Между двух огней

❗от лица Каюки❗ Я шла по коридору второго этажа, чувствуя, как усталость от тренировки наконец-то начинает отпускать. После всех этих кругов, после спарринга, после того, как я смотрела на Маки и Юту, мне хотелось только одного — дойти до своей комнаты, принять душ и лечь. Просто лечь. Закрыть глаза. И ни о чём не думать. Но, видимо, у судьбы были другие планы. Я заворачивала за угол, когда буквально налетела на кого-то. Плечо ударилось о плечо — не сильно, но достаточно, чтобы я остановилась. Я подняла глаза — и внутри всё сжалось. Мика. Она стояла передо мной, скрестив руки на груди, и её фиолетовые глаза блестели в тусклом свете коридорных ламп. Длинные фиолетовые волосы струились по плечам, почти касаясь локтей, а чёлка была идеально ровно подстрижена над бровями — как всегда, безупречно. Заколка в виде звезды поблёскивала в волосах, а на запястьях тихо позвякивали тонкие браслеты. Она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала — ни складочки на форме, ни волоска не на месте. Только вот глаза... глаза выдавали её. В них было что-то тёмное, что-то, что она прятала за сладкой улыбкой. — О, — протянула она, и её голос был полон притворного удивления. — Смотрю, у вас, видимо, все такие неуклюжие. Сначала твой Оккоцу врезается в людей, теперь ты. Это что, заразно? — Уйди с моего пути, Мика, — сказала я ровно. — Сейчас вообще не до тебя. Не хочу даже с тобой разговаривать. — А с чего ты взяла, что я с тобой хочу? — она склонила голову набок, и её улыбка стала шире, но глаза оставались холодными. — Ну, знаешь. Просто так. Любопытно. Я смотрела на неё. На эту девушку, которая всегда держалась в тени Рэна, но при этом умудрялась быть опаснее его самого. Рэн был прямолинейным — он бил в лоб, он кричал, он хватал за плечи. А Мика... Мика была другой. Она не кричала. Она улыбалась. И от этой улыбки у меня всегда пробегали мурашки по спине. Она напоминала змею — красивую, изящную, но готовую ужалить в любой момент. «Что ей нужно? Почему она здесь? Случайно? Нет, Мика никогда не оказывается где-то случайно. Она ждала меня? Но зачем? Чтобы поговорить? Чтобы... что?» — Что тебе нужно? — спросила я. — Ничего, — она пожала плечами, и её браслеты тихо звякнули. — Просто иду по коридору. Как и ты. Мы же имеем право ходить по школе, верно? Это не запрещено правилами. — Тогда иди дальше. Я тебя не держу. Я сделала шаг в сторону, чтобы обойти её, но она — будто случайно — шагнула в ту же сторону. Я остановилась. Она — тоже. Её глаза встретились с моими, и в них мелькнуло что-то — искра, которую она тут же погасила улыбкой. — Знаешь, — сказала она, и её голос стал чуть тише, чуть интимнее, почти доверительным, — я смотрю на тебя и пытаюсь понять. Что в тебе такого? Что они все в тебе находят? — О чём ты? — О, не притворяйся. — Она закатила глаза, и это выглядело почти искренне. — Рэн до сих пор не может тебя забыть, хотя ты его бросила. Оккоцу смотрит на тебя так, будто ты — единственный свет в этом тёмном мире. Даже Маки, которая всех ненавидит, с тобой разговаривает почти по-человечески. Даже Годжо Сатору — сам Годжо Сатору — видит в тебе что-то особенное. Что в тебе такого, Каюки? — она склонила голову набок, и её улыбка стала острее. — Я правда хочу понять. Может, у тебя есть какой-то секрет? Я смотрела на неё. На её фиолетовые глаза. На её улыбку, которая не касалась глаз. И вдруг — в один момент — всё встало на свои места. Я поняла. Поняла, почему она всегда смотрела на меня с этой странной смесью презрения и любопытства. Поняла, почему она всегда крутилась рядом с Рэном, почему защищала его, почему шептала ему что-то на ухо. Она была влюблена в него. Не просто влюблена — одержима. И он... он не обращал на неё внимания. Совсем. Она была для него просто тенью, просто инструментом, просто той, кто всегда рядом, но никогда не станет главной. А главной — в его глазах — была я. Даже после всего. Даже сейчас. И от этого она меня ненавидела. «Так вот в чём дело... Она любит его. Любит так, что готова на всё. А он... он даже не смотрит на неё. Как же это, должно быть, больно. Любить того, кто не отвечает взаимностью. Я знаю это чувство. Или... не знаю?» — А, — сказала я, и мой голос стал тише, но в нём появилось что-то новое. Понимание. — Я, кажется, поняла. Дело же в Рэне, да? Её улыбка дрогнула. Всего на секунду. Но я заметила. — Конечно. Просто ты не можешь свыкнуться с тем, что он тогда выбрал меня. Ну, если это можно назвать выбором. А на тебя не обращал внимания. Вообще. Никакого. Ты для него — пустое место. В её глазах что-то вспыхнуло. Что-то опасное. Улыбка исчезла окончательно. Она смотрела на меня — и больше не притворялась. Вся её сладость, вся её притворная доброта — всё это исчезло. Осталась только злость. Чистая, обжигающая, всепоглощающая злость. Её лицо исказилось, губы задрожали, а в глазах — в этих фиолетовых глазах, которые всегда были такими спокойными, — теперь бушевала буря. Настоящая. Неконтролируемая. Она больше не играла роль. Она была собой — злой, раненой, отчаянной. «Она сейчас взорвётся. Я вижу это. Вся её злость, вся её обида — всё это копилось годами. И сейчас... сейчас это вырвется наружу». — Тогда какого чёрта ты его не отпускаешь?! — её голос сорвался на крик, эхом разнёсшийся по пустому коридору. Она шагнула ко мне, и её браслеты звякнули громче. — Ты всё время вертишься рядом с ним! Постоянно! Он не может забыть тебя, потому что ты не даёшь ему забыть! Ты появляешься, ты смотришь на него, ты разговариваешь с ним — зачем?! Зачем ты это делаешь?! — Я не верчусь рядом с ним! — мой голос тоже стал громче. Я чувствовала, как внутри закипает ответная ярость. — Это он не оставляет меня в покое! Это он появляется в моей жизни, а не я в его! — Лжёшь! Ты всегда лжёшь! Ты специально! Чтобы он не забыл! Чтобы он продолжал смотреть на тебя! Чтобы он... — Мне вообще ничего от него не нужно! — перебила я. — Серьёзно! Я хочу, чтобы Рэн оставил меня в покое! Чтобы он больше не появлялся в моей жизни! Потому что от него одни проблемы! Ты слышишь?! Одни проблемы! Забирай его себе и делай с ним что хочешь! — Тогда исчезни! — она почти кричала, и её голос срывался на визг. — Просто исчезни! Уйди из школы! Перестань существовать! Тогда он наконец посмотрит на меня! Тогда он наконец увидит, что я рядом! Что я всегда была рядом! Я смотрела на неё — на её искажённое злостью лицо, на её дрожащие губы, на её глаза, полные слёз, которые она отказывалась проливать. И вдруг я поняла. Не просто поняла — почувствовала. Она не ненавидела меня. Она завидовала. Завидовала так сильно, что эта зависть съедала её изнутри. «Она не злая... Она просто... сломленная. Как и все мы. Как и я когда-то. Она любит его, а он... он даже не смотрит на неё. И она думает, что если я исчезну — он посмотрит. Но это не так. Это никогда не работало». — Если он тебе нужен — забирай, — сказала я тихо. — Мне он не нужен. Мне никогда не был нужен. Если ты хочешь быть с ним — будь. Но не перекладывай свою боль на меня. Я не виновата в том, что он не смотрит на тебя. Это его выбор. Не мой. — Хотя знаешь, Каюки... — её голос был спокойным, почти ленивым, но в нём была сталь. — А ты думаешь, что твой Оккоцу тебе поможет? Думаешь, он тебя защитит? Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Потому что в следующую секунду она рванула ко мне. Её ладони ударили меня в плечи — сильно, грубо, с такой яростью, которую я от неё не ожидала, — и мой затылок врезался в стену. Перед глазами вспыхнули белые искры, как рассыпавшиеся осколки стекла. Воздух вышибло из лёгких с глухим, сдавленным стоном. Я почувствовала острую боль в плечах — её ногти впивались в кожу даже сквозь ткань формы, оставляя отметины, которые завтра превратятся в синяки. «Что?! Какого... Она совсем с ума сошла?! Я думала, она просто злится, но это... это уже за гранью! Она правда напала на меня! Посреди коридора! Как дикий зверь!» — Какого чёрта ты творишь?! — выкрикнула я, пытаясь оттолкнуть её. Мои руки упёрлись в её плечи, но она была сильнее, чем казалось. Но она не слушала. Её лицо было в нескольких сантиметрах от моего — искажённое злостью, с дрожащими губами, с глазами, полными той самой тьмы, которую она так долго прятала за маской сладкой девочки. Она прижимала меня к стене всем своим весом, и её дыхание — горячее, рваное, с запахом чего-то сладкого, — обжигало моё лицо. Она была на грани. На самом краю. И я видела это. Видела, как её пальцы дрожат. Видела, как в её глазах — в этих фиолетовых глазах, которые всегда были такими холодными, такими контролируемыми, — сейчас плещется что-то дикое. Что-то, что она больше не могла контролировать. Что-то, что рвалось наружу, как вода из прорванной плотины. «Она правда сейчас это делает? Она правда готова напасть на меня? Посреди коридора? Без свидетелей? Она настолько ненавидит меня? Или настолько отчаялась? Я никогда не видела её такой. Она всегда была... идеальной. А теперь... теперь она похожа на загнанного зверя. На человека, которому нечего терять». — Ты думаешь, что ты лучше меня?! — прошипела она, и её голос был низким, вибрирующим от ярости. Каждое слово сочилось ядом, и я чувствовала этот яд кожей. — Думаешь, что ты особенная?! Что ты неприкасаемая?! Что ты можешь просто быть — и все будут тебя любить?! — Отпусти меня, Мика! — мой голос дрожал, но не от страха. От злости. Чистой, обжигающей злости, которая закипала внутри, поднималась откуда-то из глубины, смешиваясь с адреналином. — Ты переходишь все границы! Ты слышишь меня?! Все границы! — Да плевать я хотела на границы! — она почти кричала. Её голос эхом разносился по пустому коридору, отражаясь от стен и затихая где-то в темноте. — Ты не понимаешь, каково это! Каково быть невидимкой! Каково быть никем! Ты всегда была в центре внимания! Ты всегда получала всё, что хотела! А я... я всегда была в тени! Всегда! С самого первого дня! С той самой минуты, как ты появилась в этой школе! Я смотрела на неё. На её искажённое лицо. На её дрожащие губы — искусанные в кровь, как я только сейчас заметила. На её глаза, полные слёз, которые она отказывалась проливать, которые стояли там, на самой грани, но не падали. И вдруг я поняла. Не просто поняла разумом — почувствовала. Она не просто ненавидела меня. Она была в отчаянии. В таком глубоком, всепоглощающем отчаянии, что готова была на всё. Даже на это. Даже на то, чтобы напасть на меня в пустом коридоре. Даже на то, чтобы рискнуть всем — своей репутацией, своей маской, своей идеальной картинкой, которую она строила годами, — лишь бы выплеснуть эту боль. «Она... она правда страдает. Не из-за меня. Из-за него. Из-за того, что он не смотрит на неё. Из-за того, что она любит его, а он... он даже не замечает. Он смотрит сквозь неё, как сквозь стекло. И я — просто удобная мишень. Я — та, кого можно обвинить. Я — та, на кого можно вылить всю эту боль, что копилась годами. Потому что я — причина. Не настоящая причина, но... удобная». Но я не собиралась быть жертвой. Не в этот раз. Не после всего, через что я прошла. Мои пальцы сжались в кулак — сильно, до побелевших костяшек, до хруста в суставах. Голубые искры зазмеились по костяшкам, заплясали, зашипели, как рассерженные змеи. Воздух вокруг нас наэлектризовался — запах озона заполнил коридор, острый, горьковатый, как предчувствие грозы. Я подняла руку — медленно, но угрожающе. Искры плясали на моей ладони, готовые сорваться в любой момент. — Если ты хоть ещё раз такую херню вытворишь, — сказала я, и мой голос был низким, опасным, вибрирующим от сдерживаемой силы, — я сама лично дам тебе по морде. Серьёзно. Ты меня поняла? Без предупреждений. Без жалости. Просто удар — и ты летишь на пол. Её глаза расширились. Она смотрела на мой кулак — на молнии, которые змеились по пальцам, на голубые вспышки, отражавшиеся в её зрачках, — и я видела, как в её глазах мелькнул страх. Настоящий, животный страх. Но она не отступила. Её пальцы всё ещё сжимали мои плечи — может быть, даже сильнее, чем раньше. Напряжение между нами было таким плотным, что, казалось, его можно резать ножом. Воздух дрожал. Тишина звенела. Ещё секунда — и мы бы, наверное, вцепились друг другу в волосы. Или хуже. Я видела, как её глаза метались — от моего кулака к моему лицу, от моего лица к моему кулаку. Она колебалась. Буквально на волосок. И я не знала, что победит — её страх или её ярость. «Она колеблется... Я вижу это. Она не знает, что делать. Ударить? Отступить? Она загнала себя в угол. И теперь... теперь всё зависит от того, что она выберет. Но я готова. Я готова к любому исходу. Если она ударит — я ударю в ответ. Если она отступит — я отпущу. Но я не буду жертвой. Не сегодня». А потом из конца коридора раздался голос — спокойный, почти ленивый, с той самой интонацией, которая всегда появлялась, когда Годжо находил что-то забавное. — Эй, что у вас там происходит? По-моему, слишком накалена обстановка. Вам так не кажется? Мы обе обернулись. Из темноты коридора, отбрасывая длинную тень на стены, к нам шёл Годжо. Он двигался не спеша, вальяжно, и в одной руке держал стакан с каким-то напитком — кажется, молочным коктейлем, — из которого торчала соломинка. Его повязка скрывала глаза, но я знала: он видит всё. Видит каждую деталь. И его это забавляет. «Годжо... Конечно, это он. Кто ещё мог появиться в такой момент? Он что, следит за нами? Или просто проходил мимо? С ним никогда не поймёшь. Он как кот — появляется там, где его не ждёшь, и делает вид, что так и должно быть». Мика тут же отступила от меня. Её пальцы разжались, и я почувствовала, как кровь приливает к онемевшим плечам. Её лицо, только что искажённое яростью, вдруг стало сладким, как патока. Она поправила волосы — быстрым, почти машинальным движением, — одёрнула форму и улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у меня всегда мурашки бежали по спине. Улыбкой, которая не касалась глаз. «Как она это делает? Как она может переключаться так быстро? Только что она была готова меня убить, а теперь... теперь она сама невинность. Это... это жутко. Это противоестественно. Как будто у неё внутри есть переключатель». — О, учитель! — её голос был мягким, почти певучим. — Ничего серьёзного. Просто... дружеский разговор. Верно, Каюки? Она бросила на меня короткий взгляд — острый, как лезвие, — и я поняла: она предупреждает. «Не смей говорить». «Не смей рассказывать». «Не смей разрушать мою маску». Годжо подошёл ближе. Сделал глоток из своего стакана — соломинка тихо хлюпнула, — и оглядел нас обеих. Его улыбка стала шире. — Ну, я так и подумал, — сказал он. — Дружеский разговор. Очень... энергичный. С элементами рукоприкладства. И с молниями. — Он кивнул на мой кулак, который всё ещё искрился. — Мне кажется, вы слишком напряжены. Вам нужно больше... веселья. Или, может быть, мороженого. Мороженое всегда помогает. Я вот, например, только что съел два. И запил вот этим. — Он потряс стаканом, и лёд внутри тихо звякнул. — Клубничный. Очень вкусный. Хотите попробовать? Нет? Ну, как хотите. Больше мне достанется. Я смотрела на него. На его беззаботное лицо. На его ленивую позу. На его стакан с коктейлем. Он выглядел так, будто ничего не произошло. Будто он просто прогуливался по коридору и случайно наткнулся на нас. Будто две его ученицы не были в шаге от драки. Будто всё это было для него... развлечением. «Он правда такой спокойный? Или он просто не показывает, что думает? Он видел, как она прижимала меня к стене? Видел молнии на моём кулаке? Конечно, видел. Он всё видит. Просто... ему всё равно? Или он знает что-то, чего не знаю я? Иногда мне кажется, что он видит будущее. Или просто настолько уверен в себе, что ничто не может его потревожить». Мика воспользовалась паузой. — Я, в общем, пойду, пожалуй, да? — сказала она, делая шаг в сторону. — Уже поздно. Нужно отдохнуть перед завтрашним днём. Она уже развернулась, чтобы уйти, но на секунду остановилась. Бросила на меня последний взгляд — холодный, полный ненависти, — и тихо, так, чтобы слышала только я, сказала: — Серьёзно. Держись подальше. От него. От всех. Ты только всё портишь. И ушла. Её шаги стихли в конце коридора. Я осталась стоять, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как сердце всё ещё колотится где-то в горле. Молнии на пальцах постепенно гасли. Плечо болело — там, где она толкнула меня, — и я знала, что завтра там будет синяк. Может, не один. «Что это было? Она правда хотела меня ударить? Или просто сорваться? И что теперь? Завтра мы снова встретимся в коридоре — и что тогда? Сделаем вид, что ничего не было? Или... она продолжит? Теперь, когда её маска треснула?» Годжо подошёл ближе. Прислонился плечом к стене рядом со мной и сделал ещё один глоток из своего стакана. — Ну, — сказал он, и его голос был таким же ленивым, как и всегда. — Кажется, у тебя появилась поклонница. Правда, немного агрессивная. Но это даже интересно. Вносит разнообразие. Я посмотрела на него. На его улыбку. На его стакан с коктейлем. На его позу — он стоял, засунув одну руку в карман, и выглядел так, будто весь мир был для него одним большим развлечением. «Он вообще воспринимает это всерьёз? Он понимает, что она могла меня ударить? Или ему просто всё равно? Иногда я не могу понять, он гений или просто... сумасшедший? Может быть, и то, и другое». — Ты вообще понимаешь, что сейчас произошло? — спросила я. Мой голос был хриплым. — Понимаю, — сказал он. — Две девушки не поделили... что-то. Или кого-то. Это не моё дело. Моё дело — следить, чтобы вы не поубивали друг друга. А до этого, кажется, оставалось совсем чуть-чуть. — Он сделал паузу, и его улыбка стала чуть мягче. — Но ты справилась. Я горжусь тобой. Почти. Молнии — это, конечно, перебор. Но эффектно. Очень эффектно. Я смотрела на него. На этого человека, который всегда был загадкой. Который мог быть серьёзным и легкомысленным одновременно. Который мог спасти мир, а потом пойти есть мороженое. И я не знала, злиться на него или благодарить. «Он прав. Я справилась. Я не ударила её. Я не позволила ей вывести меня из себя. Ну, почти. Но его это, кажется, вообще не волнует. Он просто... наблюдает. Как будто мы для него — шахматные фигуры. Или, может быть, как будто он знает, что всё будет хорошо. Откуда он знает?» — Спасибо, — сказала я наконец. — Наверное. — Не за что. — Он оттолкнулся от стены, и его стакан тихо звякнул. — И, Каюки... — Он обернулся через плечо. — Она не права. Насчёт Оккоцу. Ты это знаешь, да? Я молчала. Его слова повисли в воздухе — и упали куда-то глубоко внутрь. «Откуда он знает, что она сказала? Он что, слышал весь разговор? Или он просто... знает? Знает всё, что происходит в этой школе? Наверное, так и есть. Это же Годжо. Он всегда знает. Он видит то, чего не видят другие. И он... он верит в Юту. Так же, как я. Ну, почти». ******************************************* Годжо шёл впереди, засунув руки в карманы, и его белая рубашка мелькала в тусклом свете коридорных ламп. Он двигался не спеша, вальяжно, как всегда — будто весь мир принадлежал ему, и он просто прогуливался по своим владениям. Его стакан с коктейлем уже опустел, и теперь он вертел соломинку в пальцах, задумчиво глядя куда-то вперёд. Я шла за ним, потирая плечо — там, где Мика толкнула меня, всё ещё пульсировала боль. Мы миновали коридор, спустились по лестнице и вышли в холл. Здесь было темно и тихо — только лунный свет лился сквозь высокие окна, рисуя на полу длинные серебряные прямоугольники. Наши шаги гулко отдавались в пустоте. Годжо вдруг остановился посреди холла и обернулся ко мне. — Не хочешь свалить отсюда? Я замерла. Уставилась на него. В смысле? Он что, серьёзно? Сейчас? Ночью? — В смысле — свалить? — переспросила я, чувствуя, как бровь сама ползёт вверх. — Ну, в прямом. — Он пожал плечами, как будто речь шла о том, чтобы выйти за хлебом. — Предлагаю тебе прогуляться в город. Я думаю, я бы, наверное, пошёл. Серьёзно. Тут слишком скучно. А там... — он сделал паузу и улыбнулся той самой улыбкой, которая всегда появлялась, когда он задумывал что-то, что могло обернуться приключением, — там есть лапша. И огни. И жизнь. В конце концов, что мы тут сидим, как в клетке? Мы же маги, а не заключённые. Я смотрела на него и не могла понять: он серьёзно или снова издевается? Его лицо было, как всегда, непроницаемым — улыбка на месте, повязка скрывает глаза. Но в голосе — в этой ленивой, протяжной интонации — было что-то, что заставляло думать, что он не шутит. Или шутит, но не совсем. — О, разве учитель не должен говорить, что гулять ночью — это плохо? — спросила я, скрестив руки на груди. — Что это опасно? Что ученикам нужно спать, а не шляться по городу? Годжо усмехнулся. Он сунул соломинку в карман и поправил повязку. — Я же не обычный учитель, верно? — сказал он. — Я мега-крутой. Поэтому меня все любят. Ну, или боятся. Или и то, и другое — я не разбираюсь. В общем, я особенный. А особенным учителям можно всё. Даже гулять ночью. Я фыркнула. — Ага, конечно. Все тебя безумно обожают. Особенно Маки. Она прямо светится от счастья каждый раз, когда ты открываешь рот. Прямо тает. — Вот видишь! — он поднял указательный палец. — Ты тоже заметила. Я знал, что вы меня цените. Просто вы это скрываете. Глубоко. Очень глубоко. На дне океана. Я покачала головой, но не смогла сдержать лёгкую усмешку. С ним невозможно было спорить. Он всегда умудрялся вывернуть любой разговор в свою пользу. И, чёрт возьми, это иногда даже нравилось. Он уже развернулся и направился к выходу, и я пошла за ним. Не потому что он приказал. Просто... почему-то не хотелось оставаться одной. Особенно после всего, что случилось. Особенно после Мики. Мы вышли через главные ворота школы — они были не заперты, потому что барьер Годжо защищал школу лучше любого замка, — и направились по дорожке к окраине города. Ночь была тёплой, и в воздухе пахло травой и чем-то сладким — кажется, ночными цветами. Где-то вдалеке шумела трасса, а над головой зажигались первые звёзды. Мы вышли за ворота школы, и мир сразу стал другим. Исчезли стены, исчез барьер, исчезло ощущение, что ты постоянно под присмотром. Здесь, за пределами школы, воздух был другим — более свежим, более свободным. Или, может быть, мне просто казалось. Годжо шагал рядом, засунув руки в карманы, и его белая рубашка мелькала в свете редких уличных фонарей. Мы шли по дорожке, которая вела от школы к окраине города, и вокруг было тихо — только цикады стрекотали в траве, да где-то вдалеке шумела трасса. Ночь была тёплой, почти летней, и в воздухе пахло травой и чем-то сладким — кажется, ночными цветами, что росли вдоль дороги. «Странно... Я так давно не выходила за пределы школы просто так. Не на миссию. Не на задание. Просто... погулять. И с кем? С Годжо. Кто бы мог подумать». — Знаешь, — сказал Годжо, и его голос прозвучал неожиданно серьёзно, — я тут подумал... А вы молодцы. Все. Панда, Маки, Инумаки. И ты. Я приподняла бровь. Мы шли по пустой улице, и наши шаги эхом отдавались от стен старых домов. В окнах горел редкий свет — город засыпал, и только мы двое бодрствовали. — С чего вдруг такие комплименты? — спросила я. — Ты что, переел мороженого? Или это коктейль так на тебя подействовал? — Нет, я серьёзно. — Он на секунду задумался. — Ну, почти серьёзно. На восемьдесят процентов. — Он покосился на меня. — Я видел, как вы тренируетесь. Как ты бегаешь — кстати, ты стала быстрее, я заметил. Как ты дерёшься с Маки — она мне потом жаловалась, что ты чуть не сломала ей ребро. Это, кстати, впечатляет. Маки не каждый может задеть, а ты задела. «Маки жаловалась? Это на неё не похоже. Хотя... может, она просто была удивлена. Я и сама была удивлена, когда попала по ней. Это было... приятно. Впервые за долгое время я почувствовала, что становлюсь сильнее». — Она сама виновата, — сказала я, и в моём голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Не надо было подставляться. Я её предупреждала. — Вот! — Годжо поднял палец вверх, и этот жест был таким театральным, что я невольно закатила глаза. — Это правильный настрой. Никакой жалости. Даже к друзьям. Особенно к друзьям. — Он сделал паузу, и его голос стал чуть мягче. — А ещё я видел, как ты смотришь на Оккоцу. Я чуть не споткнулась на ровном месте. Вот так. Сразу. Без подготовки. — Не перебивай, — сказал он, хотя я даже рта не открыла. — Дай закончить. Ты смотришь на него не так, как раньше. Раньше ты смотрела так, будто хочешь его убить. Серьёзно, у тебя был такой взгляд, что я думал — всё, Оккоцу конец. А теперь... теперь ты смотришь так, будто хочешь, чтобы он стал лучше. Это прогресс. Это большой прогресс. Я молчала. Его слова задели что-то внутри. Что-то, что я сама ещё не до конца понимала. «Он прав? Я правда смотрю на него по-другому? Я не замечала... Но, может быть, так и есть. После той миссии. После того, как он вытащил меня. После того, как я увидела его на тренировке — падающего, встающего, снова падающего, но не сдающегося. Он... он не такой, как я думала». — Я не... — начала я, но Годжо перебил. — Да-да, ты не хочешь это признавать. Я знаю. Ты у нас гордая. Независимая. Сама по себе. Как дикая кошка. — Он улыбнулся. — Но я это вижу. И это хорошо. Потому что Оккоцу нужен кто-то, кто будет его подгонять. Маки — она слишком жёсткая. Она его сломает, если перестарается. Панда — слишком мягкий. Он будет его жалеть, а жалость ему не нужна. Инумаки... ну, Инумаки просто говорит «лосось». Это не очень помогает в тренировках. А ты — ты в самый раз. Жёсткая, но не жестокая. Злая, но справедливая. Он сделал паузу и посмотрел на меня — долгим, изучающим взглядом. Даже сквозь повязку я чувствовала, как его глаза сканируют меня. — Ты сильная, Каюки. Очень сильная. Но твоя сила — она не только в молниях. Не только в том, что ты можешь ударить. Она в том, что ты не сдаёшься. И ты заставляешь других не сдаваться. Даже когда они этого не хотят. Даже когда они думают, что не могут. — Он улыбнулся — на этот раз по-настоящему, без обычной насмешки. — Это редкий дар. Не растеряй его. Я смотрела на него. На этого странного, непредсказуемого человека, который только что сказал мне то, что я сама не могла сформулировать. Который видел меня насквозь, даже с этой дурацкой повязкой на глазах. «Он правда так думает? Или он просто говорит то, что я хочу услышать? С Годжо никогда не поймёшь. Но... может быть, он прав. Может быть, я правда могу помочь. Не только себе. Но и другим. Может быть, в этом и есть смысл». — Ты это специально? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Когда отправил нас на ту миссию вместе. Ты знал, что так будет? — Знал, — сказал он просто. — Ну, не всё. Но догадывался. Я же гений, забыла? — Он усмехнулся. — Гении всегда всё знают. Я покачала головой. С ним невозможно было спорить. Впереди уже показались огни города — яркие, манящие, такие далёкие от тишины и темноты школы. Где-то там, в этом море света, были люди, которые не знали о проклятиях. Которые жили обычной жизнью. Которые не просыпались по ночам от кошмаров. — О чём задумалась? — спросил Годжо. — О том, что они не знают, — сказала я, кивая в сторону города. — О проклятиях. О магии. О том, что мы защищаем их. Они просто... живут. — И это хорошо, — сказал он. — Это наша работа. Чтобы они могли просто жить. Чтобы они не знали. Потому что если они узнают — значит, мы не справились. Я посмотрела на него. В свете уличных фонарей его лицо казалось почти серьёзным. Почти. — Иногда ты говоришь правильные вещи, — сказала я. — Редко. Но говоришь. — Я знаю. Я вообще идеален. Просто вы этого не цените. — Он усмехнулся. — Ладно, пойдём. Я обещал тебе лапшу. И веселье. И, кажется, ночные приключения. — Я надеюсь, лапша будет без анчоусов. — Без анчоусов. Обещаю. Только креветки. И двойная порция веселья. Тройная, если повезёт. Я закатила глаза. Но пошла за ним. Потому что, наверное, это и было то, что мне сейчас нужно. Немного города. Немного лапши. И немного Годжо. **************************************** Город встретил нас огнями. Настоящими, яркими, переливающимися — не теми тусклыми лампами, что горели в коридорах школы, а живыми, манящими, как рой светлячков, рассыпавшихся по улицам. Мы вышли на центральную площадь, и я на секунду замерла, сама не заметив, как на моём лице появилась улыбка. Ярмарочные огни, музыка, смех — всё это было так далеко от моей обычной жизни, что казалось почти нереальным. В центре площади крутилась карусель с разноцветными лошадками — они поднимались и опускались под весёлую, чуть дребезжащую мелодию, — и дети, сидящие на них, смеялись так заразительно, что даже мне захотелось... ну, не на карусель, конечно, но что-то такое. Рядом стояли палатки с уличной едой — запах жареной лапши, сладкой ваты и карамели смешивался в воздухе, создавая тот самый аромат праздника, который я не чувствовала уже целую вечность. Где-то играла музыка — старая, знакомая мелодия из какого-то детского фильма. И посреди всего этого великолепия стоял Годжо Сатору. Он оглядел площадь с таким видом, будто был ребёнком, которого впервые привели в парк аттракционов. Его повязка скрывала глаза, но я знала: они горят. Он был в своей стихии. В хаосе. В веселье. В ярмарке. «Он выглядит так, будто сейчас лопнет от счастья. Интересно, когда он последний раз был на чём-то подобном? Или он вообще когда-нибудь взрослел? Иногда мне кажется, что Годжо Сатору — это просто очень большой ребёнок с очень большой силой. И это... пугает». — Так, — сказал он, потирая руки с таким энтузиазмом, что я чуть не сделала шаг назад. — С чего начнём? С сахарной ваты? С карусели? Или, может, сразу с тира? Я, кстати, отлично стреляю. Ты не представляешь насколько. Однажды я выиграл гигантского панду. Панда потом жаловался, что я его дразню. Сказал, что это видовая дискриминация. Но это было весело. — Ты серьёзно? — я посмотрела на него с откровенным скепсисом. — Ты, сильнейший маг современности, хочешь пойти на карусель? Человек, который может уничтожить полгорода одним щелчком пальцев? На карусель? — А что? — он пожал плечами с таким видом, будто я спросила, почему вода мокрая. — Карусель — это классика. И вообще, ты слишком серьёзная. Ты когда в последний раз веселилась? Нет, не на тренировке, когда била Панду. А по-настоящему? Когда ты в последний раз делала что-то просто потому, что это весело? Я открыла рот, чтобы ответить — и закрыла. Потому что не знала, что сказать. Когда? Месяцы назад? Годы? Я не помнила. После смерти родителей я вообще перестала думать о веселье. Были только тренировки, миссии, месть. Веселье... не входило в этот список. «Когда я в последний раз делала что-то просто так? Не для тренировки, не для миссии, не для того, чтобы стать сильнее? Я не помню. Может быть, никогда. С тех пор, как... с тех пор, как их не стало». Годжо, кажется, заметил моё замешательство. Его улыбка стала чуть мягче. — Вот видишь. Ты даже не помнишь. А это плохо. Очень плохо. Веселье — это важно. Почти так же важно, как мороженое. Или даже важнее. — Он помолчал. — Вон, смотри, какая сахарная вата. Розовая. Как твои волосы. Почти. — Мои волосы не розовые, — машинально ответила я, всё ещё думая о его словах. — Значит, надо это исправить. — Он уже шагал к палатке. — Эй, уважаемый! Две сахарные ваты! Одну розовую — для моей ученицы, которая забыла, что такое веселье. И одну голубую — для меня, потому что голубой подходит к моим глазам! — У тебя повязка, — крикнула я ему вслед. — Ты вообще не видишь, какого цвета твои глаза! — Я знаю, что они голубые! Я помню! Через пару минут мы сидели на скамейке у фонтана. Вода тихо журчала, отражая огни ярмарки, и создавала ощущение какого-то нереального покоя посреди всего этого шума. Каждый из нас держал по огромному, пушистому облаку сахарной ваты. Моя была розовой — Годжо настоял. Его — голубой. Мы ели молча, глядя на карусель, и я чувствовала, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Сахарная вата таяла на языке — приторно-сладкая, липкая, совершенно бесполезная с точки зрения питания. И, наверное, именно поэтому такая вкусная. «Странно. Я сижу здесь, посреди ярмарки, с сахарной ватой в руке, рядом с человеком, который только что сравнил мои волосы с розовой ватой. И мне... хорошо. Я почти забыла, каково это — просто сидеть и ни о чём не думать. Ни о проклятиях, ни о миссиях, ни о...» — Знаешь, — сказал Годжо, отрывая кусок ваты и отправляя его в рот, — я тут подумал. А почему бы нам не... Он не закончил. Его взгляд упал на что-то за моей спиной. Я видела, как его лицо — то, что видно из-под повязки, — озарилось тем самым светом, который всегда предвещал неприятности. Или приключения. Или и то, и другое. — О. О-о-о. — Он вытянул шею. — Смотри. Ти-р-р-р. С призами. Идеально. Я обернулась. У дальнего конца площади стоял тир — старомодный, с деревянными мишенями и полками, заставленными призами. Гигантские плюшевые игрушки свисали с потолка, покачиваясь на ветру, и самая большая — огромный розовый кролик с глупым выражением морды — смотрела прямо на меня. — Нет, — сказала я твёрдо. — Да, — ответил он так же твёрдо. — Годжо, ты не будешь... — Я буду. Он уже встал и направился к тиру, даже не оглянувшись. Я вздохнула — глубоко, театрально, как делала всегда, когда он что-то затевал, — и пошла за ним. Потому что оставлять его одного в таком состоянии было опасно. Для окружающих. И для тира. И для призов. И, возможно, для всей ярмарки. В тире было шумно. Пахло порохом — холостыми, конечно, но всё равно, — и звон мишеней смешивался с криками радости и разочарования. Годжо подошёл к прилавку, оглядел призы с видом коллекционера, оценивающего редкий экспонат, и выбрал винтовку. Он взвесил её в руке, прицелился — и выстрелил. Мишень упала. Ещё выстрел. Ещё мишень. Ещё. Ещё. Хозяин тира — пожилой мужчина с усами и в кепке — смотрел на него с открытым ртом. Я смотрела на хозяина тира с сочувствием. Он ещё не знал, с кем связался. Годжо выбил все мишени. Все. До единой. За двадцать секунд. — Я беру вон того, — сказал он, указывая на гигантского розового кролика, висевшего под потолком. Того самого, с глупым выражением морды. Хозяин тира, всё ещё не закрыв рот, снял кролика и протянул ему дрожащими руками. Годжо взял его под мышку — кролик был размером с половину самого Годжо, — и повернулся ко мне. — Держи. Это тебе. В честь того, что ты всё ещё меня терпишь. А это, знаешь ли, подвиг. Не каждый способен. Я уставилась на кролика. На его стеклянные глаза. На его розовый мех. На его нелепые длинные уши, которые свисали почти до земли. «Он серьёзно? Он выбил все мишени, чтобы подарить мне... это? Это самая нелепая вещь, которую мне когда-либо дарили. И в то же время... почему-то приятно. Странно. Я не ожидала». Я смотрела на Годжо. Он стоял посреди улицы, в свете неоновой вывески, и прижимал к себе гигантского розового кролика обеими руками, как ребёнок, которому только что подарили самую желанную игрушку в мире. Кролик был размером с половину самого Годжо — его длинные розовые уши свисали почти до земли, а стеклянные глаза глупо блестели в свете фонарей. И Годжо смотрел на него с таким выражением, с каким, наверное, смотрят на произведение искусства. Или на очень вкусный десерт. — Господи, — выдохнул он, и в его голосе было столько искреннего, почти детского восторга, что я на секунду забыла, что передо мной — сильнейший маг современности. — Он прикольный. Ты посмотри на него. На эти уши. На этот нос. На эти глаза — они смотрят прямо в душу. Он всё понимает. Он мудрый. Мудрый розовый кролик. Я скрестила руки на груди и посмотрела на него с подозрением. — Ты серьёзно? Ты выбил все мишени в тире, чтобы подарить его мне, а теперь... — Да, — перебил он, и его руки сжались вокруг кролика чуть крепче. — Я передумал. Он мой. Я тебе его не дам. Мне он слишком понравился. Он — моя добыча. Мой трофей. Мой... розовый друг. — Ты же сам сказал: «Держи, это тебе». Я слышала. Я стояла рядом. У меня хорошая память. — Мало ли что я сказал. Я часто говорю всякое. Ты что, мне веришь? — Он посмотрел на меня с таким искренним удивлением, что я чуть не рассмеялась. — Я же Годжо Сатору. Я могу передумать три раза за минуту. Это моё право. Дар. Проклятие. Называй как хочешь. — Ты... — я не нашла слов. — Ты невыносим. — Знаю. — Он погладил кролика по голове. — Но ты всё равно меня терпишь. Значит, я делаю что-то правильно. Или ты просто мазохистка. Одно из двух. Я смотрела на него. На этого человека, который мог уничтожить город одним движением пальца, но сейчас стоял посреди ночной улицы, прижимая к себе розового плюшевого кролика, и выглядел при этом абсолютно счастливым. Его повязка съехала чуть набок — он, кажется, даже не заметил. Волосы растрепались после бега. На губах играла та самая дурацкая, невыносимая улыбка, которая бесила меня и одновременно... почему-то успокаивала. — Господи, какой же ты несносный, — сказала я наконец. — Серьёзно. Ты — сильнейший маг современности. Глава клана Годжо. Человек, которого боятся все проклятия в радиусе ста километров. И ты... ты стоишь здесь, с розовым кроликом, и говоришь мне, что он твой. — И что? — он пожал плечами. — Сильнейший маг современности тоже имеет право на розового кролика. Это записано в конституции. Где-то в сносках. Мелким шрифтом. Но записано. — В какой конституции?! — В моей. Я её сам придумал. Она очень удобная. Хочешь, дам почитать? Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Спорить с ним было бесполезно. Он всегда выигрывал. Не потому что был прав. А потому что он был Годжо. «Он невыносим. Абсолютно. Полностью. На все сто процентов. Но... он заставил меня бежать по ярмарке с розовым кроликом. Он заставил меня смеяться. Он заставил меня забыть — хотя бы на пару часов — о том, что произошло в коридоре с Микой. О том, что сказала Мика. И за это... за это я, наверное, должна быть ему благодарна». — Ладно, — сказала я наконец. — Оставь его себе. Но только потому, что он правда тебе идёт. Вы похожи. — Правда? — он расплылся в улыбке. — Спасибо. Я знал, что ты оценишь. Ты вообще очень проницательная. Поэтому ты мне и нравишься. Ну, и потому что ты меня терпишь. Это тоже плюс. Он перекинул кролика через плечо — тот нелепо болтался у него за спиной, хлопая ушами, — и зашагал дальше по улице. Я пошла за ним. — Куда теперь? — спросила я. — Не знаю, — он пожал плечами. — Может, ещё лапши? Или мороженого? Я тут видел палатку с двойным шоколадным. Или... хочешь, пойдём на колесо обозрения? Оно, кажется, ещё работает. Сверху, наверное, видно весь город. Ну, или хотя бы половину. Ночью красиво. ******************************************** Мы проходили мимо маленькой кондитерской лавки, которая притулилась на углу старой улицы. Она была открытой — не магазин с дверью, а именно лавка, выходящая прямо на тротуар, и от этого казалась какой-то особенно уютной, почти сказочной. Деревянные полки, покрытые белой скатертью с кружевами по краям, ломились от сладостей. Разноцветные леденцы на палочках — красные, синие, золотые, полосатые, — шоколадные конфеты в серебряных обёртках, карамельные яблоки на деревянных шпажках, мармеладные дольки, посыпанные сахаром и блестевшие в свете фонарей, как драгоценные камни. Всё это было выставлено так соблазнительно, так щедро, что даже я — человек, равнодушный к сладкому, — на секунду замедлила шаг, чувствуя, как в воздухе витает запах карамели и ванили. За прилавком стояла женщина — полная, с добродушным лицом, раскрасневшимся от тепла, и в цветастом фартуке, повязанном поверх тёплой кофты. Она как раз отвернулась, чтобы поправить банку с леденцами на верхней полке, и что-то тихо напевала себе под нос — кажется, старую народную мелодию, от которой веяло домашним уютом. Она не видела нас. Не видела, как Годжо, даже не замедлив шага, скользнул взглядом по прилавку. Я заметила этот взгляд. О, я слишком хорошо его знала. Этот быстрый, острый, как лезвие, взгляд, который появлялся у него всегда, когда он задумывал что-то, что могло обернуться либо катастрофой, либо приключением. Чаще — и тем, и другим. И в следующую секунду это произошло. Его рука метнулась к прилавку — быстро, плавно, почти неуловимо, как змея, хватающая добычу. Пальцы сомкнулись на самом большом леденце — красно-белом, в форме спирали, размером с его ладонь. Движение было настолько отточенным, настолько естественным, что на долю секунды мне показалось — мне померещилось. Этого не могло быть. Он не мог этого сделать. Не мог просто взять и... Но леденец исчез в кармане его кофты. Исчез — и всё. Как будто его там никогда не было. Я замерла. Буквально. Ноги приросли к асфальту, будто кто-то прибил их гвоздями. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее — от возмущения, от неверия, от какого-то странного, неуместного восторга, который поднимался откуда-то из глубины. «Он... он правда это сделал? Только что? Прямо у меня на глазах? Он украл леденец. Просто взял и украл. Как ребёнок, который стянул печенье с кухонного стола. Как... я даже не знаю, как кто. Я никогда не видела, чтобы взрослый человек делал что-то подобное. Это... это не укладывается в голове. Это противоречит всему, что я знаю о нём. О мире. О том, как должны вести себя взрослые люди». — Ты что, серьёзно?! — вырвалось у меня, и мой голос прозвучал громче, чем я ожидала. Женщина за прилавком на секунду перестала напевать, и я тут же понизила голос до яростного шёпота. — Ты... ты только что украл леденец?! Прямо сейчас?! У неё?! У этой милой женщины с фартуком?! Годжо обернулся ко мне. Его лицо выражало такую невинность, такую чистую, незамутнённую невинность, что ей позавидовал бы любой ангел. Брови приподняты, губы чуть приоткрыты, а в уголках рта пряталась та самая улыбка, которая выдавала его с головой. Улыбка человека, который знает, что делает, и получает от этого огромное удовольствие. — Что? — сказал он, и его голос был полон притворного удивления. — Я ничего не делал. Я просто шёл. Ты что-то видела? Тебе, наверное, показалось. Тут освещение плохое. Фонарь вон тот — видишь? — он мигает. Это очень отвлекает. И воздух... воздух тоже плохой. Он искажает восприятие. Это научный факт. — Годжо, — я шагнула к нему, чувствуя, как внутри закипает смесь возмущения и — чёрт возьми — смеха, который я изо всех сил пыталась подавить. — Я видела. Своими глазами. Вот этими. — Я указала на свои глаза. — Ты протянул руку — вот так, — взял леденец — вот так, — и сунул его в карман — вот так. Я всё видела. Я стояла в метре от тебя. В метре! — Не знаю, о чём ты, — он пожал плечами с таким видом, будто я обвиняла его в чём-то совершенно абсурдном. — Это была не я. Это был... кто-то другой. Может быть, это кролик. — Он погладил розового монстра под мышкой. — У него очень ловкие лапы. Ты не представляешь. Он вообще очень талантливый. Я его за это и ценю. Он — моя правая рука. В смысле, правая лапа. — У кролика нет рук! — я почти кричала, хотя где-то внутри уже начинала смеяться. — У него лапы! Плюшевые лапы! Он не может держать леденец! Он даже не может пошевелиться! Он игрушка! — Вот именно, — он поднял указательный палец, и этот жест был полон такой фальшивой торжественности, что я чуть не застонала. — Это всё объясняет. Если у него нет рук, значит, он не мог украсть леденец. А если он не мог, значит, это был не он. А если это был не он, значит, это была не я. Логика. Железная. Не поспоришь. Можешь использовать это в суде. — Что?! — я всплеснула руками, чувствуя, как последние крохи самоконтроля улетучиваются. — Это ничего не объясняет! Это... это... это просто набор слов! Ты украл леденец! Ты, сильнейший маг современности, глава клана Годжо, человек, который может уничтожить город одним щелчком пальцев, только что украл конфету с прилавка! Ты понимаешь, как это выглядит?! Ты понимаешь, что это... это... — Весело? — подсказал он, и его улыбка стала шире. — Необычно? Захватывающе? Я знаю. Именно поэтому я это и сделал. Понимаешь, Каюки, жизнь слишком коротка, чтобы всегда быть правильным. Слишком коротка, чтобы всегда платить за леденцы. Иногда нужно быть... неправильным. Иногда нужно украсть леденец. Просто потому, что можешь. Просто потому, что это вызывает у тебя вот это чувство — вот этот трепет, вот этот адреналин, который сейчас бежит по твоим венам, — когда ты делаешь что-то запретное и тебе за это ничего не будет. Ну, почти ничего. Может быть, нас поймают. Но в этом и веселье. В риске. В опасности. «Он правда это говорит? Он, взрослый человек, стоит здесь и философствует о том, как весело красть леденцы? И самое страшное — самое страшное, — я почти понимаю его. Почти. Где-то глубоко внутри, в том месте, которое я прячу даже от самой себя, мне тоже хочется попробовать. Просто взять и сделать что-то неправильное. Просто взять и не думать о последствиях. Но я не могу. Я не такая. Я ответственная. Я...» — Ты невыносим, — сказала я наконец, и мой голос прозвучал уже не так твёрдо, как минуту назад. — Ты хоть понимаешь, что это неправильно? — Конечно, понимаю. Именно поэтому это так весело. Если бы это было правильно, было бы скучно. А так — приключение. Чувствуешь? — Он прижал руку к груди, к тому месту, где билось сердце. — Вот этот стук? Вот этот адреналин? Вот это ощущение, что ты делаешь что-то запретное и весь мир против тебя? Это и есть жизнь. Не та жизнь, которую ты живёшь по правилам. А та, которую ты крадёшь. Как леденец. Я не успела ответить, потому что из-за прилавка раздался крик — высокий, возмущённый, полный праведного гнева. Такой крик, от которого кровь стынет в жилах: — Эй! Стойте! Вы украли леденец! Мой лучший леденец! Я видела! Я всё видела! Это грабёж! Средь бела дня! То есть, среди ночи! Но всё равно грабёж! Верните немедленно! Я обернулась — и моё сердце ухнуло куда-то в пятки. Женщина-продавец уже выбегала из-за прилавка. Её лицо, только что добродушное и уютное, теперь было красным от возмущения. Цветастый фартук развевался на бегу, как боевое знамя. А в руке она сжимала большую деревянную ложку — ту самую, которой, видимо, мешала карамель. Ложка была размером с хорошую дубину. И эта женщина явно знала, как ею пользоваться. — Годжо, — сказала я, чувствуя, как адреналин — тот самый, о котором он говорил, — захлёстывает меня с головой. — Она нас догоняет. С ложкой. С очень, очень большой ложкой. И она, кажется, настроена серьёзно. Очень серьёзно. Я бы сказала — смертельно серьёзно. — О, — он обернулся через плечо, оценил ситуацию за долю секунды — приближающаяся женщина, ложка в руке, расстояние между нами, — и его лицо озарилось той самой улыбкой, которая всегда предвещала неприятности. — Ну вот. Нас заметили. Пора бежать. — Что?! Годжо, я не... Но он уже бежал. Прямо по улице, с гигантским розовым кроликом под мышкой, с леденцом, торчащим из кармана, и с совершенно безумным смехом, который эхом разносился по пустым переулкам, отражаясь от старых кирпичных стен. Кролик болтался у него в руках, хлопая ушами по его же ногам, и со стороны это выглядело настолько нелепо, настолько абсурдно, что я на секунду просто замерла, глядя ему вслед и чувствуя, как внутри меня борются два желания: убить его на месте или... бежать за ним. «Он бежит. Опять. С розовым кроликом. С украденным леденцом. От женщины с ложкой. И ему весело. Ему правда, по-настоящему весело. Его смех — он настоящий. Не наигранный. Не вежливый. Настоящий, живой, детский смех. Как ребёнок, который стащил печенье из банки и теперь улепётывает от мамы. Как... как вообще такой человек может быть главой клана? Это не укладывается в голове. Это... это просто невозможно. И в то же время... в то же время я завидую ему. Завидую его способности быть таким... свободным. Таким беззаботным. Таким... живым». — Каюки! — крикнул он через плечо, и его голос был полон смеха. — Ты чего стоишь?! Беги! Это часть веселья! Шевелись давай! Или тебе нужно особое приглашение?! У меня тут есть именное — «Для Каюки Хатори, которая забыла, что такое веселье»! С золотым тиснением! С блёстками! С конфетти! — Годжо! — рявкнула я, срываясь с места. Мои ноги сами понесли меня вперёд быстрее, чем я успела подумать. — Серьёзно! Тормози ты, придурок! Хватит! Ты украл леденец! Нас сейчас сдадут в полицию! И мне будет стыдно! Мне, а не тебе! Потому что тебе никогда не бывает стыдно! — Потому что стыд — это скучно! — крикнул он в ответ. — А веселье — это когда ты бежишь по ночному городу с украденным леденцом и за тобой гонится женщина с ложкой! Вот это жизнь! Вот это я понимаю! Я бежала за ним, чувствуя, как ветер хлещет в лицо, как лёгкие горят, а сердце колотится где-то в горле. Ноги стучали по асфальту в каком-то бешеном ритме, и я не думала — просто бежала, просто дышала, просто чувствовала. И в этом чувстве было что-то... освобождающее. Что-то, чего мне не хватало все эти месяцы. Что-то, что я забыла. Продавщица не отставала — она была удивительно быстрой для своего возраста, — и её крики эхом разносились по улице: — Верните леденец! Это мой лучший леденец! Я делала его три дня! Три дня! Стойте, хулиганы! Я вызову полицию! Я вызову всех! Я вызову свою сестру! У неё тоже есть ложка! — Извините! — крикнул Годжо через плечо. — Но он очень вкусный! Я уверен! Три дня не прошли даром! Это шедевр! Вы — художник! — Это не комплимент! Это грабёж! Верните художнику его работу! ****************************************** Мы свернули за угол, и вдруг — резко, неожиданно — Годжо схватил меня за запястье. Его пальцы сомкнулись на моей руке крепко, горячо, и я почувствовала, как по коже пробежал электрический разряд — не мой собственный, а какой-то другой, незнакомый. Он рванул меня в сторону, в тёмный узкий переулок между двумя старыми домами, и прежде чем я успела что-то сказать, моя спина упёрлась в холодную кирпичную стену. Он стоял вплотную — не прижимая, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела и слышала его дыхание, такое же частое и рваное, как моё. Его рука всё ещё сжимала моё запястье — не грубо, но крепко, и я не пыталась вырваться. Кролик, зажатый у него под мышкой, нелепо торчал в сторону, его стеклянные глаза блестели в темноте. Леденец всё ещё был у Годжо в свободной руке — чуть помятый, но целый. — Тсс, — прошептал он, и его губы изогнулись в той самой улыбке. — Она сейчас пробежит мимо. Главное — не шевелись. Я замерла, прижавшись спиной к стене. Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, его было слышно на всю улицу. Дыхание сбилось, и я не могла понять — от бега или от того, что он стоял так близко. В переулке было темно, только тусклый свет далёкого фонаря падал на землю, рисуя длинные тени. И в этой темноте я слышала только наше дыхание — его и моё, — смешивающееся в один ритм. Шаги продавщицы раздались совсем близко. Она пробежала мимо переулка — мы видели её тень, слышали её возмущённое бормотание, — и скрылась за поворотом. Ещё несколько секунд — и её шаги стихли вдали. Тишина. Только наше дыхание. Только стук моего сердца. Я медленно выдохнула — долгий, прерывистый выдох, который, казалось, держала в себе целую вечность. Воздух был холодным, но мои щёки горели. Я подняла глаза на Годжо. Он всё ещё стоял близко — слишком близко, — и на его лице играла та самая дурацкая, невыносимая улыбка. — Господи, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло. — Это просто... я... я даже не знаю, как это объяснить. Я замолчала, пытаясь подобрать слова. Но их не было. Не было слов, чтобы описать то, что только что произошло. То, что я чувствовала. Этот адреналин. Этот страх. Этот смех, который всё ещё клокотал где-то внутри. Годжо отпустил моё запястье — медленно, не сразу, будто нехотя, — и прислонился плечом к стене рядом со мной. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, и я видела каждую чёрточку — эти вечные тени под глазами, эту дурацкую повязку, эту улыбку, которая, кажется, никогда не сходила с его губ. — Не надо ничего объяснять, — сказал он тихо. — Просто... чувствуй. Вот этот момент. Вот эту тишину. Вот это — жизнь. Настоящая. Не по правилам. А потом он засунул леденец в рот. Прямо так. С хрустом. С совершенно невозмутимым видом, будто мы не только что убегали от разъярённой женщины с ложкой. Будто это была самая обычная ночь в его жизни. Я уставилась на него. На его щёку, которая оттопырилась из-за леденца. На его довольное лицо. На кролика, который всё ещё болтался у него под мышкой и, кажется, смотрел на меня с немым укором. — Господи, — сказала я, чувствуя, как смех снова поднимается внутри, — Ты только что украл конфету. Ты бежал от тётеньки с ложкой. Ты ешь леденец в тёмном переулке. По-твоему, это поведение взрослого человека? — А что? — он пожал плечами, и леденец хрустнул у него на зубах. — Я заслужил. Я рисковал жизнью. Ну, не жизнью, но репутацией. Ну, не репутацией, но... в общем, я заслужил. Я смотрела на него. На этого странного, невыносимого, совершенно невозможного человека. Который только что заставил меня бежать по ночному городу. Который заставил меня смеяться. Который заставил меня чувствовать. -Ты тоже еще внутри ребенок! Причём очень вредный, взбалмошный и гиперактивный ребёнок! — Я не ребёнок, — сказал он с достоинством, вынимая леденец изо рта. — Я просто... умею жить. Зачем быть скучным? Зачем быть нудным? Зачем быть злым? Вот ты, например, — он указал леденцом на меня, — ты всё время серьёзная. Всё время думаешь о миссиях. О тренировках. О том, что скажет Маки. О том, как там Оккоцу. А жизнь — она вот. — Он обвёл рукой переулок. — Она в том, чтобы украсть леденец. Чтобы бежать от продавщицы. Чтобы смеяться в тёмном переулке. Понимаешь? Я смотрела на него. На леденец в его руке. На кролика под мышкой. На его дурацкую, совершенно невозможную улыбку. И вдруг — сама не знаю, как это вышло, — я рассмеялась. Тихо, но искренне. По-настоящему.