Между двух огней

❗от лица автора❗ Утро началось с тишины. Той самой, редкой, которую в школе магии можно было застать только в ранние часы, пока остальные ещё спали или только начинали ворочаться в кроватях. Солнце только-только поднялось над горизонтом, и его мягкие, ещё не жаркие лучи просачивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на деревянном полу длинные золотые полосы. Каюки уже не спала. Она стояла перед зеркалом в своей маленькой ванной комнате и смотрела на своё отражение. Ей повезло — не всем комнатам в общежитии достались отдельные ванные. В основном студенты пользовались общими душевыми на первом этаже, но Годжо, кажется, решил хоть чем-то её порадовать. Или, может быть, это была случайность — она так и не спросила. Но факт оставался фактом: у неё была своя душевая кабина, своя раковина и даже маленькое зеркало, в которое она сейчас и смотрела. Она умылась холодной водой — это помогало проснуться, — а потом потянулась к косметичке. Ничего особенного: только тушь для ресниц. Она провела щёточкой несколько раз — быстро, почти машинально, — и её глаза стали выразительнее. Голубые, с вечными электрическими прожилками, они теперь казались ещё ярче. Волосы — длинные, красные, — она сегодня решила не заплетать. Оставила их распущенными, и они свободно спадали на плечи, на спину, почти доходя до пояса. Она посмотрела на себя в зеркало — и на секунду замерла. Её отражение смотрело на неё серьёзно, почти строго. Но в уголках губ пряталась тень — то ли усталость, то ли что-то ещё. Она вышла из ванной и села на кровать. Комната была маленькой, но уютной: стол у окна, шкаф для одежды, тумбочка с лампой и стопкой книг по теории магии, которые она никогда не открывала. На спинке стула висела её школьная форма. Она потянулась к кедам, стоявшим у кровати, и начала завязывать шнурки — медленно, не торопясь. Сегодня не было ранней тренировки, и она могла позволить себе не спешить. Телефон пиликнул. Она бросила взгляд на экран. Сообщение. Имя отправителя заставило её замереть на полуслове. Арисава Наоми Она не видела этого имени на экране уже несколько месяцев. Наоми. Её старая подруга. Ещё из той жизни. Из дома у реки. Из времени, когда всё было... нормально. Когда её родители были живы, а сама она не знала ни о проклятиях, ни о магии, ни о том, что однажды ей придётся сражаться с монстрами. Они с Наоми жили в одном городе — только на разных концах. Каюки с родителями — ближе к центру, в старом доме у реки, а Наоми — чуть дальше, в новом районе с многоэтажками. Но расстояние никогда не было помехой. Они дружили с детства. С самого первого класса. И когда всё случилось — когда Каюки потеряла родителей, — именно Наоми была первой, кто пришёл. Кто плакал вместе с ней. Кто держал её за руку на похоронах. А потом Каюки исчезла. Не физически — она всё ещё была в том же городе, — но она перестала отвечать на звонки. Перестала приходить на встречи. Перестала быть той Каюки, которую знала Наоми. Годжо забрал её в школу магии, и она сказала подруге только одно: «Меня усыновили тётя с дядей. Я переехала. Поступила в другую школу, на другом конце города. Всё хорошо. Не переживай». Это была ложь. Никаких тёти с дядей не было — были только маги, проклятия и бесконечные тренировки. Но Наоми поверила. Или сделала вид, что поверила. И продолжала писать. Раз в месяц. Раз в два месяца. Иногда просто: «Как ты?» Иногда: «Соскучилась». И Каюки каждый раз отвечала коротко, сухо, отговариваясь учёбой. Ей было тяжело. Тяжело вспоминать прошлое. Тяжело притворяться, что всё в порядке. Тяжело врать. И она просто... отдалилась. Но сейчас, глядя на экран, она вдруг поняла, что соскучилась. «Привет! Как ты там? Пропала совсем. Я понимаю, что ты занята, но... соскучилась. Как у тебя дела? Как школа?» Каюки смотрела на эти строчки, и внутри что-то теплело. Она представила Наоми — с её вечно растрёпанными тёмными волосами, с её привычкой говорить слишком быстро и перебивать саму себя, с её смехом, который мог заполнить целую комнату. Она скучала по этому смеху. Скучала по той жизни. По нормальности. Она быстро набрала ответ: «Всё нормально. Учёба, тренировки, ничего интересного. Но я в порядке. Серьёзно. Не переживай. Ты как? Как твои?» Наоми ответила почти мгновенно — кажется, она ждала этого сообщения. «У меня всё хорошо! Слушай, я так рада, что ты ответила! Я уже думала, ты про меня забыла! Может, встретимся? Я понимаю, что ты далеко, но я могу приехать. Или ты? Давай где-нибудь в центре? Я так соскучилась!» Каюки улыбнулась. Не холодной усмешкой, как обычно, а по-настоящему. Мягко. Тепло. Она представила, как они сидят в каком-нибудь кафе, как Наоми рассказывает свои бесконечные истории, как они смеются над чем-то глупым. Это было бы... хорошо. По-настоящему хорошо. Она набрала ответ: «Я тоже соскучилась. Давай встретимся. Я правда занята сейчас, но... давай на следующей неделе? Я напишу, когда смогу. Обещаю». Она нажала «отправить» и отложила телефон. Улыбка всё ещё была на её лице, но теперь к ней примешивалась грусть. Она давно не видела Наоми. Слишком давно. И сейчас, думая о ней, она вдруг поняла, что хочет увидеть её снова. Хочет хотя бы на пару часов вернуться в ту жизнь. В нормальность. Она снова взяла телефон в руки. Машинально. Без особой цели. Разблокировала экран, открыла галерею. Пальцы скользнули по фотографиям — старым, из той жизни. Тренировки. Маки. Панда. Годжо, который корчит рожу на заднем плане. Юта, который смотрит куда-то в сторону и не замечает, что его снимают. Она пролистывала их одну за другой, и на её губах играла лёгкая улыбка. А потом она наткнулась на фото. И улыбка исчезла. Это была старая фотография. Сделанная ещё до всего. До школы магии. До смерти родителей. До проклятий. Они стояли втроём — папа, мама и она. У реки. Был солнечный день — она помнила это, хотя прошло уже больше полугода. Папа улыбался, обнимая их обеих за плечи. Мама смеялась, запрокинув голову. А она — она стояла между ними и выглядела такой... счастливой. Такой беззаботной. Такой, какой уже никогда не будет. Каюки смотрела на фото. Просто смотрела. Не моргая. Не дыша. Её пальцы, державшие телефон, дрожали — совсем чуть-чуть, почти незаметно. В горле встал ком. Тяжёлый, горячий. Она не плакала. Она давно уже не плакала. Но сейчас... Она резко выключила экран. Положила телефон на тумбочку — экраном вниз. Посидела несколько секунд, глядя в стену. А потом встала, поправила волосы, одёрнула кофту и вышла из комнаты. Впереди был новый день. И кто знает, что он принесёт. ****************************************** Утро в столовой Токийской школы магии было временем затишья перед бурей. Здесь, среди длинных деревянных столов и разномастных стульев, собирались студенты, чтобы подкрепиться перед тренировками, миссиями или теоретическими занятиями, которые Годжо называл «очень важными», хотя сам на них никогда не появлялся. Сегодня на завтрак давали рис, мисо-суп, жареную рыбу, яичницу и тонко нарезанные овощи — просто, сытно, по-домашнему. Запах свежесваренного чая смешивался с ароматом поджаренного хлеба, и от этого становилось почти уютно. Каюки сидела за своим обычным столом — тем, что в углу, у окна. Перед ней стоял поднос с едой, но она почти не притрагивалась к нему. Она ковыряла палочками яичницу, рассеянно глядя куда-то в окно, где утреннее солнце медленно поднималось над кронами деревьев. Её красные волосы, сегодня распущенные, свободно спадали на плечи, и она то и дело заправляла выбившуюся прядь за ухо. Напротив неё сидел Панда. Он, в отличие от неё, завтракал с аппетитом — его огромные лапы ловко управлялись с палочками, а перед ним стояла уже вторая порция риса. Рядом сидел Инумаки. Его поднос был скромнее — только рис, суп и неизменный чай. Шарф, как всегда, закрывал пол-лица, и он молча пил чай, глядя куда-то в сторону. В столовой было шумно — другие студенты переговаривались, смеялись, кто-то обсуждал вчерашнюю тренировку, кто-то жаловался на Годжо. Но за их столом было тихо. Слишком тихо. — Я слышал, что вчера случилось, — сказал Панда, не отрываясь от еды. Каюки подняла глаза. Её палочки замерли на полпути ко рту. — О чём ты? — Ну, — Панда прожевал и отложил палочки, — о твоём разговоре с Рэном. На тренировке. Ну, не совсем разговоре. Скорее, о том, как ты его чуть не убила. Я слышал, ты его к стене прижала. Каюки вздохнула и опустила палочки на стол. — Это он меня к стене прижал. Если быть точной. — Да? — Панда наклонил голову, и его большие чёрные глаза блеснули любопытством. — А мне сказали, что ты его чуть не ударила. И что он был в ярости. И что весь коридор смотрел. — Не понимаю, о чём ты, — сухо ответила она и снова уткнулась в тарелку. Панда переглянулся с Инумаки. Тот чуть заметно пожал плечами — мол, не впутывай меня в это. Но Панда уже не мог остановиться. — По-моему, тебе нужно поговорить с ним, — сказал он, и его голос стал серьёзнее. — С Рэном. Пока он не начал отыгрываться на Оккоцу. Ты же видела, как он на него смотрит. Как будто Оккоцу лично ему что-то сделал. Каюки резко отложила палочки. Они звякнули о край тарелки. — О чём ты вообще? С чего ему отыгрываться на Оккоцу? Какое ему вообще дело до Оккоцу? И какое мне дело до них обоих? Я не хочу видеть ни первого, ни второго, серьёзно. Задолбали они. Оба. — Ну, знаешь, — Панда почесал лапой за ухом, — мне кажется, ты не совсем права. Оккоцу-то здесь при чём? Он просто оказался рядом. — Вот именно! — Каюки всплеснула руками, и несколько студентов за соседними столами обернулись. Она понизила голос. — Он просто оказался рядом. Случайно. И теперь Рэн думает, что между нами что-то есть. А между нами ничего нет! И не будет! Но ему же не объяснишь. Он как увидел нас вместе, так сразу решил, что я «променяла его на это». Как будто я вообще его вещь, которую можно променять. Панда вздохнул и отодвинул тарелку. — Вот поэтому я и говорю: поговори с ним. Пока он не начал всерьёз доставать Оккоцу. Ты же знаешь Рэна — если он решит кого-то сломать, он это сделает. А Оккоцу... он и так еле держится. Ему твоя защита нужна. — Моя защита? — Каюки горько усмехнулась. — С каких пор я стала чьей-то защитой? Я не нянька, Панда. И не телохранитель. Если он не может постоять за себя — это его проблемы. Не мои. — Ты же сама вчера за него заступилась. — Это было... — она запнулась. — Это было другое. Рэн перегнул палку. Он вообще палку перегибает постоянно. Это не значит, что я теперь отвечаю за Оккоцу. — Лосось, — тихо сказал Инумаки, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сомнение. Каюки перевела взгляд на него. — Что? Ты тоже думаешь, что я должна с ним поговорить? Инумаки пожал плечами и сделал глоток чая. — Туна-майо. Что, вероятно, означало: «Я просто думаю, что ты зря злишься на Оккоцу. Он не виноват». Или, может быть: «Ты сама запуталась». А может, и то, и другое. Каюки вздохнула и потёрла переносицу. Головная боль, которая только намечалась утром, теперь разыгралась в полную силу. — Я не злюсь на Оккоцу, — сказала она тише. — Я просто... устала. От всего. От Рэна, который не может забыть. От Оккоцу, который не может научиться. От себя, которая... — она замолчала, не закончив фразу. Панда посмотрел на неё долгим, понимающим взглядом. — Знаешь, что я думаю? — сказал он наконец. — Я думаю, что тебе нужно поговорить не только с Рэном. Но и с Ютой. И с собой. Потому что ты запуталась, Каюки. И это нормально. Но если ты не распутаешь это сейчас — потом будет только хуже. Для всех. Она молчала. Его слова повисли в воздухе, как что-то тяжёлое. Она смотрела в окно, где солнце уже полностью поднялось над деревьями, и думала. О Рэне. Об Оккоцу. О себе. О том, что Панда, наверное, прав. Но признавать это вслух она пока не была готова. — Ладно, — сказала она наконец. — Я подумаю. Но не обещаю. — Вот и хорошо, — Панда снова взялся за палочки. — А теперь ешь. Твоя яичница уже остыла. А холодная яичница — это преступление против кулинарии. Даже я это знаю. А я панда. Каюки невольно усмехнулась и потянулась к палочкам. Но не успела она взять и кусочка, как взгляд Панды вдруг переместился куда-то за её спину. Его глаза расширились, а на морде появилась та самая широкая, почти дурацкая улыбка, которая всегда предвещала что-то неожиданное. — Эй! — он махнул огромной лапой, да так энергично, что Инумаки, сидевший рядом, чуть не опрокинул на себя чай. Кружка опасно покачнулась, и он едва успел подхватить её, бросив на Панду взгляд, который ясно говорил: «Ты мне за это заплатишь». — Давай сюда! Пошевеливай давай булками! Мы тут! Каюки обернулась. Она ожидала увидеть Маки — та часто опаздывала на завтрак, вечно задерживаясь на утренней пробежке, — или, может быть, Годжо с очередной дурацкой шуткой. Но вместо этого её глаза встретились с кем-то другим. Юта. Он стоял в дверях столовой, держа в руках поднос с завтраком. Его белая толстовка, как всегда, была слегка помята — кажется, он спал в ней, — волосы растрёпаны, а взгляд — растерянный. Он выглядел как человек, который случайно забрёл не в ту дверь и теперь не знает, как отсюда выйти. Его глаза бегали по столовой, выискивая свободное место, но все столы были заняты. Студенты переговаривались, смеялись, ели — и никто не обращал на него внимания. Он был как невидимка. Как пустое место. Кроме Панды. Каюки резко повернулась обратно. Её сердце пропустило удар — она сама не поняла почему. Может быть, от неожиданности. Может быть, от раздражения. А может быть, от чего-то ещё, чему она не хотела давать названия. — Панда, — процедила она сквозь зубы, и в её голосе было столько льда, что он мог бы заморозить весь чай в столовой. — Ты что делаешь? — А что? — он пожал плечами с таким невинным видом, что даже Инумаки фыркнул в свой шарф. — Он же в нашей команде теперь. Надо ему помогать. Вливаться. Осваиваться. Заводить друзей. В конце концов, мы теперь одна большая семья. А семья должна завтракать вместе. — Я тебе сейчас устрою семью, — прошипела она. — Ты что, не видишь? Я не хочу... — Ой, да ладно тебе, — Панда отмахнулся своей огромной лапой, и этот жест был таким пренебрежительным, что Каюки захотелось его ударить. — Ты хуже Маки, серьёзно. Маки хотя бы просто ворчит, а ты готова его взглядом испепелить. Он же ничего тебе не сделал. Он просто... есть. Ходит тут. Дышит. Завтракает. Иногда падает. Иногда извиняется. Это даже мило, если подумать. — Вот именно! — Каюки ткнула палочками в его сторону, и они оставили на его шерсти крошечное рисовое зёрнышко. — Он дышит. И завтракает. А я хочу завтракать в тишине! Без его вечных извинений! Без его дрожащих рук! Без его... — Ну, тишина — это не про нас, — философски заметил Панда и снова махнул лапой. — Оккоцу! Давай! У нас есть свободное место! Рядом с Каюки! Она как раз говорила, что хочет с тобой поговорить! — Что?! — она резко обернулась к нему, и её глаза вспыхнули голубым. — Я такого не говорила! Я тебя сейчас ударю! — Не убьёшь, — уверенно сказал Панда, даже не моргнув. — Ты добрая. Просто злая. Это разные вещи. Я проверял. — Лосось, — подтвердил Инумаки, делая глоток чая с таким видом, будто происходящее его совершенно не касалось. Хотя, если присмотреться, в его светлых глазах плясали искры веселья. Он наслаждался этим не меньше Панды. Может быть, даже больше. Юта наконец заметил машущего Панду и неуверенно шагнул в их сторону. Он шёл медленно, осторожно, словно боялся, что кто-то сейчас выставит ногу и он снова упадёт. Его пальцы крепко сжимали поднос — слишком крепко, до побелевших костяшек, — а взгляд метался между Пандой, Инумаки и — на долю секунды — задержался на Каюки. Она смотрела на него с таким выражением, что он тут же отвёл глаза. На его подносе стояла тарелка с рисом, стакан с апельсиновым соком и маленькая мисочка с супом. Сок слегка колыхался в такт его шагам — он нервничал, и руки дрожали. Он был похож на человека, который идёт по минному полю. Каждый шаг — риск. Каждый взгляд — угроза. Он уже почти дошёл до их стола. Ещё несколько шагов — и он бы сел, поставил поднос и, может быть, даже смог бы позавтракать спокойно. Но не в этот раз. Рэн. Он появился будто из ниоткуда — возник у Юты на пути, как тень, как хищник, который ждал момента. За его спиной маячили Райдэн и Мика — их лица, как всегда, выражали смесь презрения и скуки. Они двигались как единый организм — слаженно, синхронно, словно репетировали это. Рэн шёл лениво, небрежно, но каждое его движение было просчитано. Его платиновые волосы блестели в утреннем свете, падающем из окон, а на губах играла та самая кривая усмешка, которая всегда появлялась, когда он видел лёгкую добычу. Он проходил мимо Юты — и вдруг «случайно» задел его плечом. Это был не просто толчок. Это был удар — сильный, резкий, нацеленный. Юта пошатнулся, его тело качнулось в сторону, а поднос в руках дрогнул. Он попытался удержать равновесие, но было поздно. Время на секунду замедлилось. Каюки видела, как стакан с соком накренился — медленно, почти грациозно, словно в замедленной съёмке, — и оранжевая жидкость выплеснулась через край. Половина стакана вылилась прямо на пол, растеклась лужей у ног Юты — яркое оранжевое пятно на сером камне. Палочки, лежавшие на краю тарелки, соскользнули и с тихим деревянным стуком упали туда же — в эту лужу. Одна из них откатилась в сторону и замерла у ножки соседнего стола. Тарелка звякнула, но, к счастью, удержалась на подносе. Юта замер. Он стоял посреди столовой, сжимая поднос дрожащими руками, и смотрел на лужу сока у своих ног. На палочки, которые теперь были в соке. На стакан, который теперь был наполовину пуст. Его лицо побелело. Плечи напряглись. Он не дышал. В столовой на секунду стало тихо. Разговоры стихли. Ложки перестали звенеть. Несколько студентов обернулись, чтобы посмотреть, что случилось. Кто-то тихо хмыкнул, кто-то шёпотом спросил: «Что там?» Кто-то — и это было хуже всего — тихо засмеялся. И в этой тишине голос Рэна прозвучал особенно громко, особенно отчётливо, как удар колокола. — Ой, — он даже не обернулся. Его голос был полон притворного сожаления, того самого, от которого хотелось скрипеть зубами. — Я тоже, видимо, нечаянно врезался в тебя. Бывает. Скользкий пол. Или, может, ты просто не смотришь, куда идёшь. В любом случае, надеюсь, ты не пострадал. Хотя... — он сделал паузу, и его усмешка стала шире, — судя по луже, пострадал твой завтрак. Какая жалость. Он усмехнулся — холодно, презрительно, — и прошёл дальше, не удостоив Юту даже взглядом. За ним, как тени, последовали его дружки. Райдэн тихо хмыкнул и бросил через плечо, не оборачиваясь: «Смотри под ноги, Оккоцу. В следующий раз может быть не сок». Мика прикрыла рот ладошкой, пряча улыбку, и её фиолетовые глаза блеснули тем самым холодным светом, который всегда появлялся, когда она видела чужое унижение. Кэнта, который шёл последним, даже не посмотрел в сторону Юты. Как будто того не существовало. Как будто он был пустым местом. Юта стоял. Просто стоял. Его лицо было бледным — даже бледнее обычного, а это о чём-то говорило. Плечи напряжены. Пальцы, сжимавшие поднос, дрожали — мелкой, судорожной дрожью, которую он не мог контролировать. Он смотрел на лужу сока. На упавшие палочки. На удаляющиеся спины Рэна и его компании. И не двигался. Он был похож на статую. На сломанную куклу. На человека, который только что получил удар — и ждёт следующего. Каюки смотрела на это. Смотрела, как Рэн уходит прочь — не спеша, вальяжно, словно ничего не произошло, — как его спина удаляется к другому концу столовой, как он даже не обернулся. Как Юта стоит, опустив голову, и не может заставить себя поднять эти чёртовы палочки. И внутри неё что-то закипало. Медленно. Горячо. Опасно. Это было не просто злость — это была та самая ярость, которую она чувствовала, когда видела, как сильный топчет слабого просто потому, что может. Та самая ярость, которая когда-то заставила её встать между Рэном и Ютой в коридоре. Та самая ярость, которая теперь сжимала её горло и требовала выхода. Она видела, как побледнело лицо Юты. Видела, как его руки дрожат. Видела, как он судорожно сглатывает, пытаясь справиться с собой. И она знала это чувство. Знала, что значит быть униженным на глазах у всех. Знала, что значит стоять и не знать, куда деть себя. Она сама была такой — когда-то. До того, как научилась давать отпор. Панда переглянулся с ней. Его глаза, обычно весёлые и беззаботные, стали серьёзными. В них больше не было смеха. Только понимание. И что-то похожее на беспокойство. Он тоже видел. Всё видел. — По-моему, это уже началось, — тихо сказал он, и его голос был лишён обычной шутливости. — То, о чём я говорил. Рэн не остановится. Он будет давить, пока не сломает его. Это его способ. Сначала — мелочи. Потом — крупнее. А потом... Он не закончил. Но Каюки поняла. Она сжала палочки в кулаке. Так сильно, что дерево затрещало. Голубые искры пробежали по костяшкам, заплясали, зашипели — и погасли только потому, что она заставила их погаснуть. Её глаза — голубые, с электрическими прожилками — смотрели на Юту. На его дрожащие пальцы. На его опущенные плечи. На лужу сока у его ног. И на Рэна, который уже сидел за своим столом и смеялся чему-то, что сказала Мика. Юта наконец пошевелился. Медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, он наклонился, поставил поднос на ближайший свободный край стола, а потом присел на корточки. Его пальцы — всё ещё дрожащие — потянулись к упавшим палочкам. Он поднял одну. Потом вторую. Они были мокрыми от сока. Он вытер их о край своей толстовки — безнадёжный жест, — и сок оставил на белой ткани оранжевое пятно. Он посмотрел на это пятно. На свои дрожащие руки. На лужу на полу. И на его лице отразилось что-то такое, от чего у Каюки сжалось сердце. Это был не страх. Не стыд. Это была покорность. Покорность человека, который привык, что его топчут. Который смирился с этим. Инумаки тихо поставил кружку на стол. Звук был едва слышен, но в тишине, которая повисла за их столом, он прозвучал как выстрел. — Лосось, — произнёс он. И в его голосе — обычно лишённом эмоций — на этот раз было что-то новое. Что-то похожее на угрозу. Или на обещание. Или на то и другое сразу. Каюки поднялась из-за стола. Стул скрипнул по полу. Панда посмотрел на неё с удивлением. — Ты куда? — За новыми палочками, — бросила она через плечо. Но по её тону, по тому, как напряглись её плечи, как сжались кулаки, было ясно: она идёт не за палочками. ******************************************* ❗от лица Юты Окоцу❗ Я шёл за Годжо и чувствовал, как внутри нарастает беспокойство. Он появился неожиданно — как всегда, с улыбкой до ушей и очередной загадочной фразой: «Оккоцу, пойдём. Есть кое-что, что тебе нужно увидеть». И вот я уже шагал за ним через школьный двор, пытаясь угадать, что на этот раз задумал этот человек. Мы миновали главное здание, прошли мимо тренировочной площадки и углубились куда-то в заднюю часть территории — туда, где я ещё не был. Здание, к которому мы подошли, выглядело... странно. Небольшое, приземистое, сложенное из старого дерева и камня. Оно больше напоминало сарай или какой-то склад — только вместо сена или инструментов здесь, кажется, хранили что-то другое. Над входом висела тусклая лампа, которая то загоралась, то гасла, и в её дрожащем свете здание выглядело ещё более зловещим. — Заходи первый, — Годжо сделал приглашающий жест, и в его голосе было столько энтузиазма, что я сразу заподозрил неладное. Я потянул за ручку. Дверь скрипнула — протяжно, жалобно, — и я шагнул внутрь. А потом замер. Это было не просто маленькое помещение. Это был арсенал. Самый настоящий арсенал. Стены — все четыре, от пола до потолка — были увешаны оружием. Мечи. Катаны. Танто. Вакидзаси. Нунчаки висели на крючках, как связки сосисок. Боевые палки разных размеров стояли в специальных стойках. Топорики. Серпы. Цепи. Даже что-то похожее на копьё с изогнутым лезвием. Всё это блестело в свете единственной лампочки, свисавшей с потолка на голом проводе, и от этого блеска кружилась голова. Я медленно повернулся вокруг своей оси, пытаясь осмыслить увиденное. Здесь было оружие на любой вкус. На любой стиль боя. На любой уровень подготовки. И всё оно было настоящим — я чувствовал исходящую от него энергию, ту самую, что появляется у вещей, которые видели кровь. Или, может быть, мне просто казалось. — Что... что мы здесь делаем? — спросил я, и мой голос прозвучал тише, чем я ожидал. Годжо прошёл мимо меня — спокойно, небрежно, — и остановился у дальней стены. Его спина была обращена ко мне, и он, кажется, что-то рассматривал. Что именно — я не видел. Его белые волосы, всегда торчащие во все стороны, казались почти серебряными в тусклом свете. — Знаешь, Оккоцу, — начал он, и его голос стал чуть серьёзнее, чем обычно. — Изгнать такое проклятие, как Рика, я думаю, практически невозможно. Она слишком сильная. Слишком... привязанная к тебе. Это не обычное проклятие, которое можно просто развеять. Это часть тебя. Часть твоей души. Я молчал. Его слова падали на меня, как камни. Я знал это. Знал с самого начала. Но слышать это от Годжо — человека, который мог всё, — было почему-то особенно тяжело. — Но ты же хочешь не изгнать его, верно? — он повернул голову, и я увидел его профиль в тусклом свете. — Ты хочешь разрушить это проклятие. Освободить её. Освободить себя. — Да, — ответил я. Мой голос дрогнул, но я продолжил. — Я хочу. Больше всего на свете. — Тогда тебе придётся познать всю свою силу, — сказал он. — Снять каждое ограничение. Распутать каждый узел. Узнать правду о себе, о своей энергии, о своей связи с ней. Понять каждую сущность, которая живёт внутри тебя. А это... — он обвёл рукой комнату, — это только начало. Я снова оглядел стены. Оружие. Десятки видов оружия. И я не понимал, как это связано со мной. А потом всё произошло слишком быстро. Годжо резким движением схватил что-то с полки — я не успел разглядеть, что именно, — и метнул в мою сторону. Это было так неожиданно, что моё тело среагировало раньше, чем разум. Руки взметнулись вверх, пальцы сомкнулись на чём-то холодном, твёрдом. Я поймал это. Инстинктивно. Не успев даже подумать. Я опустил взгляд. В моих руках была катана. В ножнах. Тёмных, почти чёрных, с серебряными прожилками, которые напоминали молнии, застывшие в камне. Она была тяжёлой — тяжелее, чем та, к которой я привык. Но в то же время она лежала в моих ладонях так, будто всегда там была. — Держи, — сказал Годжо, и его улыбка стала чуть мягче. — Это будет теперь твоя. — Катана? — я перевёл взгляд с оружия на него и обратно. — Но... зачем она мне? У меня уже есть... — В прошлый раз ты призвал Рику с помощью кольца, верно? — перебил он, и его голос стал деловым, почти учительским. — Ты вложил свою силу в кольцо. Свою проклятую энергию. Ты наладил с ней связь. Через этот маленький кусочек металла. Через символ. Я машинально коснулся пальцем кольца на правой руке. Да. Это было правдой. Когда я надел его — там, в брюхе чудовища, — я почувствовал эту связь. Как будто кто-то внутри меня отозвался. — Теперь ты должен попробовать сделать то же самое с катаной, — продолжил Годжо. Я уставился на него. С катаной? Что он имеет в виду? — В смысле... как это возможно? Катана — это просто оружие. Просто кусок металла. Как я могу... — Вся твоя проклятая энергия заключилась в кольце, — перебил он. — Поэтому у тебя получилось. Ты не просто позвал Рику — ты наводил себя. Свою волю. Свою боль. Своё отчаяние. Всё это ушло в кольцо, и она отозвалась. Теперь тебе нужно научиться направлять эту проклятую энергию именно в катану. Чтобы сила исходила из неё. Чтобы она стала проводником. Он сделал паузу и посмотрел на меня — долгим, оценивающим взглядом. — И тогда, — добавил он, — ты сможешь не просто контролировать Рику. Ты сможешь освободить её. Я смотрел на катану в своих руках. На тёмные ножны. На серебряные прожилки, которые тускло блестели в свете лампы. Мои пальцы сжали рукоять. — Мне нужно всего лишь сделать это? — спросил я. — Научиться направлять энергию в катану? Годжо усмехнулся — но это была не та усмешка, с которой он обычно шутил. Она была другой. Более серьёзной. Более... понимающей. — Нет, Оккоцу. Тебе нужно гораздо больше. Гораздо, гораздо больше. Он повернулся ко мне полностью. Его глаза — скрытые за повязкой, но всё равно каким-то образом видящие всё — смотрели прямо на меня. — Недостаточно просто направлять энергию в катану. Этого мало. Ты должен освоить её. Понять, как с ней сражаться. Как нападать. Как защищаться. Как драться. Ты должен научиться владеть этим оружием так, чтобы оно стало продолжением твоей руки. Твоего тела. Твоей души. Он шагнул ближе, и его голос стал тише. — Когда ты призвал Рику через кольцо, ты действовал на инстинктах. На эмоциях. На отчаянии. И это сработало — один раз. Но в бою этого недостаточно. В настоящем бою ты не сможешь каждый раз надевать кольцо и надеяться, что она придёт. Тебе нужно оружие. Оружие, которое будет с тобой всегда. Которое ты сможешь контролировать. Которое не подведёт. Он указал на катану в моих руках. — Это не просто кусок металла, Оккоцу. Это твой проводник. Твой инструмент. Твой ключ. Но ключ бесполезен, если ты не знаешь, как им пользоваться. Если ты не знаешь, как открыть дверь. Я опустил взгляд на катану. Мои пальцы всё ещё сжимали рукоять — холодную, гладкую, чужую. Я не умел сражаться. Не умел нападать. Не умел защищаться. Всё, что я делал до этого, — это прятался за Рику. Позволял ей сражаться вместо меня. Но теперь... теперь Годжо говорил, что я должен научиться сам. — Я не знаю, смогу ли, — прошептал я. Мой голос дрожал. — Я никогда... я не умею... — Научишься, — перебил Годжо. Его голос был твёрдым, но не жестоким. — Ты научишься, Оккоцу. Потому что у тебя нет выбора. Потому что если ты не научишься — ты не сможешь спасти её. Не сможешь освободить. Не сможешь разрушить это проклятие. Ты так и останешься... просто оболочкой. А ты ведь не хочешь этого? Я молчал. Он был прав. Я не хотел. — Это как учиться ходить, — продолжил он, и его голос стал чуть мягче. — Сначала ты падаешь. Снова и снова. Но потом — делаешь первый шаг. Потом второй. Потом бежишь. И однажды ты понимаешь, что уже не можешь остановиться. Что это стало частью тебя. Так и с катаной. Сначала будет тяжело. Будет больно. Будут синяки, мозоли, сбитые пальцы. Но однажды ты возьмёшь её в руки — и почувствуешь, что она твоя. Что она слушается тебя. Что она — это ты. Он замолчал. В комнате стало тихо — только лампа тихо гудела под потолком. Я смотрел на катану, и в моей голове крутились десятки мыслей. Страх. Сомнение. Надежда. Всё смешалось в один клубок, который я не мог распутать. — С чего мне начать? — спросил я наконец. Мой голос был тихим, но уже не таким дрожащим. Годжо улыбнулся — на этот раз по-настоящему. — С самого начала, — сказал он. — С базовых движений. С правильной стойки. С того, как держать рукоять. Как наносить удар. Как парировать. Ты начнёшь с нуля, Оккоцу. Как новорождённый. Но это ничего. У тебя есть время. И у тебя есть я. ******************************************** Мы вышли из арсенала. Я всё ещё сжимал катану в руках — ту самую, с тёмными ножнами и серебряными прожилками, — и она казалась мне одновременно чужой и странно знакомой, будто я держал её раньше, в какой-то другой жизни. Годжо шагал впереди, засунув руки в карманы, и насвистывал какую-то дурацкую мелодию — кажется, это была песенка из рекламы лапши, — которая никак не вязалась с серьёзностью момента. Дверь за нами закрылась с глухим стуком, отрезав нас от арсенала, и я на секунду зажмурился — после тусклого света лампы вечернее солнце, уже клонившееся к закату, показалось ослепительным. Тёплые лучи коснулись лица, и я на мгновение почувствовал что-то похожее на покой. Но только на мгновение. А потом я открыл глаза. И замер. На тренировочном поле, том самом, где мы совсем недавно бегали круги до изнеможения, сейчас были двое. Каюки и Маки. Они стояли друг напротив друга — две фигуры в лучах заходящего солнца, которые окрашивали всё вокруг в золотой и оранжевый, — и воздух между ними был наэлектризован. Не в переносном смысле — я буквально чувствовал его кожей, это покалывание, эту энергию, которая исходила от них обеих. Она пробегала по рукам, по шее, по спине — как предчувствие грозы. Они были в нескольких метрах друг от друга, но казалось, что расстояние между ними можно измерить миллиметрами. Мои ноги приросли к земле. Я не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. Катана в моих руках вдруг стала тяжелее, или, может быть, это просто напряжение сковало мышцы. «Они снова тренируются... Даже после всех этих кругов. Даже после того, как Годжо заставил нас бегать до изнеможения. Они всё ещё находят силы. Всё ещё хотят стать сильнее. Как они это делают? Откуда в них столько... огня?» Я видел, как напряжены их плечи. Как сжаты кулаки. Как глаза — голубые у Каюки, с вечными электрическими прожилками, и зелёные у Маки, острые, как лезвия, — следят друг за другом с той особой, хищной внимательностью, которая бывает только у людей, привыкших к бою. Они не просто тренировались. Они танцевали. Танец, в котором каждое движение могло стать последним. Танец, который требовал абсолютного доверия и абсолютной беспощадности одновременно. Две стихии, столкнувшиеся на поле. Каюки атаковала первой. Она рванула вперёд — быстро, резко, как молния, срывающаяся с неба. Её красные волосы, собранные в небрежный хвост, взметнулись за спиной, и в лучах заката они казались огненными, живыми, словно сама стихия воплотилась в человеке. Удар — прямой, сильный, нацеленный в плечо. Я видел, как напряглись её мышцы, как она вложила в этот удар всю свою силу, всю свою ярость, всю свою решимость. Маки уклонилась. Даже не уклонилась — она просто ушла в сторону, плавно, как вода обтекает камень, и кулак Каюки рассёк воздух в сантиметре от её лица. Я видел, как прядь зелёных волос колыхнулась от потока воздуха. Каюки не остановилась. Второй удар — с разворота, ногой, целясь в корпус. Её тело развернулось в воздухе, как пружина, и я видел, как она вложила в этот удар всё — всю свою скорость, всю свою силу, всю свою решимость. Маки пригнулась — молниеносно, — и её тело сложилось пополам, как складной нож. А потом она сделала то, чего я не ожидал. Она села на шпагат. Прямо там. Прямо в пыли. Её ноги разъехались в стороны с такой лёгкостью, будто она делала это каждый день, и из этого положения — снизу, с земли, — она нанесла подсечку. Её нога хлестнула по лодыжкам Каюки, и та, потеряв равновесие, начала падать. Я затаил дыхание. Сердце пропустило удар. Катана в моих руках дрогнула. «Нет! Она же упадёт! Сейчас она ударится о землю, и...» Но Каюки не упала. В последний момент она перекатилась через плечо — быстро, как кошка, — ушла от удара, и её тело, только что бывшее на земле, вдруг оказалось в воздухе. Её нога ударила Маки в грудь, и та отлетела на пару шагов назад. Но не упала. Только пошатнулась. И улыбнулась. Той самой улыбкой, которая означала: «Неплохо. Но недостаточно». Они снова замерли друг напротив друга. Тяжело дыша. Пот стекал по их лицам, по щекам, по шее, пропитывая одежду. Но в глазах — ни капли усталости. Только азарт. Только уважение. Только тот особый огонь, который загорается в глазах людей, живущих боем. Я смотрел на них, и внутри меня что-то переворачивалось. Они были невероятны. Обе. Каждая по-своему. Маки — с её молниеносной реакцией, с её гибкостью, с её умением обращать любое положение в свою пользу. Каюки — с её силой, с её скоростью, с её нежеланием сдаваться даже тогда, когда всё против неё. И я смотрел на них и понимал, что никогда не смогу так. Никогда не смогу двигаться так плавно, как Маки. Никогда не смогу атаковать так яростно, как Каюки. Я был... никем. Просто оболочкой. Просто сосудом для Рики. «Посмотри на них. Посмотри, как они двигаются. Как они чувствуют друг друга. Как они доверяют друг другу. А я... я даже не знаю, как правильно держать эту катану. Я даже не знаю, с чего начать. Они на другом уровне. На недостижимом уровне. Я никогда не смогу...» — Кажется, вы довольно-таки неплохо поладили. Голос Годжо раздался так близко, что я вздрогнул. Он стоял рядом со мной — я даже не заметил, как он подошёл. Его повязка скрывала глаза, но я знал: он видит всё. Видит мой взгляд. Видит, за кем я слежу. Видит, как я сжимаю катану до побелевших костяшек. — В смысле? — спросил я, не отрывая глаз от поля. — С ребятами. С Маки, с Пандой, с Инумаки. — Он помолчал, и я почувствовал, как его взгляд переместился с поля на меня. — И особенно с Каюки. Разве это не так? Вы же вместе прошли через ту миссию. Через брюхо синей твари. Это сближает. Я наконец повернулся к нему. Его лицо было, как всегда, непроницаемым — но я чувствовал, что он ждёт ответа. Настоящего. — Нет, — сказал я, и мой голос был тихим, почти шёпотом. — Мне кажется... мне кажется, что она меня ненавидит. Что я её раздражаю. Что я просто... обуза. «Она смотрит на меня так, будто я пустое место. Будто я ошибка, которую нельзя исправить. Она защитила меня там, в коридоре, — но, может быть, это было не ради меня? Может быть, она просто не выносит Рэна? Может быть, я был просто предлогом?» Годжо усмехнулся — но мягко, почти по-доброму. — А мне так не кажется. Я перевёл взгляд обратно на поле. Каюки как раз поправляла волосы, выбившиеся из хвоста. Её лицо всё ещё было красным после спарринга, но она улыбалась — не мне, не Маки, а просто так. Улыбалась, потому что была в своей стихии. — Они все так слаженно работают вместе, — сказал я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотел. — Маки, Панда, Инумаки, Каюки. Они друзья. Настоящие друзья. Они знают друг друга годами. Они понимают друг друга без слов. Даже когда Маки подставила Панде подножку — это не было предательством. Это было... по-дружески. По-семейному. А я... я пришёл к ним всего несколько дней назад. И мне кажется, что я просто не вписываюсь туда. Что я чужой. Что я лишний. «Я как пятое колесо. Как заплатка на целой ткани. Они были командой до меня. Они будут командой после меня. А я... я просто прохожу мимо. Временный. Случайный. Ненужный». Годжо молчал. Долго. Так долго, что я начал думать, что он вообще не ответит. А потом — тихо, почти по-отечески — сказал: — Нужно время, Юта. Я поднял на него глаза. Он не часто называл меня по имени. — Нужно время, — повторил он. — Пока они не узнают, какой ты на самом деле. А ты... ты ведь даже сам себя ещё не знаешь, верно? Я молчал. Он был прав. — Они примут тебя. Не сразу. Не все. Маки будет ворчать — она всегда ворчит, это её способ общения с миром. Панда будет шутить — он всегда шутит, даже когда это неуместно. Инумаки будет молчать — он всегда молчит, но это не значит, что он не видит. А Каюки... Каюки будет смотреть на тебя так, будто ты её раздражаешь. Будто ты — заноза, которую она не может вытащить. Но это не потому, что она тебя ненавидит. Это потому, что ты заставляешь её чувствовать то, что она не хочет чувствовать. А она этого не любит. Я нахмурился. Заставляю её чувствовать? Что именно? — Просто дай им время, — сказал он. — И дай время себе. Ты только в начале пути, Юта. И этот путь длиннее, чем ты думаешь. Но он того стоит. Он похлопал меня по плечу и уже собирался уходить, но вдруг остановился. Повернулся ко мне — и его улыбка стала чуть шире, чуть хитрее. — Знаешь, Оккоцу, — сказал он, и его голос стал тем самым тоном, который всегда появлялся, когда он собирался предложить что-то, что могло изменить всё. — По-моему, ты мог бы попросить ребят, чтобы они с тобой потренировались. Ну, с катаной. По очереди. Спаринг. Боевая практика. Я думаю, они тебе не откажут. Я уставился на него. Попросить ребят? Чтобы они тратили на меня своё время? Чтобы они, сильные, опытные, сражались со мной — с тем, кто даже катану нормально держать не умеет? — Вы серьёзно так думаете? — мой голос дрогнул. — Мне кажется, они меня скорее всего пошлют. Особенно Маки. Она меня вообще не воспринимает всерьёз. Она скажет: «Зачем мне тратить время на новичка?» И будет права. Я ведь даже основ не знаю. Я не умею... «Я не умею ничего. Совсем ничего. Я даже катану, которую он мне дал, держу неправильно. Я даже не знаю, с какой ноги начинать атаку. Они будут смеяться надо мной. Или, что хуже, просто покачают головами и уйдут. И я останусь один. Как всегда». — Ты опять, — перебил Годжо, и его голос стал мягче. — Ты опять думаешь, что ты недостаточно хорош. Что ты всем мешаешь. Что ты обуза. А что, если ты просто попробуешь? Просто подойдёшь и спросишь? Я не думаю, что они тебе откажут. Он сделал паузу. Посмотрел на меня — долгим, проницательным взглядом. — Знаешь, почему? Потому что они тоже когда-то были на твоём месте. Маки — она родилась без проклятой энергии. Вообще без неё. Ей говорили, что она никогда не станет магом. Что она позор клана. Панда — он вообще не человек. Его создали. Как оружие. Инумаки — он не может говорить нормально. Каждое его слово может убить. А Каюки... Каюки пришла сюда сломленной, злой, одержимой местью. Она никому не доверяла. Она ненавидела всех. И её тоже приняли. Постепенно. Шаг за шагом. Он шагнул ближе и положил руку мне на плечо. — Они знают, что такое быть чужим. Что такое быть изгоем. Что такое думать, что ты недостаточно хорош. Поэтому они не откажут. Особенно если ты просто попросишь. Я молчал. Его слова крутились в голове, смешиваясь с моими собственными мыслями. Попросить. Просто подойти и попросить. Это было так просто — и так невероятно сложно одновременно. «Попросить... Просто открыть рот и сказать: "Эй, не могли бы вы мне помочь?" Почему это так страшно? Почему мне проще сражаться с проклятием особого уровня, чем попросить о помощи? Потому что там я знаю, что делать. А здесь... здесь я уязвим. Здесь я могу получить отказ. И это ранит сильнее, чем любое проклятие». — Я... я попробую, — сказал я наконец. Мой голос был тихим, но уже не таким дрожащим. Годжо улыбнулся. — Вот и хорошо. А теперь иди. У тебя ещё куча времени до заката. И помни: они не кусаются. Ну, кроме Панды. Панда иногда кусается. Но только по праздникам. Он развернулся и пошёл к школе, оставив меня одного. Его белая рубашка мелькнула в лучах заката и исчезла за углом. Я стоял, сжимая катану в руках, и смотрел на тренировочное поле, где Каюки и Маки заканчивали свой спарринг. Они пожимали друг другу руки — без улыбок, но с уважением. Каюки, уходя с поля, на секунду обернулась — и наши глаза встретились. Я не отвёл взгляд. И она — тоже. «Может быть, Годжо прав. Может быть, нужно просто попробовать. Просто подойти. Просто спросить. Может быть, они не откажут. Может быть, однажды я смогу стоять на этом поле не как зритель, а как участник. Как один из них. Может быть, однажды...» Я сделал глубокий вдох. И шагнул вперёд. ******************************************* ❗от лица автора ❗ Солнце стояло высоко над тренировочным полем, заливая траву ярким, почти летним светом. Лёгкий ветер колыхал листья деревьев, окружавших площадку, и где-то вдалеке слышался мерный стук — кажется, кто-то тренировался на манекенах. Но здесь, в центре поля, было тихо. Только трава шелестела под ногами, да сердца бились в ожидании. Юта стоял посреди поля, сжимая в руках деревянную тренировочную палку — длинную, гладкую, отполированную десятками чужих ладоней. Она была лёгкой — легче катаны, легче всего, что ему приходилось держать, — но всё равно казалась ему непривычно тяжёлой. Может быть, дело было не в весе. Может быть, дело было в ответственности. В том, что эта палка — не просто кусок дерева. Это было оружие. И он должен был научиться им владеть. Прямо здесь. Прямо сейчас. На глазах у тех, кто, возможно, считал его никем. Его пальцы, сжимавшие рукоять, дрожали. Он пытался унять эту дрожь — сжимал палку сильнее, потом слабее, перехватывал, менял положение, — но ничего не помогало. Его ладони вспотели, и дерево стало скользким. Сердце колотилось где-то в горле — быстро, неровно, оглушительно, отдаваясь в висках тяжёлыми ударами. Он смотрел на Маки, стоявшую напротив, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Страх. Паника. Ощущение, что он сейчас опозорится — снова, как в тот раз, когда упал в коридоре. Как в тот раз, когда рассыпал бумаги. Как в тот раз, когда... «Она сильная. Очень сильная. Я видел, как она дерётся — с Каюки, с Пандой, с манекенами. Она разорвёт меня на части. Я ничего не смогу сделать. Я даже палку держу неправильно. Зачем Годжо вообще это затеял? Зачем она согласилась? Она же не хотела... Я слышал, как она говорила, что у неё свои дела. Что она не нянька. Но Годжо всё равно заставил её. Почему? Чтобы она меня унизила? Чтобы показать, какой я слабый? Или... может быть, он правда верит, что я смогу?» Напротив него стояла Маки. Она держала в руке такую же тренировочную палку — длинную, гладкую, с потёртой рукоятью, которая помнила сотни спаррингов. Её пальцы сжимали древко уверенно, крепко, но без напряжения — так, как держат то, что стало продолжением руки. Её лицо было непроницаемым, но в зелёных глазах за очками читалось что-то среднее между скукой и раздражением. Она не хотела этого. Совершенно. — У меня своих дел полно, — сказала она Годжо, когда тот объявил ей, что она будет первой. Её голос был резким, как удар хлыста. — Тренировки, миссии, отчёты, которые ты никогда не читаешь. Я не нянька, чтобы возиться с новичками. Пусть Панда с ним тренируется. Или Каюки. Они с ним уже на миссию ходили. — Знаю, — ответил Годжо с той самой улыбкой, которая всегда появлялась, когда он собирался сделать по-своему. Он стоял, засунув руки в карманы, и выглядел так, будто речь шла о выборе десерта, а не о судьбе студента. — Но ты лучшая в ближнем бою. Кто, если не ты? Панда слишком мягкий — он будет его жалеть. Инумаки не может говорить — как он объяснит? Каюки... ну, Каюки пока не готова. А ты — ты идеальна. Ты жёсткая. Ты не будешь жалеть. Ему это нужно. Ему нужен кто-то, кто не будет с ним церемониться. Кто покажет ему, что такое настоящий бой. — Я не хочу. — А я не спрашиваю. — Его улыбка стала шире. — Это не просьба, Маки. Это приказ. Ну, или почти приказ. Скорее, настоятельная рекомендация, которую ты не можешь отклонить. Давай, ты же у нас самая ответственная. Покажи ему, как надо. И заодно покажи себе, что ты не такая уж и злая. Маки хотела возразить, но поняла, что спорить с Годжо — всё равно что спорить с ветром. Бессмысленно. Он всё равно сделает по-своему. Поэтому она просто сжала челюсть, взяла палку и пошла на поле. И вот теперь она стояла напротив Юты, и в её глазах читалось: «Я здесь не по своей воле. Но раз уж я здесь — будь готов». — Я не буду с тобой церемониться, — сказала она, и её голос был холодным, как сталь на морозе. Она не повышала тона — ей это было не нужно. Её слова и так резали, как лезвия, оставляя невидимые раны. — Если думаешь, что я буду поддаваться, — забудь. Я буду бить. Больно. Быстро. И не буду ждать, пока ты поднимешься. Если упал — вставай. Если не можешь встать — учись падать так, чтобы не ломать кости. Это первое, чему я тебя научу. Понял? Юта сглотнул. Его кадык дёрнулся — резко, судорожно, — и он почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Страх. Паника. Желание убежать. Но он заставил себя остаться. Заставил себя кивнуть. Потому что если он сейчас убежит — он никогда не вернётся. Никогда не сможет смотреть им в глаза. Никогда не сможет смотреть ей в глаза. — Д-да. Понял. Я... я готов. — Тогда приготовься. На ступеньках у края поля, в тени старого дуба, сидели трое. Каюки, Панда и Инумаки. Они пришли сюда не по собственной воле — точнее, не совсем. Годжо сказал: «Идите посмотрите. Это будет... поучительно». И они пошли, потому что Годжо редко говорил такие вещи просто так. Панда устроился на нижней ступеньке, вытянув огромные лапы и подставив мохнатую морду солнцу. Он выглядел так, будто собрался вздремнуть, но его глаза — чёрные, блестящие — внимательно следили за полем. Инумаки сидел рядом, скрестив ноги, и его шарф, как всегда, закрывал пол-лица. В руках он держал неизменную кружку с чаем, и пар от неё поднимался в прохладный утренний воздух, смешиваясь с запахом свежей травы. Каюки сидела чуть выше, на третьей ступеньке, облокотившись на колени и подперев подбородок рукой. Её красные волосы, сегодня распущенные, свободно спадали на плечи, и лёгкий ветер то и дело бросал пряди ей в лицо. Она убирала их машинально — заправляла за ухо, но они снова выбивались, — не отрывая взгляда от поля. Её глаза — голубые, с электрическими прожилками — следили за Ютой с выражением, которое она сама не могла определить. Любопытство? Скепсис? Или что-то ещё? Что-то, что заставляло её смотреть на него — на то, как он стоит, сжимая палку дрожащими руками, — и не отводить взгляд. — Как думаешь, сколько он продержится? — спросил Панда, ни к кому конкретно не обращаясь. Его голос был ленивым, но в нём слышался интерес. — Лосось, — ответил Инумаки, сделав глоток чая. Что, вероятно, означало: «Минуту. Может, две. Если повезёт». Или, может быть: «Дольше, чем ты думаешь». С ним никогда нельзя было сказать наверняка. — Я думаю, три минуты, — сказал Панда, почесав лапой за ухом. — Он упорный. Я видел, как он бегал на тренировке. Он не сдаётся, даже когда всё против него. Даже когда ноги уже не идут. Даже когда лёгкие горят. Он просто... продолжает. Это уже кое-что. — Туна-майо, — добавил Инумаки, что могло означать: «Упорство — это хорошо. Но одной упёртости мало». Или, может быть: «Посмотрим». С ним никогда нельзя было сказать наверняка. Каюки ничего не сказала. Она просто смотрела. И думала. Маки атаковала первой. Она рванула вперёд — быстро, резко, без предупреждения. Её тело двигалось как единый, отлаженный механизм: мышцы напряглись, палка описала короткую дугу и с глухим стуком ударила Юту по плечу. Звук был таким громким, что Каюки вздрогнула. Юта не успел даже поднять своё оружие. Удар был не сильным — Маки сдерживалась, она могла бы сломать ему ключицу, если бы захотела, — но достаточным, чтобы он отшатнулся, сделал шаг назад и чуть не упал. — Ты опоздал, — сказала она ровно. — Ещё раз. Юта поднял палку, пытаясь принять стойку. Маки снова атаковала — на этот раз целясь в корпус. Её палка рассекла воздух с тихим свистом и ударила его по рёбрам. Он охнул, согнулся, прижал руку к боку, но устоял. Отступил на шаг. Потом ещё на один. — Ты думаешь, а не действуешь, — сказала Маки. — В бою нет времени думать. Тело должно реагировать само. Ещё раз. Она атаковала снова. И снова. И снова. Её палка мелькала в воздухе, описывая дуги, прямые линии, обманные финты. Она била его по плечам, по корпусу, по бёдрам, по ногам — каждый раз находя брешь в его защите. Юта пытался блокировать — выставлял свою палку, пытался уклоняться, — но каждое его движение было на секунду позже, чем нужно. Он пропускал удар за ударом. Спотыкался. Падал. Поднимался. Снова падал. Его белая толстовка промокла от пота, на плече расплывался синяк. Но он вставал. Каждый раз. А потом Маки остановилась. Резко. Посреди движения. Её глаза за очками сверкнули. — Стой, — сказала она. — Ты не просто слаб. Ты неправильно держишь палку. Посмотри на меня. Она не подошла к нему. Не взяла его за руки. Не сократила дистанцию ни на сантиметр. Просто встала напротив, на расстоянии, и подняла свою палку, показывая хват. — Вот так. Не сжимай рукоять так, будто ты пытаешься её раздавить. Палка должна лежать в руке свободно. Если ты будешь держать её слишком крепко, ты не сможешь быстро сменить направление удара. Понимаешь? — Д-да... кажется... — Тогда покажи. Юта попытался повторить. Его пальцы двигались неуклюже, и палка в его руках выглядела так, будто он впервые в жизни держал что-то длиннее ложки. Маки смотрела. Её челюсть сжалась. — Нет, — отрезала она. — Ты сжимаешь слишком сильно. Расслабь пальцы. Вот здесь, — она постучала по своей рукояти, не двигаясь с места, — ты должен держать свободнее. Дай палке двигаться. Она не должна быть приклеена к твоей ладони. Юта попытался снова. И снова. И снова. Каждый раз — неправильно. Каждый раз — не так. Маки чувствовала, как внутри закипает раздражение. Почему он не может сделать такую простую вещь? Она же показала. Она же объяснила. Что тут сложного? «Господи, да как можно быть таким бестолковым? Я показала ему три раза. Три! Это просто хват! Этому учат в первый день! Почему он не может просто взять и сделать?!» Но она сдержалась. Сжала зубы и продолжила. Не подошла. Не прикоснулась. — Ладно. Оставим пока хват. Теперь стойка. Смотри на меня. Она встала в позицию — ноги шире, колени согнуты, центр тяжести опущен. Юта попытался повторить. Получилось плохо — он покачнулся, чуть не упал, взмахнул руками. — Нет, — голос Маки стал резче. — Ты стоишь как цапля. Если ты будешь так стоять, я тебя одним пальцем опрокину. Расставь ноги шире. Шире, я сказала! Согни колени! Опусти центр тяжести! Ты что, не понимаешь, что я тебе говорю?! — Я... я пытаюсь... — Пытаешься — не значит делаешь! — она почти кричала. Её палка ударила по земле, подняв облачко пыли. — Смотри на меня и повторяй! Это не сложно! Ноги — шире! Колени — согнуть! Корпус — вперёд! Почему ты не можешь сделать такую простую вещь?! Юта съёжился под её криком. Его плечи опустились ещё ниже. Палка в руках дрожала. — Прости... я... я правда пытаюсь... Маки смотрела на него. На его дрожащие руки. На его испуганные глаза. На его опущенные плечи. И внутри неё боролись два чувства. Одно — раздражение, горячее, обжигающее, требующее выхода. Другое — что-то, что она отказывалась признавать. Что-то похожее на... понимание? Он правда пытался. Она видела это. Но у него не получалось. И это бесило её ещё больше. Она не подходила к нему. Не трогала его. Не поправляла его руки. Просто стояла на расстоянии и показывала. Снова. И снова. И снова. Её движения были чёткими, отточенными — она показывала так, как показывают тому, кто должен понять сам. Без жалости. Без поблажек. Потому что если он не поймёт сам — он никогда не поймёт. — Ладно, — сказала она наконец, и её голос стал тише, но всё ещё был жёстким. — Теперь удар. Смотри на мои плечи. Не на палку, не на лицо — на плечи. По ним видно, куда я буду бить. Попробуй предугадать. Она медленно замахнулась — на этот раз не для удара, а для демонстрации. Её плечо чуть дёрнулось вперёд, и Юта, следуя её указаниям, увидел это. И когда она двинулась вперёд, он впервые за весь спарринг сделал что-то похожее на блок. Не идеально. Не вовремя. Палка всё равно ударила его, но уже слабее — он смягчил удар. И это было... что-то. Маленькая победа. — Уже лучше, — сказала Маки, и в её голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Теперь ещё раз. И помни: плечи, ноги, хват. Три вещи, которые нужно контролировать. Они продолжили. Маки больше не просто била — она объясняла. Показывала. Требовала. Иногда — резко, грубо, в своей манере. Но она учила. По-настоящему. Юта пытался, спотыкался, ошибался, но пытался снова. И с каждым разом у него получалось чуть лучше. Совсем чуть-чуть. Но лучше. «Она злится... Я вижу, как она злится. Она кричит на меня. И правильно. Я ничего не могу. Я даже стойку не могу принять. Но я... я не сдамся. Я должен. Его взгляд на секунду метнулся к ступенькам. К Каюки. Она смотрела на него. Их глаза встретились — и он тут же отвёл взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец. А Каюки продолжала смотреть. Она видела, как Маки поправляет его — не касаясь, на расстоянии. Видела, как она показывает стойку, хват, удар. Видела, как она кричит на него — и как он всё равно встаёт. И что-то внутри неё дрогнуло. Тем временем Маки сделала шаг назад и опустила палку. Её дыхание было ровным, но в глазах за очками появилось что-то новое. Что-то, похожее на удовлетворение. — На сегодня хватит, — сказала она. — Ты всё ещё слаб. Твои движения медленные. Твоя реакция — никакая. Ты думаешь слишком долго, а действуешь слишком поздно. Твоя стойка — дерьмо. Твой хват — дерьмо. Твоя защита — дерьмо. Но... — она сделала паузу, и в этой паузе повисло что-то важное, — ты не сдаёшься. И ты слушаешь. Это уже больше, чем я ожидала. Всё остальное можно нарастить. Завтра продолжим. Юта, тяжело дыша, опустил палку. Его руки дрожали так, что он едва не выронил её. Пот заливал глаза, и он вытер лоб рукавом — бесполезный жест, потому что рукав был мокрым насквозь. Но он улыбался. Слабо. Едва заметно. Но улыбался. — Спасибо, — выдохнул он. — Я... я буду стараться. Я правда буду. Я не подведу. Маки посмотрела на него долгим взглядом. А потом — коротко, сухо — кивнула. И, не прощаясь, направилась к ступенькам. Проходя мимо Каюки, она бросила на неё короткий взгляд — острый, оценивающий. — Твой черёд. Завтра. Годжо сказал, что вы будете тренироваться с ним по очереди. Так что готовься. Он не такой уж и безнадёжный. Но тебе придётся попотеть. Он медленный, но упрямый. Как мул. И ушла, оставив Каюки смотреть ей вслед с выражением крайнего удивления на лице. Панда хмыкнул и откинулся на ступеньках. — Ну вот. Теперь твоя очередь, Каюки. Готовься. Завтра ты будешь бегать за ним с палкой. — Лосось, — подтвердил Инумаки, и в его голосе прозвучало что-то похожее на злорадство.