фиолетовые волосы струились за спиной, а чёлка была идеально ровно подстрижена над бровями. Фиолетовые глаза — большие, миндалевидные — окинули Юту оценивающим взглядом. Холодным. Расчётливым. В них не было ни капли сочувствия — только интерес, как у учёного, разглядывающего подопытного. — Серьёзно, Рэн, не будь таким грубым. Ты напал на бедного мальчика. Он вон какой хрупкий. Так и сознание потеряет. Смотри, как дрожит. Она тихо рассмеялась — мелодично, почти нежно. И от этого смеха у меня по спине пробежал холодок. Ледяной. Мертвенный. Смех, в котором не было ничего живого. Кэнта вошёл последним — молчаливая тень, скользнувшая в дверной проём, словно призрак. Его форма была такой же, как у всех, но сидела на нём иначе: строго, мрачно, словно он был не студентом, а солдатом на параде смерти. Куртка застёгнута до самого верха, галстук затянут туго, ни единой складки. Высокий, худощавый, с чёрными как смоль взъерошенными волосами, которые небрежно спадали на лицо. Его узкие голубоватые глаза смотрели куда-то в стену, мимо Юты. Пирсинг-кольцо в носу, красная татуировка на шее — перекрещенные линии, похожие на стилизованный иероглиф. Он просто стоял. Не двигался. Не говорил. И его молчание было громче любых слов. Он был как бездна — холодная, равнодушная, бесконечная. Как сама смерть, застывшая в человеческом облике. — Мне не до вас, — отрезал Рэн, и его голос прозвучал как удар хлыста в мёртвой тишине. — Просто всякие идиоты не смотрят, куда идут. Это раздражает. Серьёзно, сколько можно? Юта снова заговорил — его голос дрожал, как последний осенний лист на ветру, готовый вот-вот сорваться: — Серьёзно, прости... я правда... я не хотел... я, наверное, я лучше пойду... Он уже начал отступать, уже попытался проскользнуть мимо них, раствориться в тенях коридора, стать невидимым — но Райдэн вдруг прищурился. Его карие глаза с золотистым отливом впились в Юту, как будто он только что разглядел что-то знакомое в его лице. — Подожди-ка... — протянул он, и его ухмылка стала шире, наглее. — Так это же ты. Юта Оккоцу, да? Тот самый? С особым уровнем? Рэн замер. Его спина напряглась — я видела, как под тканью куртки заиграли мышцы. Он медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на Юту по-настоящему — впервые за весь разговор. В воздухе повисло напряжение — густое, мрачное, как грозовое небо перед бурей, когда молния уже готова ударить. — Оккоцу? — переспросил он, и его голос стал тише, но в нём появилась та самая опасная сталь. — Серьёзно? Тот самый сопляк, о котором все говорят? Тот, кого нянчит Годжо? — Ну да, — Райдэн хмыкнул, явно наслаждаясь моментом. — Наш местный герой. Тот, кто вытащил детей из брюха синей твари. И, кажется, ту девушку — Хатори, да? Она же была с тобой на миссии. Говорят, ты её на руках вынес. Прям герой-спаситель. Романтика, да? Рэн выпрямился. Его плечи расправились. Он смотрел на Юту теперь совсем по-другому — с новой порцией злости, с холодной, обжигающей ненавистью. Его серые глаза потемнели, стали почти чёрными — как омут, в котором можно утонуть. Я знала этот взгляд. Слишком хорошо знала. Он смотрел на Юту так же, как когда-то смотрел на меня, когда я сказала, что ухожу. Когда я разбила его гордость. Когда я выбрала свободу вместо него. — О, неужели? — протянул Рэн, и его голос сочился ядом, капал с каждого слова. — Ты у нас маг особого уровня? Спасаешь детей, спасаешь девушек, выносишь их на руках. Прямо герой. Прямо рыцарь в сияющих доспехах. — Он сделал паузу, и тишина в коридоре стала оглушительной, давящей. — Вот только на деле — посмотри на себя. Ты даже на ногах устоять не можешь. Даже ходить — и то проблема. Какой из тебя герой? Ты — пустое место. Оболочка. Вся твоя сила — это Рика. А без неё ты никто. Просто никто. Юта замер. Его лицо побелело — если это вообще было возможно, если можно было стать ещё бледнее. Я видела, как дрогнули его губы — он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле, как кости. Как его пальцы, прижатые к стене, побелели от напряжения. Он просто стоял и молчал. И это молчание было громче любого крика. Тяжелее любой боли. Оно заполнило весь коридор, пропитало воздух, осело на стенах чёрным налётом. Маки присвистнула рядом со мной — тихо, но я услышала. — Воу. Смотри-ка. Твой сексуальный бывший познакомился с Оккоцу. И, кажется, он в ярости. Особенно после того, как услышал, что Оккоцу тебя на руках вынес. Ой, чую, будет драма. Я резко повернулась к ней. Мои глаза вспыхнули. — Заткнись, Маки. Просто заткнись. — Ой, да ладно, что сразу не так-то? Я просто констатирую факты. Ты же сама видишь — он сейчас лопнет от злости. Я не ответила. Потому что впереди происходило то, от чего у меня сжимались кулаки. Ногти впились в ладони — сильно, до боли, — но я не замечала. Я смотрела на Рэна и чувствовала, как внутри поднимается волна. Горячая. Тёмная. Знакомая. Я думала, что избавилась от этого чувства. Думала, что время всё стёрло, похоронило под слоем тренировок, миссий и боёв. Но нет. Оно всё ещё было там — застарелая смесь злости и боли. Оно ждало. И сейчас, глядя на Рэна, я чувствовала, как оно поднимается из глубины, как оно заполняет меня до краёв. ******************************************** ❗от лица Каюки❗ Мои ноги сами понесли меня вперёд. Я не думала — просто шла. Каждый шаг отдавался эхом в пустом коридоре, и я видела, как лица поворачиваются ко мне. Райдэн перестал ухмыляться, его карие глаза расширились от удивления. Мика приподняла бровь — тонкую, изящную, — и в её фиолетовых глазах мелькнуло любопытство, смешанное с предвкушением. Кэнта медленно, очень медленно перевёл взгляд от стены на меня — его голубоватые глаза, обычно смотревшие сквозь людей, впервые задержались на ком-то. А Рэн... Рэн смотрел на меня так, будто не ожидал увидеть. Будто я была призраком, который внезапно обрёл плоть. На его бледном, почти фарфоровом лице мелькнула тень — всего на секунду, едва уловимая, — а потом исчезла, сменившись привычной маской холодного презрения. Но я видела. Видела, как дрогнули его губы. Как напряглись плечи. Как пальцы, засунутые в карманы, сжались в кулаки. Я остановилась в метре от него. Мои глаза встретились с его серыми — холодными, мрачными, как грозовое небо. И я не отвела взгляд. Не в этот раз. — Эй! — мой голос прозвучал громче, чем я ожидала. Он разнёсся по коридору, отразился от стен, и я почувствовала, как стоящие поодаль ученики замерли. Их шёпот стих. Их взгляды приковались к нам. — По-моему, я думала, что ты стал хоть взрослее. Хотя... — я сделала паузу, чувствуя, как внутри закипает ярость — горячая, обжигающая, знакомая, — ведь это всё, что ты можешь? Глумиться над теми, кто слабее? Очень предсказуемо и оригинально, Рэн. Прямо в твоём тупом стиле. Его глаза вспыхнули. Загорелись тем самым огнём — тёмным, опасным, — который я слишком хорошо знала. Который когда-то пугал меня. Который когда-то... Но он быстро взял себя в руки. Одернул. Подавил. Его лицо снова стало непроницаемым, как маска — идеально отполированная, без единой трещины. Только желваки на скулах выдавали напряжение. Только побелевшие костяшки пальцев, которые он так старательно прятал. — Каюки... — протянул он, и моё имя в его устах прозвучало нарочито лениво. Слишком равнодушно. Слишком... наигранно. Он растягивал слоги, как будто пробовал их на вкус. — И ты тут. Какая неожиданность. Всё так же возишься с неудачниками? Он даже не смотрел на меня по-настоящему — скользнул взглядом, как по пустому месту. Как по стене. Как по пыли на полу. Но я видела: его глаза выдают его. Они горели. Горели яростью — не холодной, а обжигающей. Он был в бешенстве. В абсолютном, неконтролируемом бешенстве. Просто не хотел этого показывать. Он всегда был мастером скрывать свои чувства. Но не от меня. Никогда не от меня. Мика тихо рассмеялась — всё тем же мелодичным, ледяным смехом, от которого у меня мурашки бежали по спине. — У тебя определённо есть вкус на неудачников. Слабые, жалкие, ни на что не годные. Сначала Маки и её компашка — бездарные маги без капли таланта. А теперь этот Оккоцу — ходячее проклятье.Серьёзно, Каюки, может, тебе стоит пересмотреть свой круг общения? Или тебе просто нравится чувствовать себя сильной на фоне всякого сброда? — Заткнись, Мика, — отрезала я, даже не глядя на неё. Мой взгляд был прикован к Рэну. — Тебя никто не спрашивал. Ты вообще здесь для мебели. Мика прикрыла рот ладошкой, изображая оскорблённую невинность, но её глаза смеялись. Она наслаждалась этим. Всегда наслаждалась чужой болью. Рэн шагнул ближе. Всего на полшага, но этого хватило, чтобы я почувствовала исходящий от него холод. Его мрачная аура давила, заставляла воздух становиться плотнее, тяжелее. Он возвышался надо мной — высокий, тёмный, словно сама тьма обрела плоть, — и я видела, как в его серых глазах пляшут тени. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде было что-то хищное. Что-то, что когда-то привлекло меня. А теперь — отталкивало. — Ты всегда защищаешь слабаков, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём была сталь. Каждое слово — как удар ножа. — Помнишь, как ты защищала меня когда-то? Говорила, что я могу быть лучше. Что я должен быть лучше. — Он усмехнулся — резко, зло, — и в этой усмешке было что-то тёмное, больное. Что-то, что он прятал глубоко внутри. — А теперь ты здесь, стоишь передо мной, защищая этого... это ничтожество. Который даже дверь открыть не может. Который даже на ногах устоять не может. Ты серьёзно? Ты настолько опустилась? Променяла меня на ЭТО? Он говорил с презрением, почти с отвращением. Его голос сочился ядом. Но я видела: его глаза выдают его. Они горели. Горели яростью — не холодной, а обжигающей, всепоглощающей. Он был в бешенстве. В таком бешенстве, что с трудом сдерживался, чтобы не сорваться на крик. Его пальцы дрожали. Его плечи напряглись. Он был как натянутая струна — ещё немного, и лопнет. — Я не защищала тебя, Рэн, — сказала я, и мой голос был холодным, но внутри всё кипело. — Я пыталась тебе помочь тогда. Потому что думала, что ты не безнадёжен. Но знаешь что? Я ошиблась. Ты не изменился. Ты всё тот же — мстительный, злой, мелочный. Ты не стал лучше. Ты просто стал ещё хуже. Его глаза потемнели. Я попала в цель — в самое больное место. Он шагнул ещё ближе, и теперь между нами почти не осталось расстояния. Я чувствовала жар его тела. Видела каждую чёрточку его лица — искажённого злостью. Его челюсть сжалась, и на скулах заиграли желваки. Его дыхание стало тяжелее, рваным. Я видела, как внутри него закипает ярость — та самая, которую он всегда прятал за маской холодного спокойствия. Но сейчас маска трещала по швам. Сейчас он был настоящим. — Ты... — его голос сорвался на полуслове. Он схватил меня — резко, грубо, с нечеловеческой силой, — и с размаху впечатал в стену. Удар выбил воздух из лёгких. Затылок ударился о холодный камень, и перед глазами вспыхнули белые искры — яркие, болезненные, как маленькие молнии. Я почувствовала острую боль в плечах — его пальцы впились в кожу с такой силой, что наверняка останутся синяки. Глубокие, тёмные, как напоминание. На секунду мир закружился, потерял очертания, а в ушах зазвенело. Когда зрение прояснилось, я увидела его. Рэн навис надо мной, прижав к стене всем своим весом. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание — горячее, рваное, пахнущее кофе и яростью. Его серые глаза — сейчас почти чёрные, как бездна — впились в мои, и в них бушевала буря. Настоящая, неконтролируемая, всепоглощающая. Он дрожал. Всем телом. От злости. От боли. От старой, застарелой обиды, которую так и не смог отпустить. — Ты бесишь меня, — процедил он сквозь зубы, и его голос был низким, рычащим, почти животным. Каждое слово сочилось ядом. — Ты всегда меня бесила. Всегда. Приходишь, начинаешь говорить, смотришь на меня этим своим взглядом — будто ты лучше, будто ты выше, будто ты всё знаешь. Но ты ничего не знаешь, Каюки. Ничего. Ты просто... ты просто идиотка. Которая вечно лезет не в своё дело. Которая вечно пытается кого-то спасать. Которая думает, что может изменить мир. Но ты не можешь. Ты не можешь изменить никого. Ни меня. Ни его. Никого. Я не отвела взгляд. Моё сердце колотилось где-то в горле — быстро, оглушительно, — но я не показала страха. Не перед ним. Никогда перед ним. Вместо этого я заставила себя говорить ровно, спокойно, почти лениво. Так, как говорят с безнадёжными. — Ну давай. Что ты сделаешь? Ударишь меня? Давай. Покажи всем, какой ты у нас сильный. Покажи, что ты можешь. Ты же этого хочешь? Хочешь доказать, что ты не слабак? Что ты не пустое место? Ну так докажи. Ударь. Я жду. Его глаза расширились. На долю секунды в них мелькнуло что-то — неуверенность? боль? — но тут же исчезло, сменившись новой волной ярости. Его пальцы на моих плечах сжались ещё сильнее, и я почувствовала, как ногти впиваются в кожу даже сквозь ткань формы. Он тяжело дышал, и его грудь вздымалась и опускалась, как будто он пробежал несколько километров. Он был на грани. На самом краю. И я видела это. — Ты не понимаешь... — прошептал он, и в его голосе было что-то, чего я никогда раньше не слышала. Что-то, похожее на... отчаяние? Нет. Он не мог. Он не позволял себе. — Чего? — я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Чего я не понимала, Рэн? — Ничего, — он горько усмехнулся, и усмешка эта была полна боли. — Ничего ты не понимала. Ты думала, что я просто злой. Что я просто жестокий. Что я получаю удовольствие от чужой боли. Но ты никогда не спрашивала, почему. Никогда не пыталась понять. Ты просто... ты просто решила, что я безнадёжен. И ушла. Даже не обернулась. Даже не попрощалась по-настоящему. Я молчала. Его слова падали на меня, как камни. Тяжёлые. Острые. И я не знала, что ответить. Потому что, может быть, он был прав. Может быть, я действительно не пыталась понять. Может быть, я просто ушла, потому что так было проще. Потому что оставаться было слишком больно. — Ты всегда пыталась меня изменить, — продолжил он, и его голос стал тише, но в нём всё ещё была горечь. — Сделать меня «лучше». Сделать меня «добрее». Но я не такой. Я никогда не был таким. И ты не смогла с этим смириться. Ты просто... ты просто хотела, чтобы я стал кем-то другим. Кем-то, кто будет тебе удобен. Кем-то, кого ты сможешь... принять. — Это не так, — прошептала я. — Нет? — он горько усмехнулся. — Тогда почему ты здесь? Почему ты защищаешь его? — он кивнул в сторону Юты, который всё так же стоял у стены, бледный, дрожащий, беспомощный. — Потому что он удобный? Потому что он слабый и ты можешь лепить из него что хочешь? Как лепила из меня? Как лепишь из всех? — Заткнись, — мой голос дрогнул. — Правда глаза режет? — он наклонился ещё ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке — горячее, обжигающее. — Ты никогда не любила меня, Каюки. Ты любила идею меня. Идею того, кем я мог бы стать. А когда я не оправдал твоих ожиданий — ты просто ушла. Как ты уйдёшь от него. Рано или поздно. Потому что ты не умеешь по-другому. Потому что тебе проще уйти, чем остаться и бороться. Я смотрела на него. На его искажённое злостью лицо. На его дрожащие губы. На его глаза, в которых бушевала буря — тёмная, всепоглощающая, бесконечная. И где-то в глубине этой бури я увидела что-то ещё. Что-то, что он прятал так глубоко, что почти забыл об этом. Боль. Старую, застарелую, которую он таскал за собой, как якорь. Как цепи. Как проклятие, от которого не мог избавиться. — Рэн, — тихо позвал Райдэн. Его голос был неожиданно серьёзным. Он переглянулся с Микой, и та чуть заметно кивнула. — Пошли отсюда. Хватит. Что ты взял с этих... с этих неудачников? Они того не стоят. Пусть возятся в своём болоте. А ты выше этого. Ты всегда был выше. Рэн не шевельнулся. Его пальцы всё ещё сжимали мои плечи. Его глаза всё ещё впивались в мои. Я видела, как он борется с собой. Как внутри него что-то ломается. Как маска, которую он носил годами, даёт трещины. А потом — медленно, очень медленно — он разжал пальцы. Отступил на шаг. Его лицо снова стало непроницаемым. Он поправил рукав куртки — спокойно, даже лениво. Как будто ничего не произошло. Как будто он не прижимал меня к стене секунду назад. Как будто ему всё равно. — Ты прав, — сказал он, глядя на Райдэна, но обращаясь ко мне. Его голос был ровным. Слишком ровным. — Они того не стоят. Пойдём. Он развернулся и пошёл прочь. Его спина была прямой. Походка — уверенной. Он не обернулся. Ни разу. За ним, как тени, потянулись остальные. Райдэн бросил на меня короткий взгляд — в его карих глазах не было привычного веселья, только что-то похожее на усталость. Мика прикрыла рот ладошкой, но на этот раз молчала. Кэнта даже не обернулся — его голубоватые глаза снова смотрели куда-то в стену, сквозь всех. Их шаги стихли. Коридор опустел. Остались только я, Маки и Юта. И тишина. Гулкая, звонкая, тяжёлая. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле — быстро, неровно, оглушительно. Мои руки дрожали. На плечах, там, где его пальцы впивались в кожу, пульсировала боль. Но я не упала. Я не могла. ******************************************* ❗от лица автора❗ Вечер опустился на тренировочную площадку мягко, как одеяло. Солнце уже наполовину скрылось за кронами деревьев, окрашивая небо в оттенки оранжевого и розового. Воздух был прохладным, но от разгорячённых тел поднимался пар. Пять фигур двигались по беговой дорожке — не быстро, не медленно, в том самом темпе, который называют «убийственным» только те, кто никогда не бегал тридцать кругов подряд. Всё началось с того, что Годжо явился на тренировку с фирменной улыбкой и заявил, что сегодня они будут «укреплять выносливость». — Тридцать кругов, — объявил он так, будто речь шла о прогулке в парке. — Разминочка. Ничего особенного. Потом перейдём к чему-нибудь повеселее. Может, спарринг. Может, ещё что. Я ещё не придумал. — Тридцать кругов — это не разминка, — мрачно заметила Каюки, разминая плечи. — Это садизм. Настоящий, чистокровный садизм. — Садизм — это когда я заставляю вас бегать шестьдесят кругов, — поправил он. — А это просто лёгкая физическая нагрузка. Ну, или проверка на прочность. Кто сдастся первым — будет мыть полы в столовой целый месяц. Вручную. Без магии. Ведро, тряпка, колени. Очень унизительно. И они побежали. Первые круги дались относительно легко. Мышцы разогрелись, дыхание выровнялось, и каждый держал свой темп. Маки, как всегда, бежала впереди — её зелёный хвост, собранный высоко на затылке, раскачивался в такт шагам, как маятник. Она двигалась с той особой, хищной грацией, которая была свойственна только ей — словно не бежала, а охотилась. Её дыхание было ровным, размеренным, и даже после десятого круга она не сбавила темпа. Маки Дзенин никогда не сдавалась первой. Никогда. Панда держался сразу за ней. Его огромные лапы мерно ударяли по земле, оставляя глубокие следы на мягком грунте. Он бежал тяжело, но мощно — как машина, которая не знает усталости. Его чёрно-белая шерсть блестела от пота, а из пасти вырывался густой пар. Инумаки бежал рядом с Пандой — его темп был ровным, почти механическим. Шарф, как всегда, закрывал пол-лица, но по глазам было видно: он тоже на пределе. В отличие от остальных, он никогда не жаловался вслух — просто бежал, стиснув зубы, и только иногда тихо произносил «лосось», что в зависимости от интонации могло означать всё что угодно — от «я устал» до «я сейчас умру». Каюки держалась в середине. Её красные волосы, собранные в небрежный хвост, раскачивались в такт шагам, а на лице застыло выражение мрачной решимости. Она не собиралась сдаваться. Ни за что. Но с каждым кругом её дыхание становилось всё тяжелее, а ноги — всё более ватными. А позади всех плёлся Юта. Его белая толстовка промокла от пота и теперь облепила тело, волосы прилипли ко лбу, а дыхание было таким громким, что его, наверное, было слышно даже на другом конце площадки. Он спотыкался, но бежал. Не сдавался. И это, наверное, было единственным, что не давало Каюки остановиться — если уж он не сдаётся, то она тем более не имеет права. Годжо продержался на трибуне примерно полчаса. Он сидел, закинув ногу на ногу, и комментировал их бег с таким видом, будто смотрел спортивный матч. Но постепенно его комментарии становились всё короче, зевки — всё чаще, а взгляд — всё более рассеянным. Наконец он поднялся, потянулся — театрально, с хрустом, — и объявил: — Всё. Я устал. Наблюдать за вами — это отдельный вид пытки. Вы бегаете, как беременные черепахи. Никакой динамики. Никакой драмы. Мне скучно. Пойду-ка я за мороженым. Или за пончиками. Или за тем и другим. А вы продолжайте. Тридцать кругов. Я считаю. И помните про полы в столовой — они всё ещё ждут своего героя. И ушёл, засунув руки в карманы и насвистывая дурацкую мелодию из рекламы собачьего корма. Он не вернулся. Прошёл час. Может, больше. Солнце уже почти село, и площадку освещали только тусклые фонари, отбрасывающие длинные, дрожащие тени. Они всё бежали. Тридцать кругов? Нет. Они пробежали, может, пятнадцать. Может, даже четырнадцать — никто уже не считал. Сил хватало только на то, чтобы переставлять ноги и дышать. Маки всё ещё держалась впереди, но даже она начала сдавать — её темп упал, а дыхание стало тяжелее. Панда бежал за ней, но уже не так мощно — его лапы шаркали по земле, а из груди вырывался хрип. Инумаки, кажется, вообще перешёл на какой-то медитативный режим — его глаза были полузакрыты, и он бежал, как сомнамбула. Каюки держалась из последних сил — её лёгкие горели, ноги подкашивались, но она не останавливалась. А Юта... Юта просто бежал. Спотыкался, хватал ртом воздух, но бежал. Динамики на столбах ожили с характерным шипением. Голос Годжо — бодрый, довольный, с явным привкусом чего-то сладкого во рту — разнёсся по всей площадке. — Так-так-так! Вы ещё бегаете? Я думал, вы уже разошлись! А вы, оказывается, упорные! Или просто забыли, что я ушёл? В любом случае — очень впечатляет! Сколько вы там уже? Десять кругов? Двенадцать? Я честно не считал. Но вы молодцы. — Ты сказал — тридцать! — крикнула Каюки, даже не сбавляя темпа. — Мы не пробежали тридцать! Мы даже до двадцати не дошли! — Я знаю! Я просто смотрю! Отсюда, из учительской! У меня тут камеры! И пончики! И мороженое! Шоколадное, с орехами. Очень вкусно, кстати. — Ты издеваешься?! — Немного. Но вы молодцы. Продолжайте. Это полезно для души. И для тела. И для моего чувства юмора. Кстати, полы в столовой всё ещё ждут. Кто там у нас последний? Оккоцу, кажется? Оккоцу, поднажми! Юта, услышав своё имя, попытался ускориться. Получилось не очень. Он споткнулся, чуть не упал, но каким-то чудом удержался на ногах. — Я... я не... — выдохнул он. — Я не последний... я просто... экономлю силы... — Экономия сил — это когда ты бежишь медленно, но уверенно! — радостно сообщил Годжо. — А ты просто медленно! Разница колоссальная! Каюки сжала кулаки. Голубые искры пробежали по костяшкам — маленькие, злые, как рассерженные светлячки. Они заплясали, зашипели, но она заставила себя продолжить бег. Убить Годжо она всегда успеет. Может быть, даже сегодня. Может быть, прямо сейчас, если он ещё раз откроет свой рот. — Кстати, Каюки! — ожил динамик, будто прочитав её мысли. Голос Годжо звучал так, будто он говорил с набитым ртом. — Ты там не злись! Это вредно для здоровья! И для моей безопасности! Я же за вас переживаю! Как учитель! Как наставник! Как человек, который желает вам только добра! — Ты не наставник, — процедила она сквозь зубы, не сбавляя темпа. Её голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Ты ходячее недоразумение. Ты даже не с нами. Ты сидишь в учительской и жрёшь пончики. — Самое красивое недоразумение в мире! И самое гениальное! Ладно, я пошёл за второй порцией мороженого. А вы бегайте. Тридцать кругов. Я считаю. Или не считаю. В общем, бегайте. Развивайте выносливость. И характер. Особенно ты, Каюки. У тебя с характером проблемы. Динамик щёлкнул и замолчал. Каюки сжала кулаки ещё сильнее — искры заплясали с удвоенной силой, — но продолжила бег. Они бежали дальше. Пятнадцать кругов остались позади, шестнадцатый подходил к концу. Точнее, никто уже не считал круги — они просто бежали, механически переставляя ноги, потому что остановиться значило признать поражение. А признавать поражение никто не хотел. Каюки чувствовала, как её лёгкие горят. Каждый вдох давался с трудом — воздух был холодным, почти ледяным, и он обжигал горло. Каждый выдох был хриплым, с присвистом. Ноги стали ватными, непослушными, и она понимала, что долго не продержится. Мышцы ныли. В боку кололо. Перед глазами плыли тёмные пятна. Нужно было перевести дыхание. Хотя бы на минуту. Хотя бы на несколько секунд. Она замедлилась. Сначала перешла на шаг, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а потом и вовсе остановилась посреди дорожки. Согнулась пополам, уперев руки в колени. Пот заливал глаза, смешиваясь с пылью, и солёные капли падали на землю. Её красные волосы, мокрые и тяжёлые, свесились вниз, почти касаясь травы. Она закрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Воздух был холодным и пах травой — той самой, что росла у края дорожки. Она считала вдохи. Раз, два, три. Сердце постепенно замедлялось. Мышцы переставали дрожать. Ещё немного — и она сможет продолжить. Она не услышала шагов. Юта бежал позади неё. Вернее, уже не бежал — скорее, переставлял ноги в каком-то полубеге-полупадении. Его белая толстовка промокла от пота насквозь и теперь облепила тело, как вторая кожа. Волосы прилипли ко лбу, и он то и дело убирал их рукой, но они всё равно падали на глаза. Дыхание было громким, рваным — он дышал ртом, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Ноги подкашивались. Мышцы горели. Он не видел ничего перед собой — только размытую дорожку, только силуэты деревьев, только спины бегущих впереди. Он не заметил, как она остановилась. Не заметил, что расстояние между ними сокращается с каждой секундой. Не заметил, что она больше не движется — просто стоит, согнувшись, пытаясь отдышаться. Удар был внезапным. Юта врезался в неё на полной скорости — точнее, на той скорости, которая у него ещё оставалась. Это было похоже на столкновение двух миров: он, неуклюжий, запыхавшийся, ничего не видящий перед собой, и она, застывшая посреди дорожки, как скала. От удара он отлетел назад, не удержал равновесие и рухнул на землю — прямо на спину, подняв облако пыли. Его катана, висевшая на поясе, звякнула, ударившись о камень. Воздух вышибло из лёгких, и он закашлялся, пытаясь вдохнуть. Каюки пошатнулась, сделала шаг вперёд, чтобы не упасть, и резко развернулась. Её глаза — голубые, с электрическими прожилками — горели. Не от ярости — от усталости, смешанной с раздражением. Она увидела Юту, сидящего на земле, и её брови сошлись к переносице. — Ты что, вообще не смотришь, куда бежишь?! — её голос был резче, чем она хотела. Усталость и злость на Годжо смешались в один взрывоопасный коктейль, и Юта попал под раздачу. — Серьёзно, Оккоцу! Ты слепой или как?! Я стою здесь, а ты... ты просто влетел в меня! Юта поднял на неё глаза. Его лицо было красным — то ли от бега, то ли от смущения, — а в тёмных глазах плескалась паника. Он попытался подняться, но руки дрожали, и он снова шлёпнулся на землю. — Я... я не специально! — выпалил он, поднимая руки в защитном жесте, как будто ожидал, что она его ударит. — Прости! Просто ты так резко остановилась! Я не успел среагировать! Ты была прямо передо мной, а потом вдруг... я пытался затормозить, но ноги уже не слушались, и я... я просто... — Я остановилась, потому что устала! — перебила она, всё ещё тяжело дыша. — Потому что мы бежим уже целую вечность! Это не повод в меня врезаться! Ты должен смотреть, куда бежишь! Это базовое правило! Ему учат в начальной школе! — Я знаю! Прости! Я правда не хотел! — Он снова попытался встать, но поскользнулся на мокрой траве и снова шлёпнулся на землю, на этот раз — лицом вниз. Раздался глухой стук. — Ой... Она смотрела на него. На его красное лицо, перепачканное пылью. На его дрожащие пальцы, которыми он пытался отряхнуть толстовку. На его глаза — огромные, испуганные, полные искреннего раскаяния. Он выглядел так жалко, так беспомощно, что злиться на него было просто невозможно. Вся её ярость, весь её гнев — всё это куда-то ушло, оставив только усталость и странное, почти материнское желание помочь. — Ладно, — выдохнула она, протягивая ему руку. Её голос стал мягче. — Вставай. Только в следующий раз смотри, куда бежишь. И вообще — смотри по сторонам. Это полезный навык. Он посмотрел на её руку так, будто это была не рука, а что-то опасное. Что-то, что могло в любой момент ударить. Его пальцы дрожали, и он не решался прикоснуться. Но всё же — медленно, осторожно — он взялся за неё. Его ладонь была горячей и влажной от пота. Она рывком подняла его на ноги. Он был лёгким — слишком лёгким для человека, который только что пробежал пятнадцать кругов. Его пальцы на секунду сжались вокруг её ладони, а потом он отдёрнул руку, будто обжёгся. — Спасибо, — пробормотал он, отряхивая толстовку. Пыль облаком поднялась в воздух. — Не за что. Просто... дыши ровнее. И смотри перед собой. Это несложно. — Хорошо. Я постараюсь. Правда постараюсь. Они стояли посреди дорожки, оба запыхавшиеся, и смотрели друг на друга. Она — с усталым раздражением, которое постепенно сменялось чем-то другим. Он — с бесконечной благодарностью и всё ещё заметным страхом. В воздухе между ними повисло что-то недосказанное — то ли напряжение, то ли неловкость, то ли что-то ещё. А потом сбоку раздался голос — протяжный, полный притворного сочувствия: — О, так у вас уже травмы? Или это такой новый вид флирта? «Я в тебя врежусь, а ты сделаешь вид, что злишься»? Очень оригинально, кстати. Никогда такого не видел. Каюки резко повернулась. Панда стоял у края дорожки, скрестив лапы на груди. Он уже не бежал — видимо, решил, что с него хватит. Его шерсть была взмокшей и блестела в свете фонарей, на морде застыла та самая ухмылка, которая всегда появлялась, когда он собирался сказать что-то, что выведет её из себя. Рядом с ним стояла Маки с бутылкой воды в руке — она как раз откручивала крышку, — и на её лице играла лёгкая, почти незаметная усмешка. Инумаки сидел на траве неподалёку, подтянув колени к груди, и смотрел на звёзды с таким видом, будто всё происходящее его совершенно не касалось. — Панда, — процедила Каюки, и её голос снова стал опасным. — Ты что, уже закончил? — Я решил сделать перерыв, — ответил он, не двигаясь с места. Его глаза блестели в свете фонарей. — Наблюдать за вами гораздо интереснее, чем бегать. Особенно за вами двумя. Вы прям как в романтической комедии. «Столкновение на беговой дорожке». Классика жанра. Сейчас должен быть момент, где вы смотрите друг на друга и понимаете, что... — Заткнись, Панда. — Молчу, молчу. Просто интересно: Оккоцу, ты специально в неё врезался или это судьба? Это такой план? Подбежать, упасть, чтобы она тебя пожалела? Юта, который всё ещё стоял рядом с Каюки, покраснел ещё больше — если это вообще было возможно. Его лицо стало почти такого же цвета, как её волосы. — Я... я не специально! Я просто не заметил! Она остановилась, а я... я не успел... — Да ладно, я шучу, — Панда поднял лапы в примирительном жесте. — Но если серьёзно: Каюки, ты бы полегче с ним. Он хрупкий. Ты его когда-нибудь сломаешь. А нам он ещё пригодится. Хотя бы как бегун — он, кажется, единственный, кто всё ещё пытается догнать Маки. — Я не пытаюсь догнать Маки, — пробормотал Юта. — Я просто бегу. Куда все. Я даже не знаю, какой сейчас круг. — Ну-ну. Маки, которая всё это время молча наблюдала за ними, сделала глоток из бутылки и покачала головой. Вода стекала по её подбородку, но она не вытирала её. Её зелёные глаза за очками смотрели на Каюки и Юту с тем самым выражением, которое обычно появлялось, когда она видела что-то забавное, но не хотела это признавать. — Вы закончили? — спросила она наконец. Её голос был ровным, спокойным. — Потому что, если вы закончили, может, добежим оставшиеся круги? Или вы так и будете стоять и смотреть друг на друга? — Мы не смотрели друг на друга! — в один голос сказали Каюки и Юта. А потом переглянулись. И это было ошибкой. — О, смотрите, они даже говорят одновременно! — оживился Панда, и его голос стал громче, разносясь по всей площадке. — Это уже не комедия, это мелодрама! Сейчас будет момент, где они поймут, что созданы друг для друга! Я видел такое в аниме! Там всегда после такого момента идёт романтическая музыка! — Панда! — рявкнула Каюки, сжимая кулаки. Голубые искры зазмеились по её пальцам с новой силой, заплясали, зашипели. — Ну, а что? Это же правда!— Он поднял лапы в примирительном жесте, но его морда всё ещё сияла той самой ухмылкой, которая ясно говорила: «Я не молчу. Я просто делаю паузу перед следующей шуткой». Каюки рванула за ним. Панда, поняв, что переговоры провалились, бросился бежать. Его огромные лапы замелькали с неожиданной скоростью, а из груди вырвался смех — низкий, утробный, почти медвежий. Он петлял по полю, пытаясь уйти от преследования. Сначала он пронёсся мимо Инумаки, который сидел на траве и смотрел на звёзды. Инумаки проводил его взглядом, но не шевельнулся — только тихо произнёс «лосось», что в данной ситуации могло означать «удачи, она тебя догонит». Потом Панда пробежал мимо Юты, который всё ещё стоял посреди дорожки, пытаясь отдышаться после падения. Юта посторонился, прижав руки к груди, и Панда, проносясь мимо, успел бросить: — Оккоцу! Скажи ей! Ты же меня понимаешь! Это была шутка! Ты же тоже иногда шутишь! Ну, или хотя бы пытаешься! — Я... я не... — начал Юта, но Панда уже умчался дальше. Каюки неслась за ним, и расстояние между ними сокращалось. Её красные волосы развевались за спиной, а глаза горели тем самым огнём, который появлялся только в моменты праведной охоты. — Стой, иди сюда! — кричала она. — Я сейчас из тебя диван сделаю! Или кресло! Или коврик! Будешь лежать у меня в комнате и выполнять функции мебели! Я тебя уже предупреждала, Панда! Ты меня задолбал! — Я же панда! — крикнул он в ответ, уворачиваясь от неё. — Панды не могут быть диванами! У нас другая текстура! У нас шерсть! Она не подходит для обивки! Это научный факт! — Я тебе сейчас устрою научный факт! Панда, поняв, что она не отстаёт, рванул к Маки. Та стояла у края дорожки с бутылкой воды в руке и наблюдала за происходящим с выражением абсолютного, непоколебимого спокойствия. Её зелёные глаза за очками следили за каждым движением, и на губах играла лёгкая, едва заметная усмешка. — Маки! Маки! — взмолился Панда, подбегая к ней. — Ну спаси меня! Ну серьёзно! Ты видишь, что она уже совсем с ума сошла?! И пошутить нельзя! Я всего лишь сказал, что они с Оккоцу мило смотрятся вместе! Это же комплимент! Разве это повод для нападения?! — Пошутить?! — донеслось сзади. Каюки уже настигала его. — Я тебе сейчас так пошучу, волосатый ты мешок! Будешь у меня неделю извиняться! Месяц! Год! — Вот видишь?! — Панда в отчаянии посмотрел на Маки. — Она невменяема! Помоги! Ты же мой друг! Мы же столько лет вместе! Помнишь ту миссию в лесу?! Помнишь, как я тебя прикрывал?! — Ты не прикрывал меня в лесу, — спокойно ответила Маки, делая глоток воды. — Ты просто стоял и жевал бамбук. — Я морально поддерживал! Это важно! — Моральная поддержка не считается. — Ну Маки! Ну пожалуйста! — Панда уже практически танцевал вокруг неё, пытаясь спрятаться за её спиной. — Скажи ей! Останови её! Я же твой любимый панда! Единственный! Уникальный! Штучный экземпляр! Маки посмотрела на него. Потом на Каюки, которая уже была в нескольких метрах. Потом снова на Панду. И на её губах появилась та самая усмешка — широкая, почти добрая, но с каким-то дьявольским оттенком. — Конечно, — сказала она. И выставила ногу. Огромная лапа Панды зацепилась за её лодыжку. Он издал короткий, удивлённый возглас — что-то среднее между «ой» и «опять предательство», — и его тело, такое массивное и неуклюжее, потеряло равновесие. Он рухнул на траву с глухим стуком, подняв облако пыли и сухих травинок. Его лапы взметнулись в воздух, и он покатился по земле, как огромный меховой шар, оставляя за собой примятую траву. — Маки! — взревел он, пытаясь затормозить. — Ты!.. Ты снова меня предала! Второй раз за вечер! Это уже система! — А что? — Маки пожала плечами и сделала очередной глоток. — Ты просил помощи. Я помогла. Ей. Каюки не стала терять ни секунды. Она прыгнула — прямо на поверженного Панду, приземлившись ему на спину с победным криком. Её красные волосы разметались по плечам, а глаза горели тем самым огнём, который появлялся только в моменты абсолютного триумфа. — Иди сюда, маленький ты гадёныш! — выкрикнула она, хватая его за шерсть на загривке. — Сейчас ты у меня получишь! Будешь знать, как надо мной издеваться! — Это была шутка! — взвыл Панда, пытаясь сбросить её с себя. — Про красноту! Про Оккоцу! Про всё! Это была невинная шутка! Я думал, тебе понравится! Я думал, ты посмеёшься! У тебя же есть чувство юмора! Где-то глубоко! Очень глубоко! — Мне не понравилось! — Я уже понял! По тому, как ты меня душишь, понял! Он попытался перевернуться, но Каюки вцепилась в него, как кошка. Они покатились по траве — огромный чёрно-белый меховой шар и девушка с красными волосами, сцепившиеся в шуточной борьбе. Каюки пыталась то ли ущипнуть его, то ли пощекотать — было не совсем понятно, да и сама она, кажется, не знала, чего хочет больше. Её пальцы скользили по его густой шерсти, и она то хватала его за бока, то пыталась добраться до ушей, то пинала его в бок. — Сдавайся! — кричала она. — Скажи, что ты был неправ! Скажи, что я не красная! Скажи, что я не злая! Скажи! — Никогда! — хохотал Панда, дрыгая лапами. — Панды не сдаются! Панды... ой! Ой, только не за ухом! Только не за ухом! Там щекотно! Там очень щекотно! Прекрати! Я же лопну от смеха! — Вот именно! Будешь знать! Будешь знать, как меня злить! — Я не злил! Я шутил! Это разные вещи! Ай! Ой! Хватит! Я сдаюсь! Сдаюсь! Ты не красная! Ты не злая! Ты самая добрая! Самая милая! Самая лучшая! — То-то же! Юта стоял у края дорожки, переводя дыхание, и смотрел на эту сцену с выражением, которое можно было описать как смесь удивления, лёгкого испуга и какого-то странного, почти детского восторга. Его белая толстовка всё ещё была в пыли после падения, волосы прилипли ко лбу, но он забыл об этом. Он просто смотрел, как Каюки и Панда катаются по траве, как они кричат друг на друга, смеются, борются, — и на его губах появилась слабая, едва заметная улыбка. — Воу, — тихо сказал он, обращаясь то ли к Маки, то ли к самому себе. — Вот это да. У вас тут действительно всё серьёзно. Я думал, они просто... ну, коллеги. А они... Он замолчал, подбирая слова. Маки, которая всё это время стояла рядом с бутылкой воды и наблюдала за происходящим, повернулась к нему. Её зелёные глаза за очками блеснули. — Ага, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая интонация, которая появлялась, когда она говорила о чём-то привычном, но всё ещё забавном. — Конечно. Прям не представляешь насколько. Эти двое так и любят отлынивать от занятий. Постоянно. Вот прямо с первого дня. Как только нужно бегать или делать что-то полезное — у них сразу находится повод для драки. Или для шуток. Или для того, чтобы погоняться друг за другом по всей площадке. Юта перевёл взгляд обратно на поле, где Каюки наконец прекратила щекотать Панду и теперь сидела на траве, тяжело дыша, а Панда лежал на спине, раскинув лапы, и изображал полную капитуляцию. Его шерсть была вся в траве, а на морде застыло выражение блаженного поражения. — А мне кажется, это даже мило, — сказал Юта, и его голос был тихим, почти задумчивым. — То, как они... ну, вот так. Дерутся, шутят. Как будто им весело вместе. Как будто они настоящие друзья. Маки бросила на него короткий взгляд. Её бровь приподнялась. — Мило? — переспросила она. — Серьёзно? Ты называешь это милым? Панда сейчас чуть не стал диваном, а Каюки чуть не вырвала ему шерсть. Это по-твоему мило? Юта пожал плечами, и его улыбка стала чуть шире. — Ну... да. Мило. Они же не всерьёз. Они просто... дурачатся. Им весело. Это... это приятно видеть. Когда люди могут так друг с другом. Он замолчал. Его взгляд снова скользнул по Каюки — она как раз поднялась с травы, отряхивая одежду, и что-то говорила Панде, который всё ещё лежал на земле. Её лицо было красным, волосы растрёпаны, но она улыбалась. По-настоящему. Не той холодной усмешкой, которую он привык видеть, а настоящей, тёплой улыбкой, которая делала её совсем другой. Более... живой. Более настоящей. Инумаки, который всё это время сидел на траве и молча наблюдал за происходящим, поднял голову. Его светлые глаза скользнули по Юте, по Маки, по Каюки и Панде, которые всё ещё обменивались колкостями. Он на секунду задумался. А потом тихо сказал: — Лосось. Что, вероятно, означало: «Я согласен. Это действительно мило».