Между двух огней

❗от лица Каюки❗ — Каюки, — сказал Годжо, и его голос прозвучал неожиданно серьёзно. — У меня для тебя задание. Я стояла посреди кабинета, скрестив руки на груди, и смотрела на него с привычным скепсисом. Юта стоял рядом, чуть позади, и, кажется, вообще не понимал, зачем его сюда позвали. Он переминался с ноги на ногу, теребил край рукава своей белой толстовки — той самой, которую, кажется, никогда не снимал, — и выглядел так, будто его вот-вот вызовут к доске отвечать урок, который он не выучил. Его тёмные волосы, как всегда, были растрёпаны, а в глазах — огромных, влажных, вечно испуганных — плескалась тревога. Он был похож на кролика, которого загнали в угол, и этот угол — кабинет Годжо. Я видела, как его пальцы дрожат, и слышала тихий шорох ткани, который он издавал, теребя рукав. «Почему он всегда такой? Почему он не может просто стоять спокойно? Он же маг. Особый уровень. Но ведёт себя как... как ребёнок. Как будто боится всего на свете. Может, так и есть? Может, он боится даже меня?» — Что за задание? — спросила я, отводя взгляд от Юты и снова глядя на Годжо. Тот сидел за своим столом, закинув ноги на столешницу, и выглядел при этом так, будто весь мир был создан исключительно для его развлечения. Его белые волосы, как всегда, торчали во все стороны, и он даже не пытался их пригладить — то ли ему было лень, то ли он считал, что это выглядит стильно. Наверное, и то, и другое. Повязка скрывала глаза, но я знала: под ней он смотрит на нас с тем самым выражением, которое всегда появлялось, когда он задумывал что-то, что могло обернуться либо катастрофой, либо приключением. Чаще — и тем, и другим. Его рубашка была расстёгнута на две верхние пуговицы, а галстук съехал набок — как всегда, он выглядел так, будто только что проснулся, но при этом умудрялся быть неотразимым. Или, по крайней мере, он сам так думал. В одной руке он держал маленькую коробку, обёрнутую в странную, слегка светящуюся бумагу. Она была перевязана серебряной лентой, и от неё исходил слабый, едва уловимый запах — что-то среднее между озоном и старой бумагой. Магическая вещь. Определённо. — Нужно передать кое-что одному парню, — Годжо покрутил коробку в пальцах, и его улыбка стала шире. — Его зовут Фушигуро Мэгуми. Он учится в обычной школе. Средняя школа Кавасаки, на другом конце города. Третий год обучения. — На другом конце города? — я приподняла бровь. — Ты серьёзно? Мы потратим полдня только на дорогу. А ты не мог бы просто открыть портал? Ты же можешь. Ты сильнейший маг современности, или как ты там себя называешь? — Могу, — Годжо пожал плечами. — Но не буду. Это слишком скучно. А так — приключение. Свежий воздух. Физическая активность. Новые впечатления. Вы же молодые, вам полезно. — Ты издеваешься? — Немного. Но в основном я серьёзен. Процентов на семьдесят. Может, на шестьдесят пять. В общем, больше половины. Я вздохнула. Спорить с ним было бесполезно. Он всегда делал то, что хотел. — Ладно, — сказала я. — Я схожу. Отдать коробку какому-то школьнику — не самое сложное задание. Справлюсь. — О, нет-нет-нет, — Годжо замахал рукой, и его улыбка стала ещё шире, если это вообще было возможно. — Ты пойдёшь не одна. Возьми с собой Юту. Я замерла. Медленно повернулась к нему. — Что? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Серьёзно? Зачем мне он? Это же дебильное задание — просто отдать коробку. Я и сама справлюсь. Зачем тащить с собой Оккоцу? Я бросила короткий взгляд на Юту. Он стоял, опустив голову, и его пальцы теребили край рукава — быстро, нервно. Наши глаза встретились всего на секунду — его тёмные, испуганные и мои голубые, с электрическими прожилками, — и он тут же отвёл взгляд, будто обжёгся. Он явно чувствовал себя лишним. И, наверное, так и было. — Потому что ему это нужно, — ответил Годжо, и его голос стал чуть серьёзнее. — Юта ещё ни разу не выходил в обычный мир после того, как пришёл к нам. А это важно. Обычная школа — идеальное место для проверки. Там много людей. Много шума. Много раздражителей. Если он сможет пройти через это, не сорвавшись и не выпустив Рику, — это будет прогресс. Большой прогресс. Понимаешь? Я смотрела на него, и внутри меня боролись два чувства. Одно говорило: «Он прав. Это действительно может помочь Оккоцу». Другое говорило: «Почему я должна с ним нянчиться?» Но вслух я ничего не сказала. Просто перевела взгляд на Юту. Он стоял, опустив голову. Его пальцы теребили край рукава — быстро, нервно, — и я слышала этот тихий шорох ткани. А потом он поднял глаза и сказал — тихо, но твёрдо: — Я не выпущу её. Я вообще никого никогда не хочу, чтобы она выходила и причиняла кому-то вред. Я... я не хочу, чтобы кто-то страдал из-за меня. Из-за неё. В кабинете повисла тишина. Годжо посмотрел на Юту — долгим, изучающим взглядом, — и его улыбка стала чуть мягче. — Ну, так и есть, — сказал он. — Но, видимо, твоё желание здесь мало что решает. Рика — это часть тебя, нравится тебе это или нет. И ты должен научиться с ней жить. Научиться контролировать её. А для этого нужна практика. И обычная школа — хорошее место для начала. Юта молчал. Его плечи опустились, а пальцы сжались в кулаки. Я видела, как он борется с собой. Я хмыкнула и отвернулась. — Ладно, — сказала я. — Пусть идёт. Но если он опять начнёт извиняться за каждую мелочь — я за себя не ручаюсь. Серьёзно. Я не нянька. — Ты не нянька, — согласился Годжо. — Ты — наставница. Это совсем другое. — Заткнись. — Не могу. Это выше моих сил. Он вдруг перевёл взгляд на коробку в своих руках. — Кстати, о коробке. Держи, Оккоцу. И он кинул её Юте. Это было неожиданно. Юта вздрогнул, его глаза расширились, и он дёрнулся вперёд, пытаясь поймать свёрток. Коробка ударилась о его ладони, подпрыгнула, и он едва удержал её — пальцы скользнули по светящейся бумаге, и на секунду мне показалось, что она сейчас упадёт. Но он поймал её. Прижал к груди, как будто это была не коробка, а что-то невероятно ценное. Или невероятно опасное. Его лицо побледнело, а дыхание стало чаще. Он нервно перебирал пальцами по бумаге, и я видела, как его руки слегка трясутся. — Господи, — сказала я, глядя на него. — Вот же как ребёнок. Ведёшь себя так, будто тебе гранату кинули. Это просто коробка, Оккоцу. Она не кусается. — Я... я просто не ожидал, — пробормотал он, и его щёки залились румянцем. — Он кинул её так быстро... я думал, она упадёт... — Но не упала же. — Но могла! — Но не упала. Я покачала головой. Господи, мне снова придётся с ним нянчиться. Годжо, кажется, наслаждался этой сценой. Его улыбка стала ещё шире, и он откинулся на спинку стула. — И кстати, — сказал он, поднимая палец вверх, — передать коробку нужно лично в руки. Никому больше. Только Фушигуро. Это очень важно. Если вы отдадите её кому-то другому — я узнаю. И расстроюсь. А когда я расстраиваюсь, я начинаю придумывать новые тренировки. Вы же не хотите новых тренировок? — Нет, — хором сказали мы с Ютой, и я заметила, как он снова бросил на меня быстрый взгляд. Мы подумали об одном и том же. Тренировки Годжо — это последнее, что нам было нужно. — Вот и отлично. Значит, договорились. Он сделал паузу, и его лицо стало чуть более серьёзным. Ну, насколько это вообще возможно. — И ещё кое-что. Когда отдадите ему коробку, передайте сообщение. Он нужен мне здесь. В эту субботу. В десять утра. Ровно в десять. Не в девять пятьдесят девять, не в девять пятьдесят семь, не в десять ноль одну. Ровно в десять. Это важно. — Зачем? — спросила я. — Что будет в субботу? — Это уже не ваше дело, — Годжо улыбнулся, но в его улыбке было что-то, что мне не понравилось. — Не забивайте свою симпатичную головку лишними вопросами, Каюки. Ваше дело — отдать ему это. Сказать сообщение. И вернуться. Хотя бы более-менее живыми. Он помолчал, а потом добавил — почти небрежно, но я видела, что он внимательно следит за нашей реакцией: — А, и ещё одно. Предупреждаю сразу: если Фушигуро немного разозлится из-за этого или взбесится, он захочет вас, скорее всего, побить. Ну, знаете, избить. Возможно, пару раз. А возможно, и больше. Это не точно. Просто предупреждение. Не факт, что так будет. Но будьте готовы. Юта замер. Его лицо стало белым, как его толстовка. Он перевёл взгляд с Годжо на меня и обратно, и я видела, как его руки, сжимавшие коробку, задрожали ещё сильнее. Его глаза расширились до предела, и в них плескался уже не просто страх — ужас. Настоящий, животный ужас. — Вы... вы думаете, он будет нас бить? — выдохнул он. — В смысле — что? Что, как? Как он будет нас бить? Почему? Мы же просто отдаём коробку! Мы же ничего плохого не делаем! Почему он... — Оккоцу, — перебила я, кладя руку ему на плечо. Он вздрогнул от моего прикосновения, но не отстранился. — Успокойся. Это всего лишь предупреждение. Не факт, что так будет. Годжо просто любит нагнетать. Он от этого получает удовольствие. — Я не нагнетаю, — возразил Годжо с притворной обидой. — Я предупреждаю. Это разные вещи. Предупреждение — это забота. Нагнетание — это когда я говорю, что он может сломать вам пару костей. А я этого не говорил. Пока. — Ты невыносим. — Знаю. Это часть моего обаяния. Я закатила глаза и схватила Юту за рукав. — Пошли, Оккоцу. Пока он не сказал ещё что-нибудь, от чего у меня взорвётся голова. — Д-да, — пробормотал он, и мы направились к двери. — И помните! — крикнул Годжо нам вслед. — В десять утра! Суббота! Не опаздывайте! И постарайтесь не умереть! Это важно! Я не обернулась. Просто вышла за дверь, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Очередное бессмысленное задание. Очередной повод для Годжо посмеяться. И очередной день, который я должна была провести с Оккоцу. Но, по крайней мере, это было не опасно. Просто передать коробку. Никаких монстров. Никаких драк. Никакой магии. Или так я думала. ********************************************* Мы вышли из автобуса, и я сразу почувствовала, как осенний ветер ударил в лицо. Он был прохладным, но не холодным — как раз таким, какой бывает в середине сентября, когда лето ещё не до конца сдалось, но уже чувствуется дыхание осени. Ветер нёс с собой запах сухих листьев и чего-то сладковатого — кажется, где-то поблизости пекли хлеб. Автобус, дребезжа и покачиваясь, скрылся за поворотом, оставив нас одних на пустой остановке посреди жилого квартала. — Дальше пешком, — сказала я, оглядываясь по сторонам. — Автобус сюда не ходит. Школа где-то в конце этого района. Минут тридцать, если идти быстро. — Хорошо, — тихо ответил Юта. Он стоял рядом, прижимая коробку к груди, и выглядел как потерявшийся щенок. Его белая толстовка трепыхалась на ветру, и ткань то прилипала к телу, то снова надувалась пузырём. Волосы растрепались ещё больше, чем обычно — тёмные пряди падали на лоб, на глаза, и он то и дело убирал их рукой, но они всё равно возвращались на место. В его глазах — огромных, тёмных, с длинными ресницами — была всё та же тревога, которая, кажется, никогда не покидала его. Под глазами залегли тени — он опять не спал, это было видно. Его плечи были опущены, спина ссутулена, и весь его вид говорил: «Я не хочу быть здесь. Я не хочу никому мешать. Простите, что я существую». Я смотрела на него и думала: «Господи, ну почему он всегда такой? Почему он не может просто расслабиться?» Но, наверное, это было бы слишком просто. Мы пошли по тротуару. Я — впереди, засунув руки в карманы куртки. Ветер трепал мои красные волосы, и я чувствовала, как они хлещут по щекам, но не убирала их. Юта — чуть позади, стараясь не отставать. Я слышала его шаги — тихие, неуверенные, — и его дыхание, которое было чуть чаще, чем нужно для обычной ходьбы. Он нервничал. Как всегда. Вокруг были обычные дома — небольшие, с маленькими садиками, с велосипедами у крыльца. Где-то лаяла собака. Где-то играли дети, и их смех доносился до нас вместе с порывами ветра. Обычная жизнь. Обычные люди. Они не знали о проклятиях, не знали о магии, не знали о том, что среди них ходят двое студентов, которые могут убить их одним движением. Ну, или не могут. Зависит от того, кто из нас. Мы шли молча. Я чувствовала напряжение между нами — странное, невысказанное, повисшее в воздухе, как тот самый запах озона перед грозой. И я знала, что он хочет что-то спросить. Знала по тому, как он дышит — неровно, прерывисто. По тому, как его шаги то ускоряются, то замедляются. По тому, как он несколько раз порывался заговорить — и замолкал на полуслове. А потом он всё-таки спросил. — Каюки... — его голос был тихим, почти робким. — Можно... можно спросить? Я не обернулась. Просто продолжала идти, глядя прямо перед собой. — Спрашивай. — Та девушка... с которой ты дралась. В коридоре. Мика. — Он сделал паузу, и я услышала, как он сглотнул. — За что вы... почему вы... Он не закончил. Слова повисли в воздухе, как что-то невысказанное. Я замерла. Буквально. Ноги перестали двигаться, и я застыла посреди тротуара, чувствуя, как внутри что-то сжимается в тугой, болезненный ком. Он тоже остановился — я слышала, как его шаги затихли где-то позади. Ветер трепал мои волосы, и несколько красных прядей упали на лицо, но я не убирала их. Я стояла спиной к нему и не хотела оборачиваться. Не хотела, чтобы он видел моё лицо. «Что мне было ему сказать? Что я снова потеряла контроль? Что Мика опять сказала мне какую-то мерзость? Опять затронула то, что нельзя трогать? Мою семью. Моих родителей. То, что я не смогла их защитить. Что я до сих пор виню себя. Что каждую ночь я вижу их лица. Что каждое утро я просыпаюсь с мыслью о мести. Что я... Нет. Это не его дело. Это вообще ничьё дело. Он не поймёт. Никто не поймёт». — Это не важно, — сказала я. Мой голос был ровным. Слишком ровным. Таким, каким говорят, когда хотят закрыть тему. Раз и навсегда. Я развернулась и снова пошла вперёд. Юта помедлил секунду, а потом догнал меня. Теперь он шёл рядом, и я чувствовала его взгляд — осторожный, изучающий. Он явно хотел спросить что-то ещё, но не решался. Его пальцы нервно теребили край рукава — я слышала этот тихий, почти неуловимый шорох ткани. Его дыхание было неровным. Он то смотрел на меня, то отводил взгляд, то снова смотрел. — Я... — начал он и осёкся. Я не ответила. Просто продолжала идти. — Ты поэтому была такой... — он снова осёкся, подбирая слова. — Такой злой? На тренировке? После того, как Рэн приходил? Я сжала челюсти. Он что, правда хочет это обсуждать? Здесь? Сейчас? Посреди улицы? — Оккоцу, — сказала я, и мой голос был холоднее, чем я хотела. — Ты всегда задаёшь так много вопросов? Он замолчал. Я видела краем глаза, как он опустил голову. Его плечи ссутулились ещё больше, и он стал похож на нахохлившуюся птицу. Мы прошли ещё несколько метров в полной тишине. Только ветер шумел в кронах деревьев, да где-то вдалеке шумела трасса. А потом он сказал — тихо, почти шёпотом: — Я просто хочу понять. Я остановилась. Снова. На этот раз — резко, развернувшись к нему всем телом. Он вздрогнул от неожиданности и отступил на полшага. — Понять что? — спросила я. Мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Что ты хочешь понять, Оккоцу? Почему я дерусь? Почему я злюсь? Почему я не могу просто быть... нормальной? Этого ты хочешь? Он смотрел на меня. Его глаза — огромные, испуганные — были полны чего-то, что я не могла расшифровать. Страха? Любопытства? Или, может быть, чего-то ещё? — Я не... — начал он, но осёкся. — Я не это имел в виду. Просто... ты всегда такая... спокойная. А там, в коридоре... ты была другой. И на тренировке — после Рэна. Ты была... я не знаю. Как будто что-то внутри тебя сломалось. Я смотрела на него. На его растрёпанные волосы, которые трепал ветер. На его бледное лицо, на котором застыло выражение искреннего недоумения. На его пальцы, сжимавшие коробку — он держал её так, будто она была единственным, что удерживало его на земле. И внутри меня что-то дрогнуло. Что-то, чему я не хотела давать названия. — Ничего не сломалось, — сказала я, отводя взгляд. — Просто... иногда люди злятся. Иногда они срываются. Это нормально. Ну, не нормально, но... бывает. И не спрашивай меня больше об этом. Я развернулась и снова пошла вперёд. Юта помедлил секунду, а потом догнал меня. Теперь он шёл рядом, и я чувствовала его взгляд — осторожный, изучающий. Он явно хотел спросить что-то ещё, но не решался. Его пальцы нервно теребили край рукава — я слышала этот тихий, почти неуловимый шорох ткани. Его дыхание было неровным. Он то смотрел на меня, то отводил взгляд, то снова смотрел. Я краем глаза следила за ним. За тем, как он хмурится, когда думает о чём-то. За тем, как его губы чуть приоткрываются, когда он хочет что-то сказать — и закрываются, когда он передумывает. За тем, как он запинается на ровном месте, потому что смотрит не под ноги, а куда-то в сторону. Он был как открытая книга — все его эмоции были написаны на лице. Страх. Неуверенность. Грусть. И что-то ещё — что-то, что я не могла расшифровать. Мы шли мимо жилых кварталов, и постепенно вокруг становилось всё больше людей. Школьники. Они выходили из ворот школы — компаниями, парами, поодиночке. Они смеялись, толкали друг друга, обсуждали что-то весёлое. Их лица были беззаботными. Их жизнь была... обычной. У них не было проклятий. Не было Рики. Не было страха, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что убил кого-то. Я заметила, как Юта смотрит на них. Его взгляд изменился — стал другим. Более... печальным. Более тоскливым. Он смотрел на этих школьников, на их смех, на их беззаботность, и в его глазах было что-то, что заставило меня задержать дыхание. Тоска. Глубокая, всепоглощающая тоска. И зависть. Та самая зависть, которую испытываешь, когда видишь то, чего у тебя никогда не было. А потом он сказал — тихо, почти шёпотом: — Как бы я хотел вот так же. Я повернулась к нему. Он смотрел на группу школьников, которые шли по другой стороне улицы, и его лицо было... открытым. Уязвимым. Без обычной маски страха. — Что? — спросила я. Он вздрогнул, будто я застала его за чем-то запретным. Его глаза расширились, и он отвёл взгляд. — Нет, ничего. Просто... — он осёкся и замолчал. Я остановилась. Развернулась к нему всем телом. Ветер трепал мои волосы, бросая красные пряди в лицо, но я не убирала их. Я смотрела на него — на его бледное лицо, на его дрожащие губы, на его пальцы, сжимавшие коробку, — и ждала. — Ладно, Юта, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я хотела. — Выкладывай. Серьёзно. Ты уже начал — договаривай. Он смотрел на меня. Его глаза — огромные, тёмные, с длинными ресницами — были полны чего-то, что я не могла расшифровать. Он помолчал, а потом заговорил. Тихо. Неуверенно. Будто каждое слово давалось ему с трудом. Будто он признавался в чём-то постыдном. — Я просто думаю о том, как им сейчас легко. Вон те ребята. — Он кивнул в сторону группы школьников, которые шли по другой стороне улицы, смеясь и перебрасываясь шутками. Девушка в той компании что-то рассказывала, активно жестикулируя, и её друзья смеялись. — Они просто живут. Ходят в школу, общаются, смеются. У них нет проклятий, нет магии, нет... ничего такого. И я... я тоже хотел бы так. Просто идти с компанией, гулять, шутить, веселиться. Но у меня... — его голос дрогнул, и он замолчал. Я видела, как его плечи опустились ещё ниже. Как его пальцы сжали коробку — сильно, до побелевших костяшек. Как его губы задрожали. Он был на грани. На самой грани. И я знала это чувство. — После того, как Рика превратилась в проклятие, — продолжил он, и его голос был едва слышен, — я стал отдаляться ото всех. Я боялся. Боялся, что она вырвется. Боялся, что причиню кому-то вред. И люди... они будто чувствовали это. Будто знали, что со мной что-то не так. Я стал изгоем. Никто не хотел со мной общаться. Никто не хотел сидеть рядом. Я всегда был один. Всегда. А я... я просто хотел... Он не закончил. Его голос сорвался, и он замолчал, глядя куда-то в сторону, на этих школьников, которые уже почти скрылись за поворотом. Я смотрела на него. На этого шестнадцатилетнего мальчишку, который стоял передо мной, дрожа на ветру, и не мог высказать то, что было у него внутри. На его растрёпанные волосы, которые трепал ветер. На его бледное лицо, на котором застыло выражение бесконечной, всепоглощающей грусти. На его глаза, полные боли и одиночества — той самой боли, которую я слишком хорошо знала. «Он одинок. Так же, как я была одинока. Он потерял всё — так же, как я. И теперь он стоит здесь, посреди улицы, и смотрит на обычных людей с такой тоской, что у меня сердце сжимается. Я понимаю его. Понимаю, почему он такой замкнутый. Почему он боится. Почему он не уверен в себе. Он — загнанный зверь. Он — сломленный ребёнок. Он — жертва. И в то же время...» Я перевела взгляд на его тень. На ту самую тень, которая всегда была за его спиной. Рика. Она пряталась там — я знала это. Я чувствовала её присутствие каждой клеткой своего тела. Это тёмное, давящее ощущение, которое всегда появлялось, когда я была рядом с Ютой. Проклятие. Особый уровень. То, что убило его — и продолжало убивать других. То, что я ненавидела больше всего на свете. «Я понимаю его. Я хочу ему помочь. Хочу, чтобы он стал сильнее. Чтобы он перестал бояться. Чтобы он нашёл друзей. Чтобы он перестал быть жалким. Но в то же время... в то же время я ненавижу то, что он носит с собой. Я ненавижу Рику. Ненавижу ту тварь, которая убила моих родителей. Ненавижу всё, что связано с проклятиями. И каждый раз, когда я вижу его, я вижу не только его. Я вижу тень. Тень, которая напоминает мне о том, что я потеряла. И это разрывает меня изнутри». Я смотрела на него и молчала. Мои руки, засунутые в карманы, сжались в кулаки. Голубые искры пробежали по костяшкам — и погасли. Я заставила их погаснуть. Потому что он не заслуживал моей злости. Он не заслуживал моей ненависти. Он заслуживал... понимания. И, наверное, именно это было самым трудным. — Пошли, — сказала я наконец. Мой голос был ровным. Без злости. Без раздражения. Без того холода, который я обычно использовала как щит. — Нам ещё идти минут десять. Если опоздаем — Годжо будет недоволен. А когда Годжо недоволен, он придумывает новые тренировки. Он поднял на меня глаза. В них было что-то, чего я не ожидала. Не благодарность — нет. Скорее, облегчение. Облегчение от того, что я не закричала. Не ударила. Не отвернулась. Что я просто... была рядом. — Хорошо, — тихо ответил он. И мы пошли дальше. Молча. Но теперь это молчание было другим. Менее напряжённым. Более... понимающим. Я чувствовала его присутствие рядом — тёплое, несмотря на ветер. И впервые за долгое время я не хотела, чтобы он ушёл. Когда впереди показалась школа — большое бетонное здание с широкими окнами и флагштоком у входа, — я вдруг поняла, что, наверное, мы оба чувствуем одно и то же. Мы были чужими в этом обычном мире. Мы не вписывались в него. Мы были сломаны — каждый по-своему. Но, может быть, именно поэтому мы могли понять друг друга. Может быть, именно поэтому Годжо отправил нас вместе. ******************************************* Мы подошли к воротам школы, и я на секунду остановилась, разглядывая здание. Оно было... обычным. Самым обычным. Никакой магии, никаких барьеров, никакой проклятой энергии. Просто школа. Средняя школа Кавасаки, как и сказал Годжо. Основной корпус — большое бетонное здание с широкими окнами и флагштоком у входа. Флаг трепался на ветру — белое полотнище с какой-то эмблемой, которую я не могла разглядеть с такого расстояния. За основным корпусом виднелись ещё пара строений: одно, кажется, спортивный зал — приземистое, с маленькими окошками под самой крышей, — другое, похожее на дополнительный учебный корпус, стояло чуть поодаль, соединённое с основным крытым переходом. Всё было выкрашено в бледно-жёлтый цвет, который когда-то, наверное, был ярким, но со временем выцвел под солнцем и дождями. На окнах висели белые занавески, и некоторые из них колыхались от ветра, создавая ощущение, что школа живёт своей собственной, отдельной жизнью. На территории школы было несколько учеников. Кто-то сидел на скамейке у входа, уткнувшись в телефон, и его пальцы быстро бегали по экрану — кажется, он писал кому-то сообщение. Кто-то стоял группкой у спортивной площадки и что-то обсуждал, активно жестикулируя. Двое парней шли через двор, пиная перед собой пустую банку из-под газировки, и их смех эхом разносился по всей территории. Слышны были голоса — смех, крики, обрывки разговоров. Кажется, сейчас была перемена — людей было не так уж много, но достаточно, чтобы школа не казалась пустой. Я стояла у ворот и смотрела на всё это, чувствуя себя... чужой. Мы были чужими здесь. Два мага посреди обычной школы. Два человека, которые видели то, чего эти дети никогда не увидят. И от этого было немного не по себе. Юта остановился рядом. Я чувствовала его присутствие — тёплое, несмотря на прохладный ветер. Его плечо почти касалось моего, и я слышала его дыхание — всё ещё неровное, взволнованное. — И как нам его искать? — спросил он, оглядывая школьников, которые сновали туда-сюда. — Мы даже не знаем, как он выглядит. Только имя. Фушигуро Мэгуми. Это всё, что у нас есть. — Вообще понятия не представляю, — честно ответила я, не глядя на него. Мои глаза всё ещё сканировали двор. — Серьёзно, он дал нам идиотское задание. Никаких подробностей, никаких описаний, только коробка и имя. Как мы должны его узнать среди всех этих людей? Юта нахмурился. Его брови — тёмные, чуть неровные — сошлись к переносице, и на лбу появилась крошечная морщинка. Он задумался. Я видела это по тому, как он закусил нижнюю губу — привычка, которая появлялась у него всегда, когда он пытался решить какую-то задачу. А потом он вдруг полез в карман и достал телефон. Его пальцы всё ещё дрожали, и он чуть не выронил его, но удержал. — О, кстати, — сказал он, глядя на экран. — Годжо написал мне смс. Довольно-таки странное смс. Очень странное, если честно. — Что там? — спросила я, уже предчувствуя неладное. Юта уставился на экран и начал читать вслух, медленно, запинаясь на каждом слове: — «Он один. Хмурый. Злюка. Из люка». — Он поднял глаза на меня, и в них было такое искреннее, такое детское недоумение, что я на секунду забыла о своём раздражении. — Что такое «из люка»? Он что, должен вылезти из люка? Какого люка? Здесь есть люк? Мы должны найти люк? Я замерла. Уставилась на него. На его растерянное лицо. На его пальцы, которые нервно теребили край телефона. На его глаза — огромные, тёмные, полные непонимания. А потом — медленно, очень медленно — я хлопнула себя ладонью по лбу. Звук получился громким, и Юта вздрогнул. — Господи, — выдохнула я. — Дай сюда телефон. — Что? — Дай сюда, говорю. Быстро. Я резко выхватила телефон из его рук — он даже не сопротивлялся, — и уставилась на экран. Сообщение было именно таким, как он прочитал: «Он один. Хмурый. Злюка. Из люка». Я перечитала его. Потом ещё раз. Потом подняла глаза к небу, будто надеясь найти там ответ. Небо было серым, с тяжёлыми облаками — кажется, собирался дождь. — Господи, — повторила я, чувствуя, как внутри закипает смесь раздражения и чего-то похожего на смех. — Он что, даже смс нормально написать не может? Как это — «злюка»? Кто вообще использует слово «злюка»? Ему что, пять лет? Он что, в детском саду этому научился? — Я... я не знаю, — пробормотал Юта, и его щёки слегка порозовели. — Я просто прочитал, что там написано. И про люк. Я думал, может, здесь есть какой-то люк, и он... — Оккоцу, — перебила я, глядя на него в упор. — Нет никакого люка. «Злюка» — это значит «злой». Он просто описал его характер. Ты что, никогда не слышал это слово? Ну, злюка. Тот, кто злится. Тот, кто хмурый. Тот, кто смотрит на всех так, будто хочет убить. Понимаешь? — А... — он замялся. — А «из люка»? — Это опечатка. — Я ткнула пальцем в экран. — Он хотел написать «из любого». «Из любого» — то есть ты узнаешь его из любой толпы. Потому что он хмурый. И злюка. Господи, это же Годжо. Неужели ты до сих пор не понял, что он не умеет писать смс? Он, наверное, набирал это одной рукой, пока второй ел пончик. Или мороженое. Или и то, и другое. Юта смотрел на меня несколько секунд. Его глаза — огромные, тёмные — изучали моё лицо, будто он пытался понять, шучу я или серьёзна. А потом он медленно кивнул. Его плечи чуть расслабились, и он выдохнул — долгим, прерывистым выдохом. — А... точно. Теперь понятно. Просто я подумал... — Не думай, — сказала я, возвращая ему телефон. Наши пальцы на секунду соприкоснулись — его были холодными, мои тёплыми, — и он отдёрнул руку быстрее, чем нужно. — Когда дело касается смс от Годжо, лучше не думать. Это вредно для мозга. Просто принимай как есть и не пытайся понять логику. У него её нет. Я развернулась и зашагала дальше. Юта пошёл за мной, и я слышала его шаги — теперь они были чуть более уверенными. Я всё ещё чувствовала раздражение — на Годжо, на это дурацкое задание, на то, что мы торчим здесь, как два идиота. Но где-то глубоко внутри я понимала: он делает это не просто так. У него всегда есть план. Даже если этот план выглядит как полный бред. Мы прошли мимо спортзала, мимо дополнительного корпуса. Школьников здесь было меньше — видимо, перемена заканчивалась, и все постепенно возвращались в классы. Я уже собиралась предложить зайти внутрь и поискать Фушигуро там, как вдруг услышала звук. Крики. Громкие. Резкие. Полные злобы. А потом — глухие удары. Такие, какие бывают, когда кулак врезается в плоть. Или когда тело падает на землю. Я замерла. Моё тело напряглось, как натянутая струна. Юта тоже остановился — я услышала, как его шаги затихли. Мы переглянулись. Его глаза расширились, и в них был страх — тот самый, животный, который появлялся каждый раз, когда он чувствовал опасность. Его лицо побледнело, а пальцы, сжимавшие коробку, снова задрожали. Но в моих глазах было что-то другое. Адреналин. Ожидание боя. То самое чувство, которое всегда появлялось, когда я слышала звуки драки. — Там что-то происходит, — сказала я, и мой голос стал ниже, твёрже. — Чёрт возьми, там что-то происходит. — Ты думаешь, это... — начал Юта, но я уже не слушала. Я развернулась в сторону звука. Мои пальцы сами сжались в кулак — голубые искры зазмеились по костяшкам, зашипели, затрещали, и воздух вокруг меня наэлектризовался. Я не собиралась использовать магию в обычной школе — но если там кому-то нужна помощь, я буду готова. Моя рука машинально потянулась к поясу, туда, где обычно висела Токи-гирэ. Пальцы схватили пустоту. Катаны не было. Мы же в обычной школе. Чёрт. — Пошли, — сказала я Юте, не оборачиваясь. — Быстро. Мне кажется, там серьёзно. — Д-да, — пробормотал он, и я услышала, как его шаги ускорились. Я видела его краем глаза. Его лицо было бледным, как его толстовка. Его пальцы, сжимавшие коробку, побелели. Его дыхание стало чаще, и он то и дело облизывал пересохшие губы. Но он шёл. Не отставал. И это было... хорошо. Может быть, даже лучше, чем я ожидала. Мы обогнули угол школы и вышли на задний двор. И замерли. Там, в центре асфальтированной площадки, была гора из тел. Буквально. Десять парней в школьной форме валялись на земле, стеная и держась за ушибленные места. Кто-то прижимал руку к разбитому носу, из которого текла кровь — алая, яркая, она капала на серый асфальт. Кто-то пытался подняться, но не мог — его ноги подкашивались. Кто-то просто лежал, глядя в небо, и тихо стонал. А посреди них стоял парень. Я смотрела на него. На его чёрные взъерошенные волосы, которые торчали в разные стороны, будто он только что проснулся и не потрудился причесаться. На его белую рубашку с закатанными до локтей рукавами, открывающими худые, но жилистые предплечья. На его тёмно-синий пиджак, который был расстёгнут. На его чёрные брюки, слегка помятые после драки. На его сбитые костяшки — кожа была содрана, и на ней уже запеклась кровь. На его лицо — хмурое, спокойное, без тени эмоций. Ни злости. Ни гордости. Ничего. Как будто он только что не вырубил десятерых. — Ну вот, — сказала я, глядя на него. — Кажется, мы нашли Фушигуро Мэгуми. Он один. Хмурый. И, судя по всему, злюка. Как и сказал Годжо. Ну, кроме люка. Люка здесь нет. Хотя, если подумать, он, наверное, и из люка бы вылез, если бы понадобилось. ******************************************** Мы стояли на заднем дворе школы, и перед нами была картина, которую я не ожидала увидеть. Гора из тел — десять, может, больше парней — валялись на асфальте, как сломанные куклы. Кто-то прижимал руку к разбитому носу, из которого текла кровь, оставляя тёмные пятна на сером покрытии. Кто-то лежал, скрючившись, и держался за живот, тихо постанывая. Кто-то пытался подняться, опираясь на локоть, но его руки дрожали, и он снова падал. Стоны, ругань, тяжёлое дыхание — всё это смешивалось в один нестройный хор, который эхом разносился по пустому двору. А посреди всего этого стоял он. Фушигуро Мэгуми. Он возвышался над поверженными противниками, как одинокий волк над стаей побеждённых собак. Высокий — выше, чем я ожидала, — и худощавый, но в его плечах чувствовалась скрытая сила, которая проступала даже сквозь свободную школьную форму. Его белая рубашка с закатанными до локтей рукавами открывала худые, но жилистые предплечья с проступающими венами. Тёмно-синий пиджак был расстёгнут и болтался на плечах, чёрные брюки слегка помяты после драки. На костяшках пальцев — свежие ссадины, кожа содрана, и на ней уже запеклась кровь — его или чужая, непонятно. На рубашке — несколько капель чужой крови, алых, как вишнёвый сок. Но его лицо... его лицо было абсолютно спокойным. Ни злости, ни гордости, ни удовлетворения. Просто пустота. Как будто он только что не вырубил десятерых, а просто сделал домашнее задание. Его волосы — тёмные, почти чёрные, с холодным синеватым отливом — были взъерошены и торчали в разные стороны, создавая на голове хаотичное, но странно гармоничное гнездо. Они были... странно знакомыми. Я перевела взгляд на Юту, стоявшего рядом, и чуть не усмехнулась. У него была почти такая же причёска — такое же растрёпанное, непослушное гнездо на голове. Только у Юты волосы были более мягкими, более тонкими, а у Фушигуро — более жёсткими, что ли. И цвет был другим — у Юты почти чёрный, без оттенков, а у этого парня — с холодным синим отливом, который был виден только на свету. Но всё равно сходство было забавным. Я бы даже сказала, что Фушигуро выглядел как более взрослая, более жёсткая версия Юты — если бы Юта не был Ютой, а был кем-то, кто может вырубить десятерых, не моргнув глазом. Хотя, судя по всему, этот парень был младше нас. Может, на год? Третий год средней школы — это сколько? Пятнадцать? Шестнадцать? Он выглядел старше своего возраста. Более зрелым. Более жёстким. В его глазах — тёмных, глубоких, с длинными ресницами — не было того страха, который я привыкла видеть у Юты. Только спокойствие. Только холод. — Ещё получите? — спросил он, и его голос был низким, ровным, без тени угрозы. Просто вопрос. Как будто он спрашивал, который час. Один из парней — тот, что лежал ближе всех, — попытался отползти. Его рука скользнула по асфальту, и Фушигуро — даже не глядя на него — наступил ему на пальцы. Ботинок — тяжёлый, чёрный, с потёртой подошвой — придавил их к земле, и парень зашипел от боли, зажмурился, пытаясь сдержать крик. Его лицо исказилось в гримасе, а свободная рука сжалась в кулак, но он не пытался ударить — только терпел, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки. Фушигуро даже не посмотрел на него. Его лицо оставалось всё таким же спокойным, но в уголках губ мне почудилась лёгкая, едва заметная тень — то ли усмешка, то ли что-то ещё. Ему это забавляло. Чувство превосходства над ними, над этими беспомощными, разбитыми, стонущими на земле. Он был выше их. Сильнее. И он знал это. — Я задал вопрос, — сказал он, и в его голосе появилась лёгкая, едва заметная нотка раздражения. — Вы будете продолжать? Или вы, по-моему, совсем уже забылись, что вам нельзя творить в этой школе? Я же ясно дал понять: не трогать никого. Не лезть ко мне. Не устраивать здесь свои... порядки. Или вам нужно было напомнить? Парень на земле попытался вырвать руку, но Фушигуро держал крепко. Подошва его ботинка вдавливала пальцы в асфальт, и я слышала, как тот зашипел сквозь зубы. — Отпусти! — прохрипел он. — Ты... ты псих! Ты просто псих! — Возможно, — спокойно ответил Фушигуро и убрал ногу. — Но я предупреждал. Я смотрела на эту сцену, и внутри меня боролись два чувства. С одной стороны — восхищение. Парень уложил десятерых. Один. Без оружия, без магии — только кулаками. Это впечатляло. С другой стороны — недоумение. Он был обычным подростком. Совершенно обычным. Я не чувствовала от него проклятой энергии — ни капли. Как он это сделал? Как он смог вырубить столько людей, если он не маг? И вдруг я заметила движение. За спиной Фушигуро. Один из парней — тот, что лежал у стены и, кажется, был без сознания, — на самом деле не был без сознания. Он медленно, очень медленно поднимался. Его лицо было разбито, из носа текла кровь, но в глазах горела ярость — та самая, которую я видела у людей, готовых на всё. Он встал на ноги — тихо, почти бесшумно, — и замахнулся. Его кулак уже летел к затылку Фушигуро. Он целился в основание черепа — туда, где один удар может отправить человека в нокаут. Или убить. — Эй! — крикнула я, выбрасывая руку вперёд. — Обернись! Сзади! Фушигуро не обернулся. Он не посмотрел. Не спросил. Не hesitated. Он просто дёрнулся назад — резко, молниеносно, — уходя от удара. Его тело изогнулось под неестественным углом, и кулак нападавшего рассёк воздух в том месте, где только что была его голова. Я услышала свист рассекаемого воздуха. А в ту же секунду Фушигуро развернулся — одним плавным, отработанным движением, — и его собственный кулак, с разбитыми костяшками, с засохшей кровью, врезался в лицо нападавшего. Глухой, тошнотворный звук удара — хруст костей, влажный шлепок плоти о плоть. Парень отлетел назад, как тряпичная кукла, и рухнул на асфальт, схватившись за нос. Кровь хлынула между его пальцев — яркая, алая, она закапала на серый асфальт, оставляя тёмные кляксы. — Серьёзно? — сказал Фушигуро, глядя на него сверху вниз. Его голос был полон презрения — холодного, уничтожающего, разрезающего, как лезвие. — Ты думал, что это сработает? Ты правда думал, что я не замечу? Что я не услышу твои шаги? Твоё дыхание? Твою жалкую попытку? Какие же вы просто мерзкие, отвратительные, беспомощные идиоты. Все. Каждый из вас. Вы никогда не научитесь. Никогда. Он говорил это с таким лицемерием, с таким холодным, безжалостным презрением, что у меня по спине пробежали мурашки. Он не просто бил их. Он уничтожал их. Словами и кулаками. Он был похож на машину — безжалостную, эффективную, лишённую эмоций. На человека, который давно перестал верить в добро. На человека, который привык, что мир — это война. Я стояла и смотрела на него, и в моей голове не укладывалось. Этот парень одновременно вызывал у меня восхищение — и страх. Он был силён. Невероятно силён для обычного человека. Он двигался так, будто всю жизнь провёл в драках. Но в его глазах было что-то тёмное. Что-то, что заставляло меня сомневаться: а на правильной ли он стороне? Или он просто получает удовольствие от всего этого? А потом он повернулся. Медленно. Его голова развернулась в нашу сторону, и я увидела его глаза — тёмные, глубокие, холодные, как зимнее небо. Он смотрел на нас. На меня и на Юту. И в этом взгляде было что-то, от чего хотелось отступить. Что-то опасное. Что-то, что говорило: «Не подходите. Не лезьте. Это моя территория». Юта, стоявший рядом, сделал шаг назад. Я услышала, как его подошва скользнула по асфальту — тихий, почти незаметный звук. Он боялся. Я видела это по его побледневшему лицу, по его дрожащим пальцам, по тому, как он втянул голову в плечи. Он был готов бежать. Но я — нет. Я не отвела взгляд. Мои глаза встретились с глазами Фушигуро — голубые, с электрическими прожилками, и тёмные, холодные, как бездна. Я смотрела на него прямо, не моргая, и чувствовала, как воздух между нами наэлектризовался. Он был опасен. Он был силён. Но я не собиралась показывать страх. Не перед ним. Не перед кем-то, кто был младше меня. Он смотрел на меня — и я смотрела на него. И в этой тишине, в этом безмолвном противостоянии, мы оба, кажется, поняли друг друга. Он — что я не боюсь. Я — что он не враг. По крайней мере, пока. — Ну вот, — тихо сказал Юта за моей спиной. — Он, походу, реальный псих. Я усмехнулась. Но взгляда не отвела. — Ха-ха, нет. Мне кажется, он тот ещё подонок в этой школе. Только непонятно, это ближе к хорошему или к плохому. — Ты думаешь, это может быть хорошо? То, что он сделал? Я обернулась к нему. — Смотря с какой стороны посмотреть. Может, он защищал кого-то. Может, они первые начали. Может, он просто не хотел, чтобы они творили здесь свои порядки. Мы же не знаем всей истории. Мы видели только конец. А конец — это всегда только часть правды. — Наверное, ты права, — сказал он. — Мы не знаем. — Вот именно. Поэтому не спеши с выводами. А теперь пошли. У нас есть коробка, которую нужно отдать этому психу. И, судя по всему, лучше это сделать, пока он не решил, что мы тоже его враги. ******************************************* ❗от лица Автора❗ Воздух на заднем дворе школы сгустился, стал плотным, почти осязаемым — таким, какой бывает перед сильной грозой, когда небо уже затянуло тяжёлыми, свинцовыми тучами, а первый раскат грома ещё не прозвучал, но уже чувствуется каждой клеткой тела. Где-то вдалеке, над крышами домов, действительно вспыхнула молния — бледная, размытая, — и через несколько секунд донёсся глухой, рокочущий раскат. Приближалась гроза. Настоящая. Не та, что была внутри Каюки — электрическая, искрящая, готовая вырваться наружу в любой момент, — а самая обычная, осенняя, с дождём и ветром. Каюки стояла в нескольких метрах от Мэгуми, но ей казалось, что расстояние между ними измеряется миллиметрами — настолько остро она чувствовала его присутствие. Каждую чёрточку его лица. Каждое движение его пальцев. Каждый вдох. И каждый его взгляд, направленный на неё. Он не был похож на обычного школьника. Совсем. Она видела его плечи — не широкие, но с проступающими под тканью белой рубашки мышцами, которые говорили о долгих часах тренировок. Видела его руки — кисти с разбитыми костяшками, на которых запеклась кровь — его или чужая, непонятно; длинные пальцы, которые сейчас то сжимались в кулаки, то разжимались, будто он всё ещё был готов к бою, будто его тело не могло переключиться из режима сражения в режим покоя. Видела его челюсть — крепко сжатую, с проступившими желваками, которые выдавали напряжение, скрытое за маской холодного спокойствия. И его глаза. Тёмные. Глубокие. С длинными, почти девичьими ресницами, которые странно контрастировали с жёсткостью всего остального облика — с этой разбитой губой, с этой кровью на рубашке, с этим холодным, режущим голосом. Они смотрели на неё — не на Юту, который нервно переминался с ноги на ногу за её спиной, не на коробку, которая пульсировала в её руках, а именно на неё — и в этом взгляде было что-то, от чего по спине пробегал холодок. Не страх. Нет. Каюки Хатори не боялась обычных школьников. Она сражалась с проклятиями, она убивала монстров, она стояла лицом к лицу с особо опасными тварями и не отступала. Но этот парень... в нём было что-то другое. Что-то, чего она не могла понять. Что-то, что заставляло её чувствовать себя... странно. Неуютно. Словно он видел её насквозь. Словно он знал о ней что-то, чего она сама о себе не знала. И это ощущение — это непривычное, тревожное, почти пугающее ощущение — бесило её больше всего. «Что это за чувство? Почему я не могу отвести взгляд? Он просто школьник. Обычный. Без проклятой энергии. Я не чувствую от него ничего — ни капли магии, ни искры силы. Но что-то в нём есть. Что-то тёмное. Что-то, что прячется глубоко внутри, как зверь в клетке. Я не понимаю. Я ничего не понимаю. И это бесит меня. Бесит так, что хочется то ли ударить его, то ли...» Она не закончила мысль. Потому что не знала, чем её закончить. Юта стоял в двух шагах позади неё, и его сердце колотилось где-то в горле — быстро, неровно, оглушительно. Он переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. Они то сжимались в карманах, то вынимались, то снова сжимались, то начинали теребить край рукава его белой толстовки — быстро, нервно, до побелевших костяшек. Ткань уже начала трещать от постоянного трения, но он не замечал этого. Он вообще ничего не замечал, кроме этой сцены, разворачивающейся перед ним. Он видел этот взгляд. Видел, как Каюки и Мэгуми смотрят друг на друга — не мигая, не отводя глаз, — и чувствовал себя лишним. Третьим. Ненужным. Словно он был невидимкой, случайно забредшим на чужую территорию. Словно всё, что происходило сейчас между этими двумя, было чем-то глубоко личным, чем-то, что не касалось его и никогда не коснётся. Он хотел что-то сказать — что угодно, лишь бы разрядить это давящее, удушающее напряжение, — но слова застревали в горле, как кости. Что он мог сказать? «Не смотрите так друг на друга»? Это звучало бы глупо. По-детски. «Мне страшно»? Это звучало бы жалко. «Я не понимаю, что происходит»? А кто понимал? «Почему она так на него смотрит? Почему он так на неё смотрит? Что между ними? Они же только что встретились. Они даже не знают друг друга. Но этот взгляд... он такой... такой... Я не знаю. Я никогда не видел, чтобы кто-то так смотрел на другого человека. Как будто они ведут безмолвный разговор. Как будто они понимают что-то, чего я не понимаю. Как будто я здесь лишний. Как всегда». Он опустил голову. Его пальцы сжались на коробке — той самой, которую Годжо кинул ему в кабинете, — и он почувствовал, как светящаяся бумага холодит кожу даже сквозь ткань рукавов. Он посмотрел на коробку. На серебряную ленту. На странные символы, которые проступали на бумаге при определённом освещении. Хоть что-то реальное. Хоть что-то, что он мог держать в руках. Потому что всё остальное — эта сцена, это напряжение, эти взгляды — казалось ему совершенно нереальным. — А вам что здесь надо? — голос Мэгуми разрезал тишину, как лезвие. Он был низким, холодным, без тени приветливости. В нём не было ни злобы, ни агрессии — только лёд. Только отчуждение. Только предупреждение: «Не подходите. Это моя территория. Я не звал вас сюда». — Пришли посмотреть? Поглазеть на представление? Думаю, оно уже закончилось. Можете идти. Юта вздрогнул. Буквально. Его плечи дёрнулись, и он сделал крошечный шаг назад — инстинктивный, животный, — будто ожидал удара. Его спина упёрлась в невидимую стену собственного страха. Этот голос... он резал, как нож. В нём не было ни капли тепла. Ни капли человечности. Только холод. Только отчуждение. Только бесконечная, всепоглощающая уверенность в том, что он имеет право так говорить. Имеет право прогонять. Имеет право смотреть на них — на двух магов, один из которых носил в себе особый уровень, — как на назойливых насекомых. Каюки не вздрогнула. Даже не шевельнулась. Она стояла, скрестив руки на груди, и на её губах играла та самая усмешка — лёгкая, едва заметная, — которая всегда появлялась, когда она сталкивалась с чем-то интересным. Или с кем-то интересным. Её голубые глаза с электрическими прожилками изучали Мэгуми — его лицо, его позу, его разбитые костяшки, его напряжённые плечи, — и в них горел холодный, аналитический огонь. Она не боялась. Ей было... любопытно. — Видимо, это тот самый Фушигуро, да? — произнесла она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая нотка удовлетворения. — Про которого нам говорил Годжо. Один. Хмурый. Злюка. — Она сделала паузу и обвела взглядом поверженных хулиганов, которые всё ещё стонали на асфальте. — Ну, насчёт «злюки» он точно не соврал. Что-то изменилось в лице Мэгуми при упоминании этого имени. Не резко — он явно умел контролировать свои эмоции, — но достаточно, чтобы Каюки заметила. Его глаза на секунду замерли. Зрачки — тёмные, глубокие, почти чёрные — чуть расширились. Пальцы, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки — не угрожающе, а скорее инстинктивно, как у человека, который услышал что-то неприятное и приготовился к удару. Желваки на скулах напряглись, проступив под кожей. И воздух вокруг него — и без того тяжёлый, плотный — стал ещё тяжелее. Ещё холоднее. Ещё более... давящим. Это не была проклятая энергия. Каюки знала, что такое проклятая энергия — она чувствовала её каждый день, она сама была её источником. Это было что-то другое. Что-то, что она не могла классифицировать. Что-то, что заставляло воздух дрожать, а её собственные искры — гаснуть. Словно сама тьма, живущая внутри этого парня, подавляла всё вокруг. — Вы знаете Годжо? — спросил он, и его голос стал ниже, опаснее. В нём появилась та самая сталь, которая предупреждает: следующий вопрос может стать последним. Его глаза впились в Каюки — холодные, изучающие, сканирующие. — Вы от него? Он вас послал? Каюки хмыкнула. Негромко. Но в этом коротком звуке было столько всего — и торжество от того, что она попала в цель, и удовлетворение от собственной догадки, и что-то ещё, что-то более тёмное, более личное, — что Юта за её спиной снова вздрогнул. Он смотрел на них — на Каюки и Мэгуми — и чувствовал себя зрителем, который случайно попал на чужой спектакль. Спектакль, в котором у него не было роли. — Ха, — сказала Каюки, и её усмешка стала шире. — Видимо, всё-таки ты его знаешь, да? Ну, так скажем, это он сказал нам кое-что тебе передать. Навестить тебя в этой школе. — Она сделала паузу, обводя взглядом задний двор: поверженных хулиганов, разбитые носы, кровь на асфальте, сломанную скамейку у стены, перевёрнутую урну, из которой высыпался мусор и теперь разлетался по двору, подхваченный ветром. — Хотя, знаешь, я ожидала увидеть что-то более... эпичное. Торжественное. Может, фанфары. Может, красную ковровую дорожку. А тут — обычный школьник. Ну, почти обычный. С поправкой на гору тел. Она говорила это нарочито небрежно, почти лениво, и каждое её слово было как крошечная провокация. Она знала, что делает. Знала, что её слова — как красная тряпка для быка. Но она не могла остановиться. Ей нравилось это чувство — напряжение, висящее между ними, искрящее, как оголённый провод. Ей нравилось смотреть на него и видеть, как его глаза темнеют, как сжимаются его кулаки, как желваки играют на скулах. Ей нравилось, что он не отводит взгляд. Не сдаётся. Не прогибается. В этом было что-то... притягательное. Мэгуми смотрел на неё в ответ — и в его тёмных глазах, обычно холодных и пустых, как зимнее небо, сейчас горело что-то новое. Раздражение? Определённо. Но было там и что-то ещё — что-то, что Каюки не могла расшифровать. Интерес? Любопытство? Или, может быть, удивление от того, что кто-то осмелился говорить с ним так — без страха, без подобострастия, без этой обычной осторожности, с которой люди обращаются к тем, кто только что вырубил десятерых? Он не привык к такому. Это было видно. — Ты хотела увидеть что-то более драматичное? — его голос был ровным, почти спокойным, но в нём появилась лёгкая, едва заметная нотка угрозы — та самая, от которой у обычных людей кровь стыла в жилах. Он медленно, почти лениво обвёл рукой поверженных хулиганов — некоторые уже пытались подняться, опираясь на локти, но замирали под его взглядом, — и уголки его губ дрогнули в мрачном подобии усмешки. — Думаю, на сегодня этого достаточно. Или хочешь присоединиться к ним? Место ещё есть. Могу устроить. Каюки усмехнулась ещё шире. Её глаза — голубые, с электрическими прожилками — вспыхнули тем самым огнём, который появлялся только в моменты азарта. Искры заплясали на кончиках пальцев — она даже не заметила этого, — и воздух вокруг неё наэлектризовался. Запахло озоном. Резко. Горьковато. Как перед грозой. — А ты угрожаешь? — сказала она, и её голос был полон вызова. Она шагнула вперёд — всего на полшага, но этого было достаточно, чтобы сократить расстояние между ними до опасного минимума. — Хочешь проверить способности студентки из магического колледжа против обычного школьника, который, кстати, довольно-таки неплохо умеет драться? За это тебе балл. Правда. Я оценила. Но предупреждаю: я не они. — Она кивнула на поверженных хулиганов. — Со мной будет сложнее. Гораздо сложнее. Мэгуми молчал. Он просто смотрел на неё. Не двигался. Не отвечал. Его лицо было непроницаемым, как маска, но в глазах — глубоких, тёмных — что-то происходило. Что-то, чего Каюки не могла понять. Он не вёлся на провокации. Не поддавался. Не позволял эмоциям взять верх. И это одновременно восхищало её и бесило ещё больше. Она привыкла, что люди реагируют на неё — кричат, злятся, отвечают тем же. А этот... этот просто молчал. И в этом молчании было что-то более красноречивое, чем любые слова. Что-то, от чего ей становилось не по себе. «Почему он молчит? Почему он просто смотрит? Что он видит во мне? Что он знает? Он не маг — я уверена. От него не исходит проклятой энергии. Ни капли. Но что-то в нём есть. Что-то, что заставляет воздух дрожать. Что-то, что заставляет мои собственные искры гаснуть, когда он смотрит на меня. Что-то, что заставляет меня чувствовать себя... странно. Неуютно. Словно я стою на краю пропасти и не знаю, что там, внизу. Кто он такой? Почему Годжо выбрал именно его? Что в нём такого особенного?» Юта за её спиной больше не мог молчать. Его голос — тихий, дрожащий, полный беспокойства — разрезал тишину, как неуверенный луч света, пробивающийся сквозь грозовые тучи: — Эй, Каюки, ты что творишь?! По-моему, не стоит его злить... Он же... он только что десятерых вырубил! Ты видела, что он сделал?! Он даже не запыхался! А ты его провоцируешь! Зачем?! Это же... это же опасно! Он может... он может и нас тоже... — Его голос сорвался, и он замолчал, не в силах договорить. Его пальцы, сжимавшие коробку, дрожали так, что светящаяся бумага шелестела. Он переводил взгляд с Каюки на Мэгуми и обратно, и в его глазах — огромных, испуганных — плескалась паника. Настоящая. Животная. Он не понимал, что происходит. Не понимал, почему Каюки ведёт себя так. Не понимал, почему этот парень смотрит на неё так. Он вообще ничего не понимал. И от этого было только страшнее. Каюки бросила на него короткий взгляд через плечо. В её глазах всё ещё плясали искры азарта, но теперь к ним примешивалось что-то ещё — лёгкое раздражение, смешанное с... благодарностью? За то, что он беспокоится? За то, что он вообще здесь? — А по-моему, мы должны повеселиться, разве нет? — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая бесшабашная нотка, которая всегда пугала Юту больше всего. — Немного драмы, немного напряжения. Ты посмотри на него, Оккоцу. Он же как скала. Ни одной эмоции. А мне интересно — что будет, если я продолжу? Расколется он или нет? — Она снова повернулась к Мэгуми, и их глаза встретились. — Как думаешь, Фушигуро? Ты расколешься? Мэгуми ничего не ответил. Только смотрел. Только ждал. И в этом ожидании было что-то почти угрожающее. Почти. Каюки выдохнула — медленно, почти неохотно, — и её плечи чуть опустились. Азарт в глазах потух, сменившись чем-то более спокойным. Деловым. Она поняла: эту скалу ей сегодня не расколоть. По крайней мере, не сейчас. По крайней мере, не здесь. — Ладно, — сказала она уже серьёзнее, и её голос потерял ту игривую нотку, которая звучала в нём минуту назад. — Хватит игр. Годжо просил передать тебе кое-что. И, судя по тому, как он это вручал, это важно. Очень важно. Так что давай без драм. Просто возьми коробку, и мы уйдём. Обещаю. Она обернулась к Юте. Тот всё ещё стоял, вжав голову в плечи, и смотрел на неё с выражением крайнего облегчения от того, что она наконец-то перестала провоцировать этого жуткого парня. Его лицо было бледным — даже бледнее обычного, — а в глазах застыло то самое выражение, которое появлялось у него каждый раз, когда он чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля. Его пальцы сжимали коробку так крепко, что на светящейся бумаге остались глубокие вмятины — следы его напряжения, его страха, его желания, чтобы всё это поскорее закончилось. Он явно не знал, что делать — протянуть коробку, отдать её, спрятать обратно в сумку? — и его растерянность была почти осязаемой. Она висела в воздухе, как густой туман. — Оккоцу, — сказала Каюки, и в её голосе не было ни злости, ни раздражения — только лёгкая, едва заметная усталость, смешанная с чем-то похожим на... нежность? Нет, не нежность. Скорее, привычка. Та самая привычка, которая появляется, когда ты уже не можешь представить свою жизнь без чьего-то присутствия. — Дай сюда коробку. Юта дёрнулся, будто очнувшись от гипнотического сна. Его глаза — огромные, тёмные, с длинными ресницами — моргнули раз, другой, и он сделал шаг вперёд. Слишком быстрый. Слишком нервный. Его нога зацепилась за выбоину в асфальте — ту самую, которую он не заметил, потому что всё это время смотрел не под ноги, а на Каюки и Мэгуми, на этот безмолвный поединок взглядов, который разворачивался перед ним. Он пошатнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и коробка в его руках опасно накренилась. Ещё секунда — и он бы рухнул лицом в асфальт, прямо перед этим хмурым парнем, который только что вырубил десятерых. Прямо перед ней. Это было бы... унизительно. Просто катастрофически, непоправимо унизительно. Юта уже представил, как его голова ударяется о землю, как коробка отлетает в сторону, как Мэгуми смотрит на него с холодным презрением, а Каюки... Каюки качает головой и говорит: «Я же тебе говорила. Вечно ты...» Но Каюки среагировала мгновенно. Её рука метнулась вперёд — быстро, как молния, как та самая электрическая вспышка, которая была её сутью, — и схватила его за плечо. Пальцы сомкнулись на ткани белой толстовки — той самой, которую он, кажется, никогда не снимал, — и она удержала его. Крепко. Надёжно. Её хватка была стальной, но не грубой — в ней чувствовалась сила, но не желание причинить боль. Только поддержка. Только помощь. Только то, что она всегда делала — ловила его, когда он падал. — Господи, Оккоцу! — выдохнула она, и в её голосе прозвучала досада, смешанная с чем-то похожим на... заботу? Да, именно заботу, хотя она сама никогда бы не признала этого. Её глаза закатились к небу — к этим тяжёлым, свинцовым тучам, которые сгущались над ними, — и она покачала головой, но руку не убрала. Держала его, пока он не восстановил равновесие, пока его ноги не перестали дрожать, пока он не смог стоять самостоятельно. — Смотри под ноги, серьёзно. Ты так когда-нибудь убьёшься. И я не буду тебя вечно ловить. В следующий раз — падай. Может, хоть тогда научишься смотреть, куда идёшь. Но в её голосе не было настоящей злости. Только привычка. Только та самая резкость, которая была её способом... заботиться? Трудно было сказать. Но Юта почувствовал это. Почувствовал, как её пальцы, сжимавшие его плечо, чуть ослабили хватку — не отпуская, но уже не держа так крепко. Почувствовал, как она посмотрела на него — быстро, оценивающе, — чтобы убедиться, что он в порядке. Почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Что-то тёплое. Что-то, чему он не знал названия. — С-спасибо, — пробормотал он, и его щёки залились румянцем. Он опустил голову, не в силах смотреть ей в глаза. — Я... я просто... я не заметил... — Знаю, что не заметил. Ты вообще редко что-то замечаешь. — Она закатила глаза, но в этом жесте не было ни капли презрения. Только усталость. Только привычка. Только что-то, что было почти... родным. А потом — всё ещё качая головой и бормоча что-то о «безнадёжных случаях» и «вечных проблемах» — она выхватила коробку из его дрожащих пальцев. Движение было быстрым, почти грубым, но в нём не было злости. Только эффективность. Только желание поскорее закончить это затянувшееся представление. И она повернулась к Мэгуми. ******************************************** Каюки заставила себя сделать шаг вперёд. Ещё один. Её ботинки стучали по асфальту — размеренно, уверенно, без тени страха. Она не позволит ему увидеть её сомнения. Не позволит ему заметить, что он заставил её замереть — пусть и на долю секунды. Она — Каюки Хатори. Она не боится. Особенно — обычных школьников. Звук её шагов эхом разносился по пустому заднему двору, смешиваясь с далёкими раскатами грома, которые становились всё ближе и ближе. Где-то наверху, в тяжёлых, свинцовых тучах, вспыхнула молния — яркая, разветвлённая, — и на секунду осветила весь двор мертвенно-белым светом. В этом свете лицо Мэгуми показалось ещё более бледным, ещё более резким, ещё более... нечеловеческим? Или ей просто показалось? Она шла прямо к нему — не быстро, не медленно, — и каждый шаг сокращал расстояние между ними. Её красные волосы, собранные в небрежный хвост, раскачивались в такт движению, и ветер подхватывал выбившиеся пряди, бросал их ей в лицо, но она не убирала их. Её голубые глаза — яркие, с электрическими прожилками — не отрывались от его тёмных. Это была дуэль. Безмолвная. Необъявленная. Но от этого не менее настоящая. Он не отводил взгляд. Она — тоже. Ещё шаг. Ещё один. Теперь их разделяло не больше полутора метров — расстояние вытянутой руки, расстояние, на котором можно было разглядеть каждую деталь лица, каждую трещинку на губах, каждую тень под глазами. Она остановилась. И в этой остановке было что-то окончательное. Что-то, что говорило: «Я здесь. Я не боюсь. Я никуда не уйду, пока не сделаю то, за чем пришла». Мэгуми не шевельнулся. Его плечи были напряжены — она видела это по тому, как ткань рубашки натянулась на спине. Челюсть сжата — на скулах проступали желваки, и она могла поклясться, что слышала, как скрипят его зубы. Пальцы сжимались в кулаки и разжимались, будто он всё ещё был готов к бою, будто его тело не могло переключиться из режима сражения в режим покоя. Он был похож на сжатую пружину — готовую распрямиться в любой момент. И эта готовность, эта скрытая угроза, висела в воздухе между ними, как невысказанное обещание. «Он напряжён. Как струна. Он не доверяет мне — и правильно делает. Я бы на его месте тоже не доверяла. Двое незнакомцев приходят в его школу, застают его посреди драки, упоминают имя Годжо... Да, это выглядит подозрительно. Очень подозрительно. Но мне плевать. Я здесь не для того, чтобы завоёвывать его доверие. Я здесь, чтобы передать коробку. И всё». Она медленно подняла руку и протянула коробку вперёд — прямо к нему. Движение было плавным, уверенным, без тени сомнения. Светящаяся бумага пульсировала в её ладони, и в этом пульсирующем свете было что-то завораживающее. Серебряная лента поблёскивала в тусклом свете уходящего солнца — того самого, что уже почти скрылось за тяжёлыми грозовыми тучами. Коробка казалась живой. Она дышала. Она ждала. — Держи, — сказала Каюки, и её голос прозвучал ровно, спокойно, без вызова и без страха. Просто констатация факта. Как будто она протягивала ему не загадочный магический артефакт, а обычную посылку. — Годжо передал. Лично в руки. Так что бери, пока я не передумала и не оставила её себе. Может, там что-то ценное. Может, конфеты. Или ключи от новой машины. С Годжо никогда не знаешь. Мэгуми не шевельнулся. Секунда. Две. Три. Четыре. Время растянулось, как резина, и каждый удар сердца отдавался в висках тяжёлым, размеренным гулом. Каюки стояла с протянутой рукой, и коробка в её ладони продолжала пульсировать — размеренно, как второе сердце, как напоминание о том, что всё это происходит на самом деле. А он просто смотрел. Не на коробку — на неё. Его тёмные глаза изучали её лицо с тем самым холодным, отстранённым вниманием, от которого у неё по спине пробегали мурашки — мелкие, колючие, неприятные. Он не торопился. Не делал лишних движений. Не проявлял ни малейших признаков нетерпения или любопытства. Он словно взвешивал что-то в уме — риск, доверие, последствия, — и это «что-то» явно склонялось не в её пользу. Юта, стоявший в нескольких шагах позади, переводил взгляд с Каюки на Мэгуми и обратно, и в его груди нарастало странное, неприятное чувство — смесь тревоги, непонимания и чего-то ещё, чему он не хотел давать названия. Он не понимал, что происходит. Совершенно, абсолютно, катастрофически не понимал. Почему они просто стоят и смотрят друг на друга? Почему она не убирает руку? Почему он не берёт коробку? Что за странное напряжение повисло между ними — такое плотное, такое осязаемое, что, казалось, его можно потрогать, пощупать, разрезать ножом? Юта чувствовал себя лишним. Абсолютно, безнадёжно, всепоглощающе лишним. Как зритель, который случайно попал на чужой спектакль и не знает, куда деть глаза. Как человек, который стоит за стеклом и смотрит на что-то, что происходит в другом мире — в мире, куда ему нет доступа. Он переминался с ноги на ногу, теребил край рукава — быстро, нервно, до побелевших костяшек, — и в его голове крутились обрывки мыслей, которые он не мог собрать в единое целое. «Что происходит? Почему они так... застыли? Она протянула ему коробку, а он просто смотрит. Уже сколько — секунд десять? Двадцать? Полминуты? Почему никто ничего не говорит? Почему никто не двигается? Я не понимаю. Я вообще ничего не понимаю. Может, мне что-то сказать? Может, мне вмешаться? Но что я могу сказать? "Эй, возьми уже коробку"? Это будет глупо. "Каюки, пойдём отсюда"? Она меня не послушает. Она никогда меня не слушает, когда смотрит на кого-то таким взглядом...» А потом — медленно, очень медленно — Мэгуми поднял руку. Каюки заметила это движение мгновенно. Её глаза — голубые, с электрическими прожилками — метнулись к его пальцам, и она почувствовала, как внутри что-то напряглось. Ожидание? Страх? Любопытство? Она не знала. Но она смотрела на его руку, не отрываясь, и видела каждую деталь: разбитые костяшки, запёкшуюся кровь в трещинках кожи, длинные пальцы, которые двигались медленно, плавно, но с какой-то скрытой, едва сдерживаемой силой. Это была рука бойца. Рука человека, который привык драться. Который знал, что такое боль — и чужая, и своя. Который не боялся её. Его пальцы тянулись к коробке — сантиметр за сантиметром, — и время, казалось, замедлилось ещё сильнее. Каюки слышала своё дыхание — слишком частое, слишком неровное. Слышала, как ветер шелестит листьями старого дуба у забора. Слышала, как где-то вдалеке гремит гром — теперь уже совсем близко, прямо над головой. Слышала, как Юта за её спиной переступил с ноги на ногу — тихий, почти неуловимый звук, который она узнала бы из тысячи. Но все эти звуки были где-то далеко, на периферии сознания. В центре же были только его пальцы — длинные, сильные, с запёкшейся кровью на костяшках, — которые приближались к её руке. А потом они коснулись коробки — и замерли. Они коснулись ее кожи . Достаточно, чтобы она почувствовала это. Что-то тёмное. Что-то холодное. Что-то, что исходило от него и проникало в неё через этот крошечный промежуток. Это не было электричество — она знала электричество, она сама была электричеством, оно текло в её венах, пульсировало в её сердце, искрилось на кончиках пальцев. Нет. Это было другое. Более глубокое. Более древнее. Более... тёмное. Словно она коснулась не человека, а самой бездны — той, что существовала до света, до магии, до всего. Той, что прячется в каждом живом существе, но редко выходит на поверхность. Её дыхание перехватило. Буквально. Воздух застрял где-то в горле, отказываясь проходить дальше. Сердце пропустило удар — раз, другой, — а потом забилось быстрее, в два раза быстрее, чем нужно. По телу пробежала дрожь — не от холода, хотя воздух вокруг них внезапно стал ледяным, и не от страха, хотя происходящее пугало её до чёртиков. От чего-то совершенно иного. От узнавания? От предчувствия? От ощущения, что она стоит на пороге чего-то огромного, чего-то, что может изменить всё? Она не знала. Но она чувствовала это каждой клеткой своего тела, каждым нервом, каждым атомом. И это чувство было... пугающим. И одновременно — странно, необъяснимо притягательным. «Что это? Что это за тьма? Я никогда не чувствовала ничего подобного. Ни от одного мага. Ни от одного проклятия. Даже Рика — особый уровень, сама королева проклятий — не ощущалась так. Это другое. Более глубокое. Более тёмное. Более... личное. Словно эта тьма — не просто сила, а часть его. Часть его души. Словно он родился с ней. Словно он и есть эта тьма». Её брови сошлись к переносице — резко, почти сердито. На лбу появилась та самая морщинка, которая всегда возникала, когда она сталкивалась с чем-то непонятным, с чем-то, что не укладывалось в её картину мира. Она не любила непонятное. Не любила загадки. Не любила чувствовать себя... уязвимой. А сейчас, под этим тёмным, изучающим взглядом, под этим холодом, который, казалось, проникал в самые кости, она чувствовала себя именно так. Уязвимой. Обнажённой. И это бесило её до скрежета зубов. Она медленно подняла глаза — и встретилась с его взглядом. Мэгуми смотрел на неё. И в его глазах — тёмных, холодных, глубоких, как омут, в котором можно утонуть и не заметить, — она увидела то же самое. Он тоже это почувствовал. Она была уверена в этом. Абсолютно, стопроцентно уверена. Видела по тому, как дрогнули его губы — совсем чуть-чуть, на долю миллиметра, но она заметила, потому что смотрела на него, не отрываясь. Видела по тому, как расширились его зрачки — не от страха, нет, а от неожиданности, от столкновения с чем-то, чего он не ожидал. Видела по тому, как его пальцы, всё ещё сжимавшие коробку, замерли — не двигались, не дышали, словно само время остановилось для них двоих. Он тоже что-то ощутил. Что-то, что исходило от неё. Что-то, что заставило его замереть точно так же, как замерла она. «Он почувствовал. Я знаю. Я вижу это в его глазах. Он тоже что-то увидел — что-то во мне, что-то, что я сама не могу понять. Что это было? Моя сила? Моя молния? Или что-то ещё — что-то, что я прячу даже от самой себя? И почему он смотрит на меня так, будто... будто узнал? Будто он ждал этого? Будто он знал, что это произойдёт?» Время застыло. Они стояли друг напротив друга, соединённые этой чёртовой коробкой, соединённые этим странным, непонятным, пугающим напряжением, и смотрели. Каюки — с нахмуренными бровями, с холодком, пробегающим по спине, с сердцем, колотящимся где-то в горле, с мыслями, которые метались в голове, как пойманные птицы. Мэгуми — с тем же самым выражением: настороженным, изучающим, но в то же время... заинтригованным? Да, именно заинтригованным. Словно он тоже не ожидал этого. Словно он тоже столкнулся с чем-то, чего не мог объяснить. Словно она была для него такой же загадкой, как и он для неё. Юта за их спинами переминался с ноги на ногу и чувствовал, как внутри нарастает паника — медленно, но неотвратимо, как прилив. Почему они застыли? Почему никто не двигается? Что за чертовщина там происходит? Он видел, как Каюки протянула коробку. Видел, как Мэгуми поднял руку. Видел, как их пальцы замерли в миллиметре друг от друга. И теперь они просто стояли и смотрели друг на друга — уже сколько? Минуту? Вечность? — а он, Юта, стоял здесь, как идиот, и не понимал ровным счётом ничего. Его пальцы теребили край рукава с такой силой, что ткань уже начала трещать. Его сердце колотилось где-то в горле — быстро, неровно, оглушительно. Его глаза метались от Каюки к Мэгуми, от Мэгуми к Каюки, и в них было столько растерянности, столько непонимания, столько отчаяния, что, если бы кто-то посмотрел на него сейчас, он бы, наверное, пожалел этого бедного, запутавшегося парня. «Что мне делать? Может, кашлянуть? Может, что-то сказать? "Эй, вы чего застыли?" Нет, это будет глупо. "Коробка, наверное, уже нагрелась от ваших рук". Ещё глупее. "Может, пойдём уже? Дождь начинается". Но я даже не чувствую дождя. Я вообще ничего не чувствую, кроме этого странного напряжения. Почему они так смотрят друг на друга? Как будто ведут какой-то безмолвный разговор. Как будто между ними есть что-то, чего я не вижу. Как будто весь мир исчез, и остались только они двое. А я... я просто невидимка. Как всегда. Меня никто не замечает. Никто не видит. Я просто... пустое место». Он опустил голову и уставился на свои ботинки — старые, потёртые, с развязавшимся шнурком, который волочился по асфальту. Он даже не заметил этого. Он вообще мало что замечал сейчас. Только это давящее чувство в груди — тяжёлое, горькое, от которого хотелось то ли закричать, то ли заплакать. Он не понимал, что с ним происходит. Не понимал, почему эта сцена — эти двое, застывшие друг напротив друга, — вызывала в нём такую бурю эмоций. Он просто знал, что хочет, чтобы это закончилось. Чтобы они наконец отмерли, забрали коробку, сказали свои слова и ушли отсюда. Подальше от этого странного парня с холодными глазами. Подальше от этого напряжения. Подальше от этого чувства. А потом — резко, почти грубо — Мэгуми отдёрнул руку вместе с коробкой. Контакт разорвался. Холод исчез так же внезапно, как появился — будто кто-то захлопнул дверь, ведущую в бездну. Каюки выдохнула — она даже не заметила, что всё это время не дышала, что её лёгкие горели от недостатка воздуха, — и её рука безвольно упала вдоль тела. Пальцы слегка покалывало, как после удара током, но это был не её ток. Что-то другое. Что-то, что всё ещё вибрировало где-то глубоко внутри, под кожей, в костях, в самой душе. Она сжала пальцы в кулак и разжала, пытаясь избавиться от этого ощущения, но оно не уходило. Оно засело там, глубоко, как заноза, и отказывалось исчезать. Мэгуми отступил на полшага назад — впервые за всё время, — и его лицо снова стало непроницаемым. Та самая маска, которую он носил, как доспехи. Никаких эмоций. Никаких чувств. Никаких следов того странного, непонятного контакта, который только что произошёл между ними. Только лёд. Только холод. Только отстранённость — глубокая, всепоглощающая, почти нечеловеческая. Он прижал коробку к груди и посмотрел на них — на неё и на Юту — с тем самым выражением, которое ясно говорило: «Вы сделали то, за чем пришли. Теперь уходите. Представление окончено». — Ну всё, — сказал он, и его голос был ровным, холодным, лишённым интонаций, как у человека, который давно разучился выражать эмоции. — На этом вы закончили свой приход сюда. Можете идти. Передайте Годжо, что я получил его... подарок. И что я не нуждаюсь в его подачках. Каюки не двинулась с места. Её губы изогнулись в лёгкой усмешке — не насмешливой, но и не доброй. Скорее, заинтересованной. Она всё ещё чувствовала отголоски той странной тьмы, что коснулась её, и это чувство не давало ей покоя. Оно дразнило её. Манило. Заставляло хотеть узнать больше. Оно было как незавершённый разговор, как мелодия, оборванная на полуслове, как вопрос, на который она не получила ответа. И она не могла просто так развернуться и уйти. Не сейчас. Не после того, что только что произошло. — Оу, — протянула она, скрещивая руки на груди. Движение было медленным, почти ленивым, но в нём чувствовался вызов — тот самый, который она не могла подавить, даже если бы захотела. — Ты хочешь, чтобы мы ушли? Как это грубо и дерзко с твоей стороны. Мы, между прочим, проделали долгий путь. Автобус, пешком, потом ещё искали тебя по всей школе. Ты вообще представляешь, сколько времени мы потратили? А ты нас даже чаем не угостишь? Даже «спасибо» не скажешь? Где твоё гостеприимство, Фушигуро? Она сделала паузу и обвела взглядом поверженных хулиганов, которые всё ещё пытались прийти в себя. Один из них, тот самый, которому Мэгуми наступил на пальцы, сидел у стены и баюкал руку, тихо поскуливая; другой, с разбитым носом, прижимал к лицу окровавленный рукав, и кровь всё ещё капала на асфальт, смешиваясь с первыми каплями дождя; третий просто лежал, глядя в небо, и тихо стонал, не в силах пошевелиться. Картина была... впечатляющей. И одновременно — пугающей. Этот парень сделал это один. Без оружия. Без магии. Просто кулаками. Просто потому что мог. — И кстати, — продолжила Каюки, и её голос стал чуть тише, чуть серьёзнее, — раз уж мы здесь... за что ты их так? Этих бедных детишек? Что они тебе сделали? Не поделили место на парковке? Съели твой обед? Посмотрели не в ту сторону? Должна же быть причина. Такие вещи не делают просто так. Мэгуми перевёл взгляд на поверженных. На его лице — холодном, спокойном, как замёрзшее озеро — не дрогнул ни один мускул. Он смотрел на них так, как смотрят на раздавленных насекомых: без злобы, без жалости, без каких-либо эмоций вообще. Просто констатировал факт их существования — и их ничтожности. ******************************************** — Они не умели держать рот закрытым, — сказал он, и его голос был холодным, отстранённым, почти равнодушным. Каждое слово падало, как камень в замёрзший пруд: тяжело, глухо, без единой эмоции. — Лезли туда, куда им не надо. Задавали вопросы, которые их не касались. Думали, что им всё можно — просто потому что их много, а я один. Думали, что сила в количестве. — Он сделал паузу, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на презрение — холодное, уничтожающее. — Они ошибались. Он говорил медленно, размеренно, и в его голосе не было ни злобы, ни оправдания, ни попытки защититься. Просто констатация факта. Словно он объяснял урок математики. Словно это было чем-то само собой разумеющимся. Словно избить десятерых до полусмерти было для него таким же обычным делом, как почистить зубы по утрам или сделать домашнее задание. Каюки хмыкнула. В её глазах заплясали искры — на этот раз не от азарта, а от любопытства. Глубокого, почти научного любопытства. Этот парень был... странным. Очень странным. Она никогда раньше не встречала таких. Он был полной противоположностью Юты — и в то же время чем-то неуловимо на него похож. Та же растрёпанная причёска — чёрные вихры, торчащие во все стороны, словно он только что проснулся. То же замкнутое выражение лица — маска, за которой прячется что-то, что не предназначено для чужих глаз. Но если Юта был тихим, застенчивым, замкнутым в своей неуверенности и страхе, в своём вечном чувстве вины, то этот... этот был другим. Он не боялся. Ему было всё равно. Он был спокоен — не показным спокойствием, не маской, за которой скрывается дрожь, а настоящим, глубинным спокойствием человека, который знает, на что способен, и не видит смысла это скрывать. Пофигист. Абсолютный, непробиваемый, всепоглощающий пофигист. Но при этом — способный на такое, что у обычного человека волосы встали бы дыбом. И это сочетание — эта странная смесь равнодушия и силы — завораживало. Притягивало. Заставляло хотеть узнать больше. Юта, стоявший позади, наконец решился подать голос. Он шагнул вперёд — неуверенно, боязливо, как человек, который идёт по минному полю и знает, что каждый шаг может стать последним, — и его голос прозвучал тихо, почти жалобно: — Но... но почему нельзя было просто поговорить? — Он посмотрел на поверженных хулиганов, на их разбитые лица, на кровь на асфальте, которая уже начала размываться первыми каплями дождя, и в его глазах — огромных, тёмных, с длинными ресницами — было искреннее, почти детское непонимание. — Зачем нужно было их всех... бить? Так сильно? Разве нельзя было решить это как-то... по-другому? Словами? Ну, объяснить им? Может, они бы поняли? Может, они бы... Он осёкся, потому что Мэгуми повернулся к нему. Медленно. Очень медленно. Его голова развернулась — плавно, почти грациозно, как у хищника, который заметил новую добычу, — и тёмные глаза, холодные, как зимнее небо перед снегопадом, встретились с испуганными, дрожащими глазами Юты. В этом взгляде не было угрозы. Не было злобы. Не было желания унизить или растоптать. Только усталость. Только холод. Только бесконечное, всепоглощающее знание — знание того, как устроен этот мир. Знание, которое даётся только тем, кто прошёл через что-то, что не предназначено для чужих глаз. — Они не понимают слов, — сказал Мэгуми, и его голос был таким же холодным, как и всё в нём. Таким же твёрдым, как камень. Таким же неумолимым, как сама реальность. — Что делать, если человек не понимает слов? Если он не слышит, когда ему говорят «остановись»? Если он продолжает лезть, продолжает давить, продолжает думать, что ему всё можно? Приходится вбивать, чтобы он понял. По-другому с такими нельзя. Я это усвоил давно. Очень давно. Он сделал паузу, и его глаза — глубокие, тёмные, лишённые каких-либо эмоций — смотрели прямо в душу Юты. Пронзали насквозь. Видели всё — каждую слабость, каждый страх, каждую неуверенность. Юта чувствовал себя так, будто его сканируют — слой за слоем, — и ничто не может укрыться от этого взгляда. Абсолютно ничто. — Ты этого не знаешь? — продолжил Мэгуми, и в его голосе появилась лёгкая, едва заметная нотка... чего-то. Не насмешки — он был не из тех, кто насмехается. Скорее, искреннего удивления. — В твоей школе такого не учат? В магическом колледже, где готовят бойцов, не объясняют, что иногда слов недостаточно? Жаль. Тебе бы пригодилось. Очень пригодилось бы. Юта вздрогнул. Слова Мэгуми ударили его, как пощёчина — не потому, что были грубыми, не потому, что были злыми, а потому, что были правдой. Той самой правдой, которую он не хотел признавать. Той самой правдой, от которой он прятался всю свою жизнь. Он действительно не знал этого. Он всегда думал, что можно договориться. Что можно объяснить. Что можно найти общий язык. Но мир — этот мир, мир магов и проклятий, — работал по другим законам. И этот парень, этот странный, холодный парень с разбитыми костяшками и пустыми глазами, знал это лучше, чем кто-либо. Юта отступил на шаг и опустил голову, не в силах выдержать этот холодный, пронизывающий взгляд. Его плечи поникли, пальцы перестали теребить рукав и безвольно повисли вдоль тела. Он чувствовал себя... раздавленным. Не Мэгуми — нет. Правдой. Горькой, неудобной, невыносимой правдой. Каюки перевела взгляд с Мэгуми на Юту и обратно. Её брови всё ещё были нахмурены, но теперь в этом выражении было что-то новое. Задумчивость. Она видела, как слова Мэгуми подействовали на Юту — как он сжался, как опустил голову, как его плечи поникли. И она понимала: этот Фушигуро только что сказал то, что она сама пыталась вдолбить Юте все эти дни. Только более жёстко. Более прямо. Без всяких попыток смягчить удар. И, наверное, именно так и нужно было. «Он прав. Чёрт возьми, он прав. Мир не состоит из слов. Иногда слов недостаточно. Иногда нужно действовать. Я пыталась объяснить это Юте — там, на тренировках, там, в коридоре, там, везде. Но он не слушал. Или слушал, но не слышал. А этот парень... он сказал то же самое, но так, что Юта вздрогнул. Может быть, именно это ему и было нужно. Может быть, именно такого разговора ему не хватало». Она посмотрела на Мэгуми — на его холодное лицо, на его разбитые костяшки, на его тёмные глаза, которые сейчас смотрели куда-то в сторону, на поверженных хулиганов, — и вдруг поняла, что этот парень был полной противоположностью Юты. Если Юта был мягким, застенчивым, замкнутым в своём страхе и неуверенности, то этот был жёстким, прямым, замкнутым в своём равнодушии и спокойствии. Юта боялся причинить боль. Этому было всё равно. Юта прятался. Этот — нет. Юта извинялся за каждую мелочь. Этот — не извинялся вообще. Они были как две стороны одной медали. Как день и ночь. Как свет и тьма. — Ладно, — сказала она наконец, и её голос прозвучал неожиданно мягко, но в нём всё ещё слышались отголоски того странного напряжения, что висело между ними. Она развернулась, бросив последний взгляд на Мэгуми через плечо — долгий, изучающий, всё ещё пытающийся разгадать загадку, которой он был. — Мы уходим. Передадим Годжо, что ты получил его подарок. И что ты всё такой же... хмурый. Думаю, он будет рад. Он любит хмурых. Говорит, у них есть потенциал. Она уже сделала шаг прочь, но вдруг остановилась — резко, будто вспомнила что-то важное. Её красные волосы качнулись, когда она обернулась через плечо, и в её голубых глазах — с этими вечными электрическими прожилками — заплясали искры лукавства. — А, и кстати, — протянула она, и уголки её губ дрогнули в лёгкой усмешке. — Он тебя ждёт. В субботу. В нашей школе. Токийской школе магии. Знаешь, где это? На другом конце города. Тот самый Годжо, который прислал нас сюда. — Она сделала паузу, наслаждаясь моментом, и её усмешка стала чуть шире. — В десять утра. Ровно в десять. Не в девять пятьдесят девять, не в десять ноль одну, не в девять пятьдесят семь — ровно в десять. Он это особо подчеркнул. Несколько раз. Сказал: «Если он опоздает — я расстроюсь». А когда Годжо расстраивается... — она не закончила, но её тон ясно дал понять, что ничего хорошего из этого не выходит. — Так что лучше не опаздывай. Он этого не любит. Совершенно. Мэгуми ничего не ответил. Его лицо оставалось всё таким же непроницаемым — маска, за которой невозможно было прочитать ни единой эмоции. Но пальцы, сжимавшие коробку, чуть дрогнули. Совсем чуть-чуть. Суббота. Десять утра. Школа магии. Значит, Годжо всё-таки решился. Значит, всё начинается. Каюки, всё ещё усмехаясь, развернулась и зашагала прочь — на этот раз по-настоящему. Её шаги были уверенными, размеренными, и красные волосы раскачивались в такт движению. Юта помедлил секунду, перевёл взгляд с Мэгуми на удаляющуюся Каюки и обратно, а потом поспешил за ней, чуть не споткнувшись о тот же самый бордюр, что и в прошлый раз. Его шаги были быстрыми, неровными — он явно хотел как можно скорее уйти отсюда, подальше от этого странного парня с холодными глазами. Мэгуми остался стоять посреди заднего двора. Окружённый поверженными телами. С коробкой в руках. С этим странным, непонятным чувством где-то глубоко внутри. Он смотрел им вслед — двум фигурам, удаляющимся по школьному двору, — и в его тёмных глазах отражалось что-то, чему он сам не знал названия. Девушка с красными волосами и электрическими искрами в глазах. Парень с дрожащими руками и вечным страхом на лице. Годжо. Коробка. Суббота. Десять утра. Он сжал коробку крепче и тихо, почти беззвучно, произнёс: — Посмотрим. Ветер трепал его чёрные волосы, и первые капли дождя упали на асфальт. Гроза наконец-то разразилась. Но Мэгуми не двинулся с места. Он стоял под дождём, прижимая коробку к груди, и смотрел в ту сторону, где только что скрылись две фигуры. Суббота. Десять утра. Школа магии. Похоже, у него появились планы на выходные.