Между двух огней

❗от лица Юты Оккоцу❗ Солнце стояло высоко над тренировочным полем, заливая траву ярким, почти обжигающим светом. Лёгкий ветер колыхал листья деревьев, но я не чувствовал его прохлады. Я чувствовал только тяжесть деревянной палки в своих руках, только пот, стекающий по лбу и застилающий глаза, только собственное дыхание: частое, рваное, отчаянное. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках тяжёлым, размеренным гулом. Напротив меня стояла Каюки. Она держала свою палку легко, почти небрежно. Её пальцы обхватывали дерево без напряжения, но я знал: в любой момент она может сжать их, и тогда её удар будет сокрушительным. Её красные волосы, собранные в небрежный хвост, раскачивались в такт лёгким движениям, а в голубых глазах — с этими вечными электрическими прожилками — горел холодный, сосредоточенный огонь. Она смотрела на меня с тем выражением, которое я уже успел выучить наизусть: смесь терпения, раздражения и где-то глубоко-глубоко — чего-то похожего на ожидание. — Давай, Оккоцу. Не стой как столб. Атакуй. Я сглотнул. Во рту пересохло. Пальцы сжали рукоять — слишком сильно, я знал это, но не мог иначе. Я сделал шаг вперёд. Нога скользнула по траве, и я чуть не потерял равновесие. Замахнулся. Палка описала широкую дугу — слишком широкую, слишком медленную. Каюки ушла в сторону. Одно плавное движение — и моя палка рассекла воздух там, где только что была её голова. Я по инерции провалился вперёд — и тут же получил удар по рёбрам. Быстрый. Точный. — Слишком медленно. Ты замахиваешься так, будто хочешь, чтобы я увидела удар за километр. Ещё раз. Я отступил, потирая ушибленное место. Снова встал в стойку. Снова поднял палку. «Она быстрая. Слишком быстрая. Я даже не вижу, как она двигается. Только что была здесь — и уже там. Как молния. Как её собственная молния. Как мне её задеть? Как мне хотя бы коснуться?» Я начал кружить. Медленно, осторожно, пытаясь найти брешь в её защите. Мои ноги двигались по траве, описывая круг, и она поворачивалась вместе со мной — плавно, без усилий, держа дистанцию. Её глаза следили за каждым моим движением, как у хищника, который изучает добычу. Я сделал шаг влево — она ответила тем же. Шаг вправо — она зеркально повторила его. Я не мог подобраться. Не мог найти угол. Её защита была идеальной — ни одной щели, ни одной бреши. Тогда я рванул вперёд. Без предупреждения. Без подготовки. Просто бросился на неё, занося палку для удара сбоку. Она даже не шелохнулась — просто пригнулась, и моя палка прошла над её головой, даже не задев волос. А в следующую секунду я почувствовал, как что-то хлестнуло меня по голени. Резкая, острая боль. Её палка. А потом — подсечка. Её нога скользнула по траве, зацепила мою лодыжку, и мир перевернулся. Я рухнул на землю — сильно, спиной, — и воздух вышибло из лёгких. Перед глазами вспыхнули белые искры. «Опять... Опять она меня сбила. Я даже не понял, как. Только что я атаковал — и вот я уже на земле. Как она это делает?» — Ты бросаешься, как дикий зверь, — сказала она, глядя на меня сверху вниз. — Без плана. Без тактики. Вставай. Я поднялся. Медленно. Тяжело. Тело болело, ноги дрожали, но я снова встал в стойку. Она не дала мне передышки. Её палка устремилась ко мне — прямой, резкий удар в корпус. Я едва успел поставить блок — дерево ударилось о дерево с глухим стуком. Руки загудели. Она ударила снова — слева. Я блокировал. Снова — справа. Я отступил. Она наступала. Шаг за шагом. Удар за ударом. Её палка мелькала в воздухе, и я едва успевал защищаться. А потом — когда я уже думал, что привык к её ритму, — она вдруг изменила его. Вместо прямого удара — обманный финт. Я дёрнулся в сторону, пытаясь блокировать то, чего не было, — и тут же получил удар по ногам. Подсечка. И снова земля. Снова боль в спине. Снова пыль в лицо. — Ты теряешь равновесие после каждого удара. Ты вкладываешь в атаку всё, а на защиту не остаётся ничего. Вставай. Я встал. Опять. В который раз? Я сбился со счёта. Мои руки дрожали, ноги подкашивались, а лёгкие горели. Но я снова поднял палку. «Она не жалеет меня. Совсем. Каждый раз, когда я падаю, она просто говорит: "Вставай". Не "ты слабак", не "у тебя не получится". Просто "вставай". И я встаю. Потому что... потому что она верит? Или потому что я сам хочу?» Она снова атаковала. Я попытался контратаковать — ударил, целясь в плечо. Она ушла в сторону, и моя палка снова не достигла цели. А потом — опять подсечка. Я даже не понял, откуда она взялась. Просто в один момент я стоял, а в следующий — уже лежал на траве, глядя в небо. — Ты не смотришь на мои ноги, — сказала она, и в её голосе было что-то похожее на учительское терпение. — Ты следишь за палкой, за плечами, но забываешь про ноги. А я бью не только руками. Вставай. Я встал. Снова. И в этот раз, поднимаясь, я заметил кое-что. Она стояла в своей обычной стойке — ноги чуть шире плеч, колени согнуты, палка в правой руке. Но её левая нога была чуть выставлена вперёд. И я вспомнил: каждый раз, когда она делала подсечку, она переносила вес именно на эту ногу. «Вот оно. Вот что я должен заметить. Не только плечи. Не только палку. Всё тело. Она использует всё тело». — Ты чего замер? — спросила она, и в её голосе прозвучало лёгкое раздражение. — Устал? Хочешь закончить? — Нет, — сказал я, и мой голос был твёрже, чем я ожидал. — Я готов. Она чуть приподняла бровь. А потом атаковала. На этот раз я смотрел не на палку. Не на плечи. Я смотрел на её ноги. На то, как она переносит вес. На то, как её левая нога чуть сгибается в колене. И когда она сделала движение — то самое, которое предшествовало подсечке, — я был готов. Я подпрыгнул. Её нога прошла подо мной, не задев. И в ту же секунду — пока она ещё не восстановила равновесие — я ударил. Моя палка коснулась её плеча. Легко. Едва-едва. Но коснулась. Каюки замерла. Её глаза — голубые, с электрическими прожилками — посмотрели на меня. И в них мелькнуло что-то новое. Удивление. А потом — медленно, почти незаметно — уголки её губ дрогнули. — Уже лучше, — сказала она. — Ты заметил. Это прогресс. Но... — она сделала паузу, и в её глазах снова загорелся тот самый огонь, — не расслабляйся. В бою одного попадания мало. Давай ещё. Я кивнул. Мои руки всё ещё дрожали, а ноги подкашивались. Но я улыбался. Слабо. Едва заметно. Но улыбался. И мы продолжили. ******************************************** Мы снова стояли друг напротив друга. Тренировочное поле было залито послеполуденным солнцем, и длинные тени от деревьев падали на траву, расчерчивая её на светлые и тёмные полосы. Ветер стих, и воздух стал плотным, тяжёлым, как перед грозой. Или, может быть, это просто моё сердце колотилось так громко, что заглушало все остальные звуки. Каюки держала палку в правой руке. Её поза была расслабленной, почти ленивой, но я уже научился не доверять этому. За этим спокойствием скрывалась молния, готовая ударить в любой момент. Её красные волосы, влажные от пота, прилипли к вискам и шее, но она не обращала на них внимания — просто стояла и смотрела на меня. Голубые глаза с вечными электрическими прожилками изучали моё лицо, мои руки, мою стойку. Она видела всё — каждую мою ошибку, каждую слабость, каждую неуверенность. И ждала. «Как она это делает? Как она может быть такой... такой спокойной? Я стою здесь, дрожу, как осиновый лист, а она просто смотрит. И в этом взгляде — не презрение, нет. Скорее, ожидание. Она ждёт, когда я наконец сделаю что-то правильно. И я... я не могу её подвести». — Ты стал лучше, — сказала она, и её голос разрезал тишину, как лезвие. — Но это не значит, что я буду поддаваться. Готов? — Готов, — ответил я, и мой голос, кажется, даже не дрогнул. Хотя внутри всё сжималось. Она атаковала. Быстро. Резко. Без предупреждения. Её палка устремилась ко мне — прямой удар в корпус, без замаха, без подготовки. Я едва успел среагировать — выставил блок, и дерево ударилось о дерево с глухим стуком, который эхом отдался в моих ладонях. Руки загудели, но я устоял. Она не дала мне опомниться — второй удар, слева, целясь в плечо. Я снова блокировал, на этот раз быстрее, увереннее. Мои мышцы помнили. Помнили то, чему она учила меня минуту назад. — Хорошо, — бросила она, не сбавляя темпа. — Но не забывай про ноги. И в ту же секунду её палка ударила меня по голени. Не сильно — просто касание, — но достаточно, чтобы я поморщился и отступил на шаг. Она тут же сократила дистанцию — шагнула вперёд, и её палка снова устремилась ко мне. Я попытался контратаковать — взмахнул своим оружием, целясь ей в бок. Она легко блокировала, и моя палка отлетела в сторону, оставив меня открытым. А её палка — в ту же секунду — коснулась моего живота. Лёгкий, почти невесомый удар. Но достаточный, чтобы я понял. — Ты открываешься после каждого удара, — сказала она. — Ты бьёшь — и забываешь о защите. Нельзя так. Ударил — верни палку в исходное положение. Понял? — Понял, — выдохнул я. — Тогда давай ещё. Мы начали кружить. Медленно, осторожно, как два хищника перед схваткой. Мои ноги двигались по траве, и я старался держать дистанцию, не подпускать её слишком близко. Она двигалась вместе со мной — зеркально, плавно, без единого лишнего движения. Её глаза следили за каждым моим шагом, за каждым вздохом, за каждым морганием. Она читала меня, как открытую книгу, и я ничего не мог с этим поделать. «Она словно знает, что я сделаю, ещё до того, как я сам это решу. Как она это делает? Это какая-то особая техника? Или просто... опыт? Сколько она тренировалась, чтобы двигаться так? Сколько раз она падала, прежде чем научилась так стоять?» Я сделал шаг влево. Она — вправо. Я сделал шаг вправо. Она — влево. Мои пальцы сжимали палку, и я пытался найти момент, чтобы атаковать. Но она не давала мне этого момента. Её защита была идеальной — ни одной бреши. Я чувствовал себя как рыба, попавшая в сеть. Чем больше я двигался, тем tighter становилась эта сеть. — Ты ждёшь, — сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Ждёшь идеального момента. Но в бою идеальных моментов не бывает. Ты должен создавать их сам. Атакуй. Я рванул вперёд. Не думая. Просто бросился на неё, занося палку для удара сбоку. Она пригнулась — даже не глядя на меня, — и моя палка прошла над её головой. А в следующую секунду я почувствовал, как её палка касается моего запястья. Лёгкий, почти нежный удар. Но точный. Если бы она ударила сильнее, я бы выронил оружие. — Руки слишком низко, — сказала она. — Если ты держишь палку так, я всегда смогу ударить тебя по рукам. Подними выше. Вот так, — она показала на себе, приподняв палку до уровня плеч. — Теперь попробуй блокировать. Я попытался. Она ударила — и я встретил её палку своей. Дерево стукнуло о дерево. Руки дрогнули, но я удержал блок. — Лучше. Теперь отойди. Я сделал шаг назад. Она наступала. Шаг за шагом. Её палка мелькала в воздухе — удары сыпались один за другим, и я едва успевал защищаться. Удар в плечо — блок. Удар в бок — я отскочил, и палка прошла в сантиметре от меня. Удар по ногам — я перепрыгнул, чувствуя, как сердце замирает от того, что я едва успел. «Я начинаю чувствовать... Я начинаю понимать её ритм. Её движения. Она не просто бьёт — она танцует. И я... я тоже танцую. Плохо. Неуклюже. Но танцую». — Ты начинаешь чувствовать ритм, — сказала она, будто прочитав мои мысли. — Это хорошо. Но не забывай: я тоже его чувствую. И я могу его изменить. И она изменила. Вместо прямого удара — обманный финт. Её палка пошла влево, я дёрнулся вправо — и тут же получил лёгкий удар по ногам. Не подсечку — просто касание. Напоминание. — Не ведись на финты. Смотри на мои плечи, а не на палку. Я кивнул, переводя дыхание. Пот заливал глаза, и я вытер лоб рукавом. Ткань была мокрой насквозь. Она ждала. Давала мне время. Её палка была опущена, но я знал: стоит мне сделать неверное движение, и она снова атакует. «Она не жалеет меня. Но она и не издевается. Она просто... учит. Так, как умеет. Жёстко. Без компромиссов. Но в этом есть что-то... что-то правильное. Что-то, что заставляет меня продолжать». — Готов? — спросила она. — Готов. И мы продолжили. Я атаковал — она блокировала. Она атаковала — я пытался блокировать, и иногда у меня даже получалось. Её палка касалась моих рук, моих плеч, моих ног — каждый раз указывая на новую ошибку, каждый раз заставляя меня исправляться. Я падал — пару раз, когда она делала подсечки, — но уже не так часто, как в начале. Я начинал понимать. Начинал чувствовать. Начинал... учиться. И где-то глубоко внутри — в том месте, которое я прятал даже от самого себя, — я был благодарен. За каждый удар. За каждое падение. За каждое «вставай». Потому что с каждым разом я становился чуть сильнее. Чуть быстрее. Чуть лучше. И когда-нибудь — я знал это — я смогу стоять с ней на равных. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. А потом из-за моей спины раздался голос — весёлый, ленивый, с той самой интонацией, которую я узнал бы из тысячи: — Ого! Да у вас тут прям веселье! Неплохо так идёт, да? Я резко обернулся. Это был Годжо. Он стоял у края тренировочного поля, засунув руки в карманы, и на его лице сияла та самая улыбка, которая могла означать всё что угодно. Его белые волосы трепал ветер, а повязка, как всегда, скрывала глаза. — Да, здравствуйте! — выпалил я, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Мы тут уже... в общем... всё не так уж и плохо. Я стараюсь. Каюки помогает. Мы... Я не успел договорить. Потому что в следующую секунду палка Каюки ударила меня по ногам. Резко. Неожиданно. Я пошатнулся, потерял равновесие и рухнул лицом прямо в траву. Земля была мягкой, но от неожиданности я всё равно охнул, и рот наполнился привкусом пыли и зелени. — Эй! — голос Каюки прозвучал резко, требовательно. — Не отворачивайся! Ты что, забыл, что у нас тренировка?! В настоящем бою тебе бы уже давно голову снесли, Оккоцу! Ты должен быть начеку каждую секунду! Я перевернулся на спину, всё ещё чувствуя вкус травы на губах. Мои ноги гудели от удара. Я посмотрел на неё снизу вверх — на её раскрасневшееся лицо, на её горящие глаза, на её палку, которая всё ещё была направлена на меня. — Ты серьёзно? — простонал я. — Почему ты всегда... Я не закончил. Просто положил голову обратно на траву и закрыл глаза. Лёгкие горели. Ноги гудели. Всё тело болело так, будто меня переехал грузовик. Я чувствовал, как прохладная земля приятно холодит затылок, и на секунду мне захотелось просто остаться здесь. Лежать. Не двигаться. Не думать. Годжо прошёл мимо нас, даже не замедлив шага. Его тень упала на моё лицо, и я услышал его голос — такой же весёлый, как и всегда: — Так держать, продолжайте! Каюки, будь чуть менее строга к нему. А то он так нам всю траву помоет. Всё тренировочное поле. Своей формой. Она же белая — стирать замучается! — Годжо! — рявкнула Каюки, но он уже уходил, насвистывая какую-то дурацкую мелодию. Я открыл глаза и посмотрел на неё. Она всё ещё стояла надо мной, сжимая палку. Её лицо было напряжённым, но в глазах — я видел это — пряталась тень улыбки. — Давай, Оккоцу, — сказала она. — Поднимай свой зад. Серьёзно. Я уже тоже устала тут находиться. Ты думаешь, мне легко? Ты весишь как мешок с рисом, а я тебя тут гоняю уже час. Я хотел ответить, но не успел. Потому что сзади, с той стороны, куда ушёл Годжо, раздался другой голос. Холодный. Насмешливый. С той самой интонацией, от которой у меня всегда сжималось что-то внутри. — О, так вы тут... Я смотрю, это даже слишком забавно и отвратительно выглядит, чтобы что-то говорить по этому поводу! Мы оба обернулись. Каюки замерла, и её рука, сжимавшая палку, напряглась так, что побелели костяшки. Я проследил за её взглядом — и увидел их. Две фигуры, приближающиеся к нам со стороны главного здания школы. Рэн и Кэнта. Рэн шёл впереди, засунув руки в карманы, и его платиновые волосы блестели в лучах заходящего солнца. Они казались почти серебряными — холодными, как и его глаза. На губах играла та самая кривая усмешка, которую я слишком хорошо знал. Та усмешка, которая не предвещала ничего хорошего. Кэнта возвышался за его спиной, как молчаливая тень — его чёрные волосы были взъерошены, а узкие голубоватые глаза смотрели куда-то сквозь нас. Он не говорил ни слова, но его присутствие давило, как бетонная плита. — Ну и картина, — протянул Рэн, останавливаясь в нескольких шагах от нас. Его серые глаза скользнули по мне — быстро, презрительно, как по грязи на ботинке, — и остановились на Каюки. — Я, конечно, знал, что ты теперь тренируешь новичков, но чтобы настолько... Это же просто цирк. Оккоцу, ты специально падаешь так часто, чтобы она тебя жалела? Или это у тебя такой талант — притворяться беспомощным? Поделишься секретом? Может, мне тоже попробовать? Глядишь, и мне кто-нибудь посочувствует. Каждое его слово было пропитано ядом, но подано с такой лёгкой, почти дружеской интонацией, что это сбивало с толку. Он не просто оскорблял — он играл. Как кошка с мышью. Он получал от этого удовольствие. Я сжал палку крепче. Его слова ударили меня, как пощёчина, но я промолчал. Что я мог сказать? Что он не прав? Что я стараюсь? Это было бы жалко. Всё, что я мог, — это стоять и терпеть. Как всегда. Каюки шагнула вперёд. Её глаза вспыхнули тем самым огнём, который появлялся только в моментах абсолютной ярости. Голубые искры заплясали на пальцах, зашипели, затрещали, и воздух вокруг неё наэлектризовался. Запах озона заполнил поле — острый, горьковатый, как предчувствие грозы. — Рэн, — сказала она, и её голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — Тебе что-то нужно? Или ты просто проходил мимо и решил потренировать своё остроумие? Потому что если да — у тебя плохо получается. Очень плохо. Даже для тебя. А для тебя это вообще позор. — О, — Рэн прижал руку к сердцу в притворном жесте, и его лицо исказилось в фальшивой гримасе боли. Он сделал шаг назад, покачнувшись, как актёр на сцене. — Ты меня ранила. Прямо в самое сердце. Знаешь, Каюки, я скучал по твоему... гостеприимству. По этим тёплым словам. По этой нежности. Ты всегда умела делать комплименты. Прямо как сейчас. «Позор» — это почти «я тебя люблю». Я польщён. — Я не шучу, Рэн. Говори, что хотел, и проваливай. У нас тренировка. — Тренировка? — он усмехнулся и обвёл рукой поле, на котором мы стояли. — Это ты называешь тренировкой? Я думал, вы тут просто... ну, не знаю, играете в салки. Оккоцу убегает, ты догоняешь. Он падает. Ты его поднимаешь. Он снова падает. Очень трогательно. Прямо как в мелодраме. Или в комедии. Смотря с какой стороны посмотреть. Я, кстати, смотрю с той, где смешно. Очень смешно. Спасибо за представление. Я видел, как побелели костяшки пальцев Каюки. Искры заплясали на её руках с новой силой — голубые змейки зашипели, затрещали, но она сдержалась. Я видел, как тяжело ей это даётся. Видел, как напряглись её плечи, как сжалась челюсть. Она была на грани. На самом краю. — Ты закончил? — спросила она. — Потому что если да — уходи. Сейчас же. — Нет, — сказал Рэн, и его усмешка стала шире, наглее. В его глазах загорелся тот самый огонь азарта, который появлялся, когда он находил слабое место. — Я только начал. Знаешь, я смотрю на вас и думаю: что же такого в этом парне? Почему ты с ним возишься? Ты, которая всегда была такой... разборчивой. Такой сильной. Такой независимой. И вдруг — это. — Он небрежно махнул рукой в мою сторону, даже не глядя на меня. — Он же даже не может дать отпор. Посмотри на него. Он стоит и молчит. Как кукла. Как пустое место. Ты что, теперь коллекционируешь бездомных щенков? Сначала Маки с её комплексами, потом этот... — Заткнись, Рэн, — голос Каюки стал ниже, опаснее. — Ты переходишь границы. Опять. — Я всегда перехожу границы, — он пожал плечами. — Это моё хобби. И вообще, я просто пытаюсь понять. Что такого в этом парне? Может, он очень умный? Может, он гений стратегии? Может, он великий маг, который просто притворяется неудачником? — Он перевёл взгляд на меня, и его глаза блеснули. — Слушай, Оккоцу. А давай проверим? Прямо сейчас. Я замер. Сердце пропустило удар. А потом забилось в два раза быстрее. В висках застучало. Ладони стали ледяными. — Что? — выдохнул я. Мой голос прозвучал тихо, испуганно, жалко. — Ну, раз ты тут тренируешься, — он сделал шаг ко мне, и его тень упала на траву, накрыв меня, — раз ты такой... ученик. Покажи мне, чему ты научился. Давай. Сразись со мной. Один на один. Прямо здесь. Прямо сейчас. Что скажешь? Или тебе нужно разрешение от твоей... наставницы? Может, она сама за тебя ответит? Как всегда? «Что?! Он хочет... он хочет драться со мной? Нет. Нет, я не могу. Я даже Каюки не могу задеть, а он... он в десять раз сильнее. Он уничтожит меня. Он просто... он размажет меня по этой траве. Я не готов. Я не... Боже, что мне делать? Что мне сказать? Я не могу... не могу принять этот вызов. Но и отказаться... отказаться — значит признать, что я трус. Что он прав». — Рэн, прекрати, — голос Каюки прозвучал резко, как удар хлыста. Она шагнула вперёд и встала между мной и Рэном. Её спина была прямой, плечи расправлены, а в глазах горел тот самый огонь. Она была похожа на разъярённого зверя, защищающего свою территорию. — А что? — он пожал плечами, и его усмешка стала ещё шире. — Если он такой молодец — пусть покажет. Или ты боишься, что он опозорится? Боишься, что я окажусь прав? Что он — просто пустое место, которое зря тратит твоё время? — Ты не будешь с ним драться, — отрезала Каюки. — Потому что этот сопляк ещё ничего не умеет. Он только недавно поступил. Если тебе не с кем потренироваться — найди себе другого. Какую-нибудь грушу побей. Или вон, Кэнту попроси — он у тебя для этого и стоит, как мебель. А этого не трогай. Чёрт возьми, Рэн. Я серьёзно. Ты меня понял? Её слова были грубыми. Резкими. Она не пыталась смягчить их — она говорила то, что думала, и каждое её слово било, как молот. «Сопляк». «Ещё ничего не умеет». «Найди себе другого». Я стоял за её спиной и чувствовал, как эти слова впиваются в меня. Но в то же время... в то же время она защищала меня. Она стояла между мной и Рэном, и её спина была прямой, а голос — твёрдым. Рэн усмехнулся. А потом — медленно, почти лениво, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется, — шагнул вперёд. Он подошёл к нам — ко мне и к Каюки, — и его высокая фигура нависла над нами обоими. Он возвышался надо мной на целую голову, и даже Каюки, которая никогда не казалась маленькой, теперь выглядела уязвимой. Он встал между нами — или, скорее, попытался, — и положил руки нам на плечи. Одна ладонь легла на моё плечо — тяжёлая, холодная, чужая. Другая — на плечо Каюки. Я почувствовал, как его пальцы сжались, и по моему телу пробежала дрожь. Его прикосновение было почти собственническим — будто он имел право нас трогать. — Ну что ты злишься? — сказал он, и его голос был почти ласковым, почти дружеским, но под этой ласковостью скрывался яд. — Я же просто хочу помочь. Обычный спарринг. Ничего такого. Пусть парень покажет, чему научился. Ты же не против, Оккоцу? Или ты... Он не договорил. Каюки сбросила его руку со своего плеча — резко, грубо, одним быстрым движением. Её глаза вспыхнули. — Я сказала — не трогать, — процедила она. — Ты что, глухой? Или тебе нужно повторить? Ещё раз тронешь — и я забуду, что мы учимся в одной школе. Понял? Рэн посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом. Его усмешка стала шире, но в ней было что-то тёмное. — Ты всегда была такой... дерзкой, — сказал он тихо. — Это мне в тебе и нравилось. Но ты зря так защищаешь его. Он всё равно не оценит. — Я никого, чёрт возьми, не защищаю, Рэн, — отрезала Каюки, и её голос был полон льда. — И ты знаешь это. Хватит вести себя как придурок и пытаться унизить тех, кто слабее тебя. Особенно неопытного первокурсника. Это жалко. Даже для тебя. Она стояла прямо, расправив плечи, и смотрела на Рэна снизу вверх. Он возвышался над ней — высокий, широкоплечий, — и в этом было что-то неправильное. Что-то, что заставляло моё сердце сжиматься. Он стоял слишком близко. Слишком. Их разделяло, может быть, полшага — расстояние, которое можно было преодолеть одним движением. Я видел, как его платиновые волосы почти касаются её лба. Видел, как его тень падает на её лицо. Видел, как она стоит — прямая, напряжённая, — и не отступает. Но что-то в этой сцене было не так. Что-то, от чего у меня внутри всё переворачивалось. «Почему он стоит так близко? Почему она не отходит? Почему я просто стою здесь и смотрю? Я должен что-то сделать. Должен вмешаться. Но я... я не могу. Я не могу пошевелиться. Я просто... беспомощен. Как всегда». Рэн усмехнулся. Не так, как раньше — не презрительно, не насмешливо. В его усмешке было что-то другое. Что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок. Он смотрел на Каюки — и в его серых глазах, обычно холодных и пустых, сейчас горел какой-то странный огонь. Смесь азарта, интереса и... чего-то ещё. Чего-то, чему я не знал названия. — Знаешь, что мне в тебе всегда нравилось? — сказал он, и его голос стал тише, интимнее. — Твоя честность. Ты никогда не притворяешься. Никогда не играешь. Ты говоришь то, что думаешь. Даже когда это грубо. Даже когда это больно. Это... подкупает. — Я не пытаюсь тебя подкупить, — отрезала она. — Я пытаюсь тебя прогнать. Разницу чувствуешь? — Чувствую, — он улыбнулся — на этот раз почти по-настоящему. — И именно поэтому я всё ещё здесь. Он наклонился к ней. Медленно. Плавно. Как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица. Его губы — почти у её уха. Я видел, как напряглись плечи Каюки. Видел, как она зажмурилась — всего на секунду, но я заметил. Видел, как её пальцы, сжимавшие палку, побелели ещё сильнее. «Что он делает? Что он ей говорит? Почему она не отталкивает его? Почему я просто стою и смотрю? Я не слышу, что он шепчет. Не слышу. Но я вижу её лицо. Вижу, как она напряглась. Вижу, как зажмурилась. Ей неприятно? Или... что это? Что между ними происходит?» Моё сердце колотилось где-то в горле. Пальцы сжали палку — сильнее, ещё сильнее, — и дерево жалобно скрипнуло. Я не мог отвести взгляд. Не мог пошевелиться. Я просто стоял и смотрел, как Рэн наклоняется к ней, как его губы почти касаются её уха, как он что-то шепчет — что-то, что я не мог услышать. И это бесило меня. Безумно. До дрожи. До скрежета зубов. Я не понимал, почему. Не понимал, что со мной происходит. Но я знал одно: мне это не нравится. Мне это чертовски не нравится. «Почему он так близко? Почему она позволяет ему? Что он ей говорит? Почему я... почему я ничего не могу сделать?» Рэн отстранился — медленно, почти неохотно. Его губы всё ещё были изогнуты в лёгкой усмешке, а глаза — серые, холодные — смотрели на Каюки с выражением, которое я не мог расшифровать. Он выпрямился, и его тень снова накрыла её. А потом он сказал — тихо, почти шёпотом, но так, что я услышал: — Серьёзно, Каюки. Подумай об этом. О том, что я сказал. Ты не обязана вечно быть нянькой. Ты можешь просто... быть.....Как раньше. Каюки ничего не ответила. Она стояла, глядя на него, и её лицо было неподвижным. Но я видел — видел, как дрогнули её губы. Как напряглась челюсть. Как в глазах вспыхнули голубые искры — и погасли. Она не отвела взгляд. Не отступила. Просто стояла и смотрела. Рэн усмехнулся — на этот раз мягче, почти по-доброму, — и отступил на шаг. — Ладно, — сказал он. — Я своё дело сделал. А ты думай. Кэнта, пойдём. Он развернулся и зашагал прочь. Кэнта последовал за ним. Их тени растворились в вечерних сумерках. Я выдохнул. Только сейчас понял, что всё это время не дышал. Мои руки дрожали, а палка, которую я сжимал, треснула в том месте, где мои пальцы сжимали её слишком сильно. Я посмотрел на Каюки. Она всё ещё стояла спиной ко мне, и её плечи были напряжены. — Что он тебе сказал? — спросил я. Мой голос прозвучал тише, чем я ожидал. — Неважно, — ответила она, не оборачиваясь. — Поднимай палку. Продолжим. ********************************************* Мы сидели в столовой — за нашим обычным столом, тем самым, в углу у окна. За окном вечерело, и длинные тени от деревьев падали на деревянный пол, расчерчивая его золотыми полосами. В столовой было шумно — студенты переговаривались, смеялись, кто-то обсуждал тренировки, кто-то жаловался на Годжо, — но за нашим столом царила уютная, почти домашняя атмосфера. Панда сидел напротив меня и методично уничтожал уже вторую порцию риса. Его огромные лапы ловко управлялись с палочками, и он выглядел абсолютно довольным жизнью. Инумаки, как обычно, молча пил чай, и его шарф был подтянут до самого носа — виднелись только глаза, светлые и внимательные. Маки сидела с краю, закинув ногу на ногу, и её поза выражала крайнюю степень скептицизма по отношению ко всему миру. Её зелёный хвост, собранный высоко на затылке, чуть покачивался, когда она поворачивала голову. Палочки лежали на пустой тарелке — она уже поела и теперь просто сидела, скрестив руки на груди, и смотрела куда-то в окно. Я ковырялся в своей тарелке с рисом, но есть не хотелось. Мысли были где-то далеко. На тренировочном поле. Там, где я снова и снова падал на траву, а Каюки снова и снова говорила: «Вставай». Я прокручивал в голове каждое её движение, каждый удар, каждое слово. Пытался запомнить. Пытался понять, что я делаю не так. Пытался понять, почему у меня до сих пор не получается. «Она такая быстрая... Такая сильная. Я даже не могу коснуться её. Но она сказала, что у меня прогресс. Значит, я не безнадёжен? Или она просто не хочет меня расстраивать? Нет, Каюки не из тех, кто будет щадить чьи-то чувства. Она говорит то, что думает. Всегда. Но всё равно... она тратит на меня столько времени. А я даже не могу нормально ударить. Может, Маки права? Может, я правда её достал?» Я вспомнил сегодняшнюю тренировку. Вспомнил, как Каюки стояла напротив меня с палкой в руке — лёгкая, быстрая, словно молния. Вспомнил, как она уклонялась от каждого моего удара, как её палка касалась моих плеч, моих ног, моего живота — каждый раз напоминая о том, как много мне ещё нужно учиться. Вспомнил её голос: «Ты открываешься после каждого удара». «Не забывай про ноги». «Ты бьёшь — и забываешь о защите». А потом — Рэн. Его появление на тренировочном поле. Его холодные серые глаза, его кривая усмешка, его слова, пропитанные ядом. И то, как он стоял рядом с Каюки — слишком близко, прикасался к её плечу, наклонялся к её уху. Я не слышал, что он сказал. Не слышал. Но видел, как напряглись её плечи. Видел, как она зажмурилась — всего на секунду, но я заметил. Видел, как после этого она была сама не своя — резкая, дёрганая, злая. Она не ответила на мой вопрос. Просто сказала: «Продолжим». И мы продолжили. «Что он ей сказал? Почему она не ответила? Она всегда отвечает — резко, грубо, но отвечает. А тут... она просто промолчала. Это на неё не похоже. Что-то случилось. Что-то, о чём она не хочет говорить. И это... это меня беспокоит. Я не знаю, почему. Но мне не всё равно». — А где Каюки? — спросил я, поднимая голову от тарелки. — Почему её нет? Маки перевела взгляд от окна на меня. Её зелёные глаза за очками блеснули. — Не знаю, — сказала она. — Думала, что она придёт. Но, видимо, ты её так достал на тренировках, что она не хочет с тобой даже видеться. Может, она где-то прячется. Пережидает, пока ты уйдёшь. Я почувствовал, как внутри что-то сжалось — туго, болезненно. Маки говорила это с обычной своей резкостью, но её слова всё равно задели меня. «Достал». «Не хочет видеться». А что, если это правда? Что, если я действительно её утомил? Что, если все эти тренировки — для неё просто обязанность, от которой она мечтает избавиться? «Может, она устала от меня? Может, я слишком медленный? Слишком неуклюжий? Может, она думает, что зря тратит время? Я бы не удивился. Я сам иногда думаю, что зря трачу её время. Она могла бы тренироваться сама. Становиться сильнее. А вместо этого она возится со мной». — Не слушай её, — сказал Панда, не отрываясь от риса. — Маки просто шутит. Ну, в своей манере. Каюки, наверное, просто задержалась. Или пошла переодеться после тренировки. Ты же знаешь, какая она — всегда всё делает основательно. — Лосось, — подтвердил Инумаки, и в его голосе прозвучало что-то похожее на согласие. — Кстати, о Каюки, — Панда наконец отложил палочки и посмотрел на меня. — А тебе не кажется, что она более... тактильная, что ли? Ну, по сравнению с Маки. Она, конечно, тоже может быть резкой, но она хотя бы пытается объяснять. А Маки просто бьёт . — Я не бью, — отрезала Маки, и её голос прозвучал как удар хлыста. — Я тренирую. Разницу чувствуешь? Я требовательная. Я ненавижу неудачников. Тех, кто не старается. Тех, кто сдаётся после первого падения. Тех, кто ноет, вместо того чтобы подняться и попробовать снова. Тех, кто... — Ну да, ну да, — Панда усмехнулся и поднял лапу, останавливая её. — А помнишь, как ты сама была такой же, как эти первокурсники? Когда ты только пришла в школу? Ты тоже ничего не умела. И тоже падала. И тоже... — Я не была такой, — перебила Маки, и в её голосе появилась сталь. — Я никогда не была неудачницей. Я всегда старалась. Всегда. Даже когда у меня не было проклятой энергии. Я не сдавалась. И не ныла. Я вставала и шла дальше. Каждый раз. В воздухе повисла тишина. Тяжёлая, плотная, как перед грозой. Панда смотрел на Маки, и в его глазах было что-то, чего я раньше не замечал. Уважение? Понимание? А может, и то, и другое. — Я знаю, — сказал он тихо. — Именно поэтому ты здесь. Именно поэтому ты одна из лучших. Но не все такие, как ты, Маки. Некоторым нужно больше времени. Некоторым нужна помощь. Некоторым нужно, чтобы кто-то сказал: «Ты можешь». И в этом нет ничего плохого. — Лосось, — тихо добавил Инумаки, и в его голосе прозвучало что-то похожее на поддержку. Маки ничего не ответила. Она снова отвернулась к окну, но я видел, как её плечи чуть расслабились. Может быть, она поняла. Может быть, она просто не хотела продолжать этот разговор. В любом случае, я был благодарен Панде. За то, что он сказал это. За то, что он защитил меня — и Каюки — не поднимая оружия. А потом в столовой что-то изменилось. Сначала — шёпот. Тихий, но настойчивый, он пробежал по залу, как волна. Студенты за соседними столами начали переглядываться, наклоняться друг к другу, обмениваться быстрыми, взволнованными фразами. Я поднял голову и огляделся. Лица у всех были напряжённые, глаза горели любопытством и тревогой. — Ты слышал? — донеслось откуда-то слева. — Да, говорят, она сейчас... — ...даст по морде... — ...или уже дала! — Пошли быстрее! Несколько студентов вскочили из-за столов и побежали к выходу. За ними — ещё несколько. Подносы загремели, стулья заскрипели, и в столовой поднялся настоящий хаос. Я нахмурился. — Что происходит? — спросил я, глядя, как всё больше студентов покидают зал. — Куда они все бегут? — Не знаю, — Панда отложил палочки, и его глаза стали серьёзными. — Но звучит так, будто там что-то серьёзное. — Я тоже не знаю, — сказала Маки, но она уже вставала. Её стул скрипнул по полу. — Но собираюсь выяснить. Пошли. Она первой направилась к выходу. Её шаги были быстрыми, уверенными. Панда последовал за ней — его огромная фигура двигалась с неожиданной скоростью. Инумаки молча встал и пошёл за ними, поправляя шарф. Я поднялся последним. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха, а от какого-то странного, необъяснимого предчувствия. «Что там? Что случилось? Почему все так взволнованы? Это какая-то драка? Или...» Мы вышли в коридор. Здесь уже собралась небольшая толпа — студенты стояли полукругом и смотрели на что-то, чего я пока не видел. Слышны были крики — резкие, злые, полные ярости. Женские голоса. Я протолкнулся вперёд, пытаясь разглядеть, что происходит. И замер. Там, в центре коридора, дрались двое. Одна — с длинными фиолетовыми волосами, которые разметались по плечам и теперь были спутаны, как после долгой схватки. Мика. Та самая Мика, которая была в компании Рэна. Та самая, которая всегда улыбалась так сладко, что от этой улыбки хотелось отшатнуться. Её форма была разорвана на плече, а на скуле уже начинал расцветать синяк. А вторая... Вторая была Каюки. «Что?! Каюки?! Но... как? Почему она здесь? Почему она дерётся с Микой? Что между ними произошло? Она же только что... она была на тренировке, она... Боже, что случилось?!» — Я же сказала тебе — не трогать его! — крикнула Мика, и её голос был полон ярости. — Не приближаться! Ты что, глухая?! Я тебя предупреждала! Я говорила тебе держаться подальше! — Да пошла ты! — прорычала Каюки в ответ, и в её голосе было столько злобы, что я вздрогнул. — Дура психованная! Поняла?! Хватит лезть в мою жизнь! Везде суёшь свой нос! Только попробуй ещё раз сказать свою мерзость — и я тебя уничтожу! Поняла меня?! — А что правда глаза колет? Ну конечно.. Ты ведь ничтожная, безродная гадина! — Ах ты.. Сучка.. Каюки не договорила. Она ударила. Прямой, сильный, безжалостный удар. Её кулак врезался в лицо Мики — резко, грубо, — и голова той дёрнулась в сторону. Фиолетовые волосы хлестнули по воздуху. Раздался глухой, тошнотворный звук — звук костяшек, столкнувшихся с плотью. Толпа ахнула. Кто-то присвистнул. Кто-то крикнул: «Давай! Бей её!» А кто-то — и это было хуже всего — засмеялся. Я услышал, как парень рядом со мной сказал: «Наконец-то кто-то заткнёт эту фиолетовую». Его друг добавил: «Давно пора». А кто-то сзади уже комментировал: «Ставлю на Каюки — она злая, как чёрт». Мика пошатнулась, но устояла. Её рука метнулась к лицу — она схватилась за нос, и между пальцев потекла кровь. Алая, яркая, она закапала на пол, оставляя тёмные пятна на деревянных половицах. На секунду она замерла, глядя на кровь на своих пальцах. А потом — медленно, почти театрально — подняла голову. Её глаза встретились с глазами Каюки, и в них было что-то жуткое. Что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок. — Ты... — прошипела она, вытирая кровь с губы. — Ты заплатишь за это. Клянусь. Ты пожалеешь, что вообще родилась. Она бросилась на Каюки. Не как человек — как дикий зверь. Её руки вытянулись вперёд, пытаясь схватить соперницу за горло, но Каюки была быстрее. Она перехватила запястье Мики и попыталась ударить её о стену — резко, с разворота, используя инерцию. Но Мика оказалась проворнее. В последний момент она вывернулась, и вместо того чтобы впечататься в стену, она схватила Каюки за волосы. Её пальцы вцепились в красные пряди и потянули — резко, сильно, с такой силой, что Каюки вскрикнула. А потом Мика ударила её ногой в живот. Каюки согнулась пополам, хватая ртом воздух. Её лицо исказилось от боли. Но она не упала. Не отступила. Она выпрямилась — медленно, тяжело, — и её глаза загорелись голубым. Искры заплясали на пальцах, зашипели, затрещали. — Ты... — выдохнула она. — Ты... Вокруг нас толпа гудела. Студенты стояли полукругом, и их лица были полны возбуждения, страха, любопытства. Крики становились громче: «Давай, добей её!», «Чего ты ждёшь?!», «Бей!» Кто-то снимал на телефон, держа его над головой, чтобы поймать лучший ракурс. Девушка рядом со мной прикрыла рот ладонью и прошептала: «Они же убьют друг друга». Её подруга ответила: «И поделом этой фиолетовой — она давно напрашивалась». Парень сзади присвистнул и крикнул: «Каюки, покажи ей, кто здесь главный!» «Что мне делать? Я должен что-то сделать. Должен вмешаться. Но я... я не могу. Я просто стою и смотрю, как она дерётся. Как ей больно. А я ничего не делаю. Как всегда. Почему я всегда просто стою? Почему я никогда не могу...» — Эй, вы! — раздался голос Панды. Он шагнул вперёд, и его огромная фигура заслонила меня. — Хватит! Разойдитесь! Дайте пройти! Это не цирк! — Блин, серьёзно, опять, — пробормотала Маки, и в её голосе было столько усталости, что я на секунду отвлёкся от драки. — Они что, не могут решить свои проблемы словами? Или хотя бы на тренировочном поле, а не в коридоре? Почему обязательно устраивать шоу на публику? — Лосось, — тихо сказал Инумаки, и в его голосе прозвучало что-то похожее на тревог. Но я уже не слушал. Я смотрел. Не мог отвести взгляд. Там, в центре коридора, две девушки вцепились друг в друга, как дикие звери, и воздух вокруг них был пропитан яростью. Каюки и Мика. Их крики смешались в один сплошной вопль, отражаясь от стен и затихая где-то под потолком. Толпа гудела, как растревоженный улей, и в этом гуле тонули все остальные звуки. — Давай! Бей её! — крикнул кто-то справа, и его голос был полон азарта. — Оторви ей волосы! — подхватил другой, и в его тоне слышалось почти садистское удовольствие. — Чего ты ждёшь?! Покажи ей! Покажи этой фиолетовой, кто здесь главный! Я стоял в первом ряду, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони. Мои руки дрожали — не от страха, а от какого-то странного, парализующего бессилия. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый его удар отдавался в висках. Я не мог пошевелиться. Не мог ничего сделать. Просто стоял и смотрел, как она дерётся. Как ей больно. Как она причиняет боль в ответ. «Что мне делать? Я должен что-то сделать. Должен вмешаться. Но я... я не могу. Я даже в драке с палкой не могу её задеть, а тут... тут настоящая драка. С кровью. С криками. Я ничего не смогу. Я только помешаю. Как всегда. Почему я всегда просто стою? Почему я никогда не могу защитить тех, кто... тех, кто мне дорог?» Я осёкся на этой мысли. «Дорог»? Я сказал «дорог»? Нет. Я не это имел в виду. Просто... просто она тренирует меня. Помогает мне. Тратит на меня время. И я не хочу, чтобы ей было больно. Это нормально. Это по-человечески. Это не значит, что она мне... не значит, что я... Панда уже шагнул вперёд, и его огромная фигура двигалась сквозь толпу, как ледокол, расталкивая студентов в стороны. Маки шла за ним — её лицо было напряжённым, а в зелёных глазах горел холодный, расчётливый огонь. Инумаки следовал за ними, поправляя шарф, и его молчание было громче любых криков. А я... я просто шёл за ними. Потому что не знал, что ещё делать. Потому что ноги сами несли меня вперёд, хотя разум кричал: «Остановись! Ты не справишься!» А в центре коридора драка продолжалась. Каюки снова рванулась к Мике. Её движение было быстрым, как бросок змеи, и я едва успел заметить, как её кулак врезался в скулу соперницы. Глухой, тошнотворный звук удара — и голова Мики дёрнулась в сторону. Фиолетовые волосы хлестнули по воздуху. Толпа взревела. Кто-то зааплодировал. Но Мика не упала. Она пошатнулась, но устояла, и в её глазах — в этих фиолетовых глазах, которые всегда были такими холодными, — теперь горело что-то дикое. Что-то, что было страшнее любой маски. Её пальцы метнулись вперёд и вцепились в красные волосы Каюки. Резкий рывок — и Каюки вскрикнула. Её голова запрокинулась назад, и на секунду она потеряла равновесие, открываясь для удара. Но только на секунду. В следующее мгновение она уже сама схватила Мику за волосы — фиолетовые пряди намотались на её кулак, как змеи, — и рванула в ответ с такой силой, что Мика вскрикнула. Они закружились по коридору, как два смерча, сцепившиеся друг с другом. Их тени на стенах — длинные, искажённые — двигались в каком-то диком танце. Каюки попыталась ударить Мику о стену — её свободная рука упёрлась в плечо соперницы, толкая её к кирпичной кладке, — но Мика вывернулась. Её тело изогнулось, как у кошки, и вместо того чтобы впечататься в стену, она наклонилась и вцепилась зубами в руку Каюки. Прямо в предплечье. Сильно. До крови. Каюки вскрикнула — на этот раз от боли, — и отдёрнула руку. На коже остался след от укуса — красный, воспалённый, с капельками крови. Она посмотрела на него — всего на секунду, — и её глаза вспыхнули голубым. Не просто загорелись — вспыхнули, как молнии в ночном небе. Искры заплясали на пальцах, зашипели, затрещали, и воздух вокруг неё наэлектризовался. Запах озона стал невыносимым. — Ты... — выдохнула она, и её голос был низким, вибрирующим. — Ты ответишь за это. «Что с ней? Я никогда не видел её такой. Она всегда была резкой, да. Грубой. Но это... это другое. Это не просто злость. Это ярость. Дикая, неконтролируемая, всепоглощающая ярость. Как будто что-то внутри неё сломалось. Как будто она снова стала той, кем была раньше. До школы. До нас. Что Мика ей сказала? Что могло довести её до такого?» — Что за херню вы тут устроили?! — голос Маки разрезал воздух, как лезвие, и толпа на секунду затихла. Она шагнула вперёд, и студенты расступились перед ней, как вода перед носом корабля. — Вам что, Годжо сюда позвать?! Стоят, веселятся с этого! Как дети! Как дикари! Это вам что, цирк?! — Серьёзно, — Панда двинулся следом, и его голос был мрачным, как грозовая туча. — Вы чего творите? Это же коридор, а не тренировочное поле. Хотите драться — идите на полигон. Там хоть маты есть. А тут вы себе что-нибудь сломаете. — Лосось, — добавил Инумаки, и в его голосе прозвучало что-то похожее на угрозу. Или на предупреждение. Или на то и другое сразу. Но они не слушали. Каюки и Мика снова рванулись друг к другу, и их голоса смешались в один сплошной крик: — Ты заплатишь за это! — Я тебя уничтожу! — Ты никто! Ты всегда была никем! — А ты — просто жалкая тень Рэна! Он даже не смотрит на тебя! Панда дёрнулся вперёд. Его огромные лапы — каждая размером с голову человека — схватили девушек за плечи и буквально оторвали их друг от друга. Каюки попыталась вырваться — её глаза горели, искры плясали на пальцах, и она была готова ударить даже его, — но Панда держал крепко. Его хватка была стальной, и он не собирался отпускать. Мика тоже дёргалась, пытаясь вывернуться, но огромная лапа Панды держала её, как тиски. — Чёрт возьми, не лезь! — рявкнула Каюки, пытаясь вырваться. Её голос был полон ярости. — Это не твоё дело! Отпусти меня! Я сама разберусь! — Да что, твой дружочек пошёл тебя защищать?! — прошипела Мика, глядя на Каюки с нескрываемой ненавистью. Её глаза горели, а разбитая губа всё ещё кровоточила. — Ну конечно! Ты же маленькая, никчёмная, ничего не можешь сама! Вечно кто-то должен тебя спасать! Вечно кто-то... Она не договорила. Потому что в этот момент за спиной Каюки появился Рэн. Он возник из ниоткуда — высокий, мрачный, как тень, которая внезапно обрела плоть. Его платиновые волосы были растрёпаны, а в серых глазах горел тот самый холодный огонь, который я слишком хорошо знал. Он схватил Каюки за плечи — резко, сильно, — и его пальцы сомкнулись на её плечах, как стальные крюки. Я видел, как она вздрогнула от неожиданности. Видел, как её спина напряглась. Видел, как она попыталась вырваться — и не смогла. — Отпусти меня, чёрт возьми! — крикнула она, дёргаясь в его хватке. — Рэн! Я сказала — отпусти! Ты не имеешь права меня трогать! — Успокойся, — сказал он тихо, и его голос был ледяным. — Ты делаешь только хуже. Посмотри на себя. Ты похожа на бешеного зверя. Это то, чего ты хотела? — Не твоё дело! Отпусти! Мика, увидев это, дёрнулась ещё сильнее. Её глаза вспыхнули — не яростью, а чем-то другим. Чем-то, что было похоже на... ревность? На отчаяние? На боль, которую она так долго прятала? — Конечно! — выкрикнула она, и её голос сорвался. — Ты опять с ней! Ты всегда с ней! Что бы я ни делала, ты всегда выбираешь её! Всегда! Я столько раз была рядом, а ты... ты даже не смотришь на меня! А на неё — смотришь! На неё — всегда! Рэн не ответил. Даже не посмотрел на неё. Его глаза были прикованы к Каюки, и в них было что-то странное. Что-то, что я не мог понять. Смесь злости, боли и... заботы? — Успокойся, — повторил он, обращаясь к Каюки. — Ты делаешь себе хуже. Посмотри на свою руку. У тебя кровь. — Плевать! — она снова дёрнулась. — Отпусти меня! Это не твоё дело! Это никогда не было твоим делом! — Ты ошибаешься, — сказал он тихо. — Ты всегда была моим делом. Даже когда ты этого не хотела. Панда, видя, что Мика вот-вот снова бросится на Каюки, схватил её за плечи и оттащил в сторону. Его огромная фигура заслонила её от остальных, и он держал её крепко, не давая вырваться, как дикого зверя, которого нужно усмирить. Панда стоял между ними, как скала. Его огромная фигура заслоняла Мику, и он держал её за плечи, не давая вырваться. Его лапы были огромными, но хватка — точной, выверенной. Он не делал ей больно. Просто не давал двигаться. Её фиолетовые волосы растрепались и свисали спутанными прядями, закрывая половину лица. Глаза горели ненавистью. Она тяжело дышала, и её грудь вздымалась и опускалась, как после долгого бега. — Всё, — сказал Панда, и его голос был твёрдым, как камень. — Хватит. Представление окончено. Немедленно расходимся. Это школа, а не бойцовский клуб. Ведите себя соответственно. Или я вызову Годжо, и тогда вы будете объяснять ему, почему две его ученицы устроили драку посреди коридора. Думаю, ему понравится. Он любит такие истории. Он обвёл взглядом толпу, и студенты начали расходиться — медленно, неохотно, как вода после отлива. Кто-то ещё перешёптывался, кто-то бросал последние взгляды через плечо, но под тяжёлым взглядом Панды даже самые смелые предпочли ретироваться. А потом Панда перевёл взгляд на Рэна. Тот всё ещё стоял, сжимая плечи Каюки, и его лицо было непроницаемым. — Рэн, — сказал Панда, и в его голосе прозвучало что-то новое. Не угроза. Скорее, приказ. — Уведи её отсюда. Серьёзно. Сейчас же. Пока они снова не вцепились друг в друга. Ты же видишь, что она не в себе. Рэн посмотрел на Панду долгим, изучающим взглядом. На секунду мне показалось, что он откажется — просто развернётся и уйдёт, оставив Каюки standing there. Но он кивнул. Коротко. Сухо. Без слов. А потом — одним резким, отработанным движением — подхватил Каюки за талию и буквально поднял её над полом. Она была лёгкой — слишком лёгкой для человека, который только что дрался с такой яростью, — и его руки сомкнулись вокруг неё, как стальные обручи. Она дёрнулась, как пойманная птица, и её ноги на секунду оторвались от земли. — Рэн! Чёрт возьми, отпусти меня! — её голос сорвался на крик. Она попыталась ударить его локтем, но он легко уклонился. — Я сказала — отпусти! Ты не имеешь права меня трогать! Отпусти, иначе я тебя так долбану, ты меня знаешь! Я серьёзно! Я тебя насквозь прожгу! — Каюки, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём была сталь. — Просто закрой свой рот. Тихо. Хватит. Ты уже достаточно натворила на сегодня. Успокойся. Просто... успокойся. — Я не... — Тихо, я сказал. Она снова дёрнулась — сильно, яростно, как дикий зверь, попавший в капкан. Её кулаки били его по плечам, по груди, но он даже не морщился. Просто держал её. Крепко. Не давая вырваться. Его руки обхватывали её талию, и со стороны это выглядело почти как... объятие? Нет. Скорее, как попытка удержать бурю. Она брыкалась, пыталась ударить его ногой, но он просто слегка приподнял её над полом и понёс прочь от толпы. Её красные волосы разметались по его плечу, а её крики эхом разносились по коридору. — Я тебя ненавижу! — кричала она. — Ненавижу! Отпусти меня! Ты слышишь?! Отпусти! — Слышу, — ответил он спокойно. — Но не отпущу. Потерпишь. Мика, всё ещё удерживаемая Пандой, смотрела им вслед. Её глаза горели. Лицо было перекошено от злости. Она дёрнулась в хватке Панды, пытаясь вырваться, но он держал крепко. — Ах ты маленькая сучка! — крикнула она вслед Каюки, и её голос был полон яда. — Серьёзно, я обещаю, что ты пожалеешь об этом! Ты ещё вспомнишь этот день! Ты ещё будешь умолять меня остановиться! — Мика, — тихо сказал Панда. — Замолчи. Ты делаешь только хуже. Успокойся. Это уже не драка. Это просто... слова. Пустые слова. — Правда?! — она резко повернулась к нему, и её глаза вспыхнули. — Всё-таки больно, верно?! Когда тебя бьют?! Когда тебя унижают?! Я надеюсь, что будет ещё хуже! Я надеюсь, что она запомнит этот день навсегда! Я надеюсь... — Мика. Хватит. Панда держал её, не давая вырваться, и его голос был спокойным, но в нём звучала усталость. Он не злился. Просто... устал. Как и все мы. Я стоял и смотрел на всё это. На то, как Рэн уносит Каюки прочь. На то, как она брыкается и кричит, но с каждым шагом её сопротивление становится всё слабее. На то, как Мика продолжает выкрикивать проклятия, но её голос постепенно стихает, переходя в бессильные всхлипы. На то, как Панда держит её, не давая упасть, и как Маки стоит рядом, скрестив руки на груди, и смотрит на всё это с выражением крайней усталости. На то, как Инумаки молчит, но его молчание громче любых слов. — Ты вообще тут? — голос Маки вырвал меня из размышлений. — Я... — я запнулся. — Я не знаю. А Каюки? Что с ней? Почему она... — Потому что иногда люди срываются, — сказала Маки, и в её голосе было что-то похожее на понимание. — Даже те, кто кажется сильными. Даже те, кто никогда не показывает слабость. Иногда они просто... ломаются. Это нормально. Ну, не нормально, но... бывает. — Лосось, — тихо сказал Инумаки, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие. Я смотрел в конец коридора, туда, где Рэн уносил Каюки прочь. Её крики уже стихли. Только эхо ещё гуляло под потолком. И в этом эхе мне слышалось что-то, от чего внутри всё сжималось. «Что с ней будет? Куда он её несёт? Почему он... почему он вообще вмешался? Он же ненавидит её. Или... нет? Что между ними? Что вообще происходит?» Я не знал ответов. Но я знал одно: я должен пойти за ней. Должен убедиться, что с ней всё в порядке. Даже если она снова накричит на меня. Даже если скажет, что я ей не нужен. Я должен. — Я... я пойду за ними, — сказал я. Маки посмотрела на меня. Её зелёные глаза за очками были серьёзными. — Не думаю, что это хорошая идея, — сказала она. — Ей сейчас нужно побыть одной. Ну, или с тем, кто её понимает. А ты... ты её не понимаешь. Пока не понимаешь. — Но я... — Оставь её, Оккоцу, — сказал Панда, не оборачиваясь. Он всё ещё держал Мику, но его голос был мягким. — С ней сейчас Рэн. Он о ней позаботится. А тебе лучше не лезть. Не сейчас. Дай ей время. Я стоял и смотрел в пустой коридор. Туда, где только что скрылись Рэн и Каюки. И в моей груди что-то сжималось. Что-то, чему я не знал названия. Что-то, что было похоже на... беспокойство? Страх? Или, может быть, что-то другое? Что-то, что я отказывался признавать. ********************************************* — Не переживай, — сказал Панда, и его голос был мягким, почти успокаивающим. — С Каюки такое иногда бывает. У неё, знаешь, есть эта... энергия. Проклятая. Она связана с эмоциями. Когда она злится, она становится сильнее. Но и контроль теряет. Иногда срывается. Это не в первый раз. И, наверное, не в последний. — Но почему? — спросил я. Мой голос прозвучал тише, чем я ожидал. — Что Мика ей сказала? Что могло довести её до такого? — Не знаю, — Панда пожал плечами, и его огромные лапы чуть приподнялись и опустились. — Они с Микой никогда не ладили. Там какая-то старая история. Ещё до тебя. Мика... она не злая, просто... она любит Рэна. А Рэн, как ты знаешь, был с Каюки. Ну, или думал, что был. Это сложно. Я сам не всё понимаю. Но думаю, Мика просто нашла слабое место и ударила. А Каюки... она не из тех, кто прощает. И не из тех, кто забывает. — тунец — добавил Унумаки. Он поправил шарф и посмотрел на меня своими светлыми глазами.Наверно это значило, что он согласен с пандой. Что ей просто нужно время. И тишина. И, наверное, кто-то, кто её понимает. Рэн... он понимает. Я кивнул, но внутри всё равно было неспокойно. Я вспоминал её лицо — искажённое яростью, с горящими голубыми глазами. Вспоминал, как она кричала. Как дралась. Как была готова разорвать Мику на части. Это была не та Каюки, которую я знал. Это был кто-то другой. Кто-то, кого я не понимал. И это пугало. Пугало так, как не пугали даже проклятия. «Что с ней сейчас? Где она? Рэн увёл её — но куда? И почему он вообще вмешался? Он же ненавидит её. Или... нет? Что между ними? Почему он смотрел на неё так, будто... будто она всё ещё что-то для него значит? И почему меня это волнует? Почему я не могу просто пойти в свою комнату и забыть обо всём?» — Блин, ну нет.. — вдруг сказал я, останавливаясь и хлопая себя по карманам. — Я забыл телефон в столовке. На столе. Он там остался, когда мы все побежали смотреть на драку. Я же его из рук выпустил. — Ладно, — Панда махнул лапой. — Догоняй. Кстати, шевели булками, а то там Маки уже на улице ждёт нас. Она нас треснет, если мы опоздаем. А у неё рука тяжёлая — я проверял. Несколько раз. Было больно. — Лосось, — подтвердил Инумаки, и в его голосе прозвучало что-то похожее на согласие. Или на предупреждение. С ним никогда нельзя было сказать наверняка. — Я быстро, — сказал я и побежал обратно. Столовка действительно была пуста. Только тусклый свет ламп отражался в начищенных столах, да где-то на кухне тихо гудел холодильник. Мой телефон лежал на столе — там, где я его оставил, рядом с недоеденной тарелкой риса. Я схватил его и уже развернулся, чтобы уйти, как вдруг услышал голоса. Тихие. Приглушённые. Они доносились из-за двери одного из кабинетов, что находились рядом со столовой. Я замер. Сердце пропустило удар. Я узнал эти голоса. Рэн. И Каюки. «Они здесь? Вдвоём? О чём они говорят? Может, мне не стоит... может, лучше уйти? Это не моё дело. Это их разговор. Их... что бы там ни было. Но... я не могу. Я должен знать. Должен убедиться, что с ней всё в порядке. Даже если она меня прогонит». Я подошёл ближе — осторожно, бесшумно, как учила Маки на тренировках: ставить ногу на носок, переносить вес плавно, не дышать. Дверь кабинета была приоткрыта, и через щель я мог видеть их. Они стояли друг напротив друга. Каюки — спиной к столу, вцепившись пальцами в край столешницы так, что побелели костяшки. Рэн — напротив неё, на расстоянии вытянутой руки. Её лицо было красным от слёз, а в глазах всё ещё горели голубые искры — те самые, что появлялись, когда она теряла контроль. Она тяжело дышала, и её руки дрожали. — Серьёзно, — сказала она, и её голос был хриплым, сорванным, как после долгого крика. — Я ненавижу тебя. Ненавижу. Как можно было связываться с такой гадиной? С Микой? Ты серьёзно? Она же... она же просто змея. Она пыталась меня уничтожить. Она говорила мне гадости за спиной. Она настраивала всех против меня. А ты... ты.. Ты просто козел! Ничего не делал! — Я не с ней, — ответил Рэн, и его голос был спокойным, но в нём слышалась усталость. Глубокая, застарелая усталость. — Ты ошибаешься. Я не с ней. Я вообще ни с кем. Я просто... я не могу её прогнать. Она сама ходит за мной. Ты же знаешь. — Да? А что тогда? Почему она вечно рядом с тобой? Почему она думает, что имеет право говорить мне гадости? Почему она считает, что может указывать мне, с кем мне общаться, кого тренировать, кого... — Каюки замолчала и вытерла слёзы рукавом. Жест был резким, злым, почти агрессивным. — Почему ты вообще здесь? Зачем ты вмешался? Я тебя не просила. Я не нуждаюсь в твоей помощи. Не нуждаюсь в тебе. — Потому что ты не справилась бы, — сказал он. — Ты была на грани. Ты могла её убить. Или она тебя. Ты не видела своего лица. Ты не слышала, как ты кричала. Я просто... не хотел, чтобы всё зашло слишком далеко. Чтобы ты потом жалела. — Не трогай меня, — она отшатнулась, когда он сделал шаг к ней. Её спина упёрлась в стол, и она выставила руку вперёд, как будто защищаясь. — Чёрт возьми, не трогай меня! Ты потерял это право, когда повёл себя как ублюдок!Когда решил, что я для тебя — просто... просто... — Каюки... — Что?! — она резко развернулась к нему, и её глаза вспыхнули с новой силой. Голубые искры заплясали на пальцах, зашипели, затрещали. — Что ты хочешь сказать?! Что ты ошибся?! Что ты сожалеешь?! Что ты всё ещё... всё ещё... Она не договорила. Её рука взметнулась вверх — она попыталась ударить его, целясь в лицо, но Рэн перехватил её запястье. Быстро. Легко. Как будто знал, что она сделает. Как будто ждал этого. Она попыталась ударить второй рукой — он перехватил и её. Теперь он держал обе её руки за запястья, не давая вырваться. Она дёргалась, пытаясь освободиться, но он держал крепко. Не грубо — но неумолимо. — Отпусти меня! — крикнула она. — Отпусти! Ты не имеешь права меня трогать! Не имеешь права! Ты... — Тише, — сказал он. Его голос был мягким. Почти нежным. — Тише. Успокойся. Я не хочу делать тебе больно. Я никогда не хотел делать тебе больно. Просто... успокойся. Пожалуйста. «Что он делает? Почему он держит её? Почему она не может вырваться? Я должен войти. Должен сказать ему, чтобы он отпустил её. Чтобы он не трогал её. Потому что ей больно. Я вижу, что ей больно. Я вижу, что она не хочет, чтобы он был рядом. Я... я должен...» Я уже сделал шаг вперёд, уже взялся за ручку двери, уже открыл рот, чтобы сказать: «Отпусти её». Но в этот момент Каюки перестала вырываться. Её плечи опустились. Руки перестали дрожать. И она заплакала. По-настоящему. Без крика. Без злости. Просто слёзы текли по её щекам, и она не пыталась их вытирать. Рэн отпустил её запястья — медленно, осторожно, как будто она была хрупкой, как стекло. А потом — одним плавным движением — притянул её к себе. Обнял. Крепко. Не так, как обнимают врага. Не так, как обнимают того, кого хотят контролировать. Так, как обнимают того, кто тебе дорог. Того, кого ты боишься потерять. Она дёрнулась — всего на секунду, — а потом замерла. Её лицо уткнулось в его плечо, и её плечи задрожали. Она не обняла его в ответ — но и не оттолкнула. Просто стояла, уткнувшись в него, и плакала. Я замер. Моя рука застыла на ручке двери. Сердце колотилось где-то в горле, и я не мог дышать. «Она... она не оттолкнула его. Она позволила ему обнять себя. Она... ей это нужно. Ей нужен кто-то, кто её понимает. Кто-то, кто знает, через что она прошла. И этот кто-то — не я. Не я. Это он. Тот, кто сделал ей больно. Тот, кого она ненавидит. Но он знает её. Знает так, как я никогда не узнаю. И от этого... от этого мне почему-то больно». Я смотрел на них. На то, как он держит её. На то, как она плачет в его плечо. На то, как его рука осторожно гладит её по волосам — тем самым красным волосам, которые она сегодня не заплетала. И внутри меня что-то сжималось. Что-то, чему я не знал названия. Что-то, что было похоже на... ревность? Нет. Не ревность. Скорее, на осознание. На горькое, болезненное осознание того, что я здесь чужой. Что между ними — целая жизнь, которую я не знаю. Что я — просто наблюдатель. Как всегда. Я отпустил ручку двери. Отступил на шаг. Ещё на один. А потом развернулся и тихо пошёл прочь. Туда, где меня ждали Панда, Инумаки и Маки. Туда, где, наверное, меня уже потеряли. Но я не мог оставаться здесь. Не мог смотреть на это. Потому что это было слишком... личное. Слишком не моё. И впервые за долгое время я почувствовал себя по-настоящему одиноким.