Между двух огней

❗от лица Юты Оккоцу❗ Мы шли по центру города, и я чувствовал себя... странно. С одной стороны, задание было выполнено — мы передали коробку этому хмурому парню, Фушигуро, и теперь могли возвращаться. С другой — внутри меня всё ещё звенело напряжение, которое повисло между Каюки и ним там, на заднем дворе школы. Я не понимал, что это было. Не понимал, почему они так смотрели друг на друга. Не понимал, почему я ощущал себя таким... незаметным. Центр города встретил нас оглушительной какофонией. Здесь всё двигалось, кричало, дышало своей собственной, отдельной от нас жизнью. Люди текли по тротуарам сплошным потоком — бесконечная река из лиц, курток, пакетов и зонтов, хотя дождя пока не было. Молодой парень в наушниках пробежал мимо, едва не задев меня плечом; женщина с коляской остановилась у витрины, и ребёнок внутри залился смехом; пожилой мужчина в строгом костюме шёл, уткнувшись в телефон, и что-то тихо диктовал в голосовом сообщении. Их голоса, шаги, шорох одежды — всё это сливалось в один сплошной гул, висящий в воздухе, как плотный туман. Огромные здания из стекла и бетона возвышались над нами, точно современные крепости. Их зеркальные поверхности отражали серое, предгрозовое небо и вспышки далёких молний, которые беззвучно полыхали где-то за горизонтом. Вывески магазинов перемигивались разноцветными огнями — алыми, изумрудными, янтарными, — зазывая прохожих. Где-то на углу уличный музыкант перебирал струны гитары, и его меланхоличная мелодия смешивалась с шумом моторов, с гудками клаксонов, с обрывками чужих разговоров. Пахло бензином, жареными орешками из ларька на углу и сырым асфальтом — тем самым запахом, который всегда появляется перед дождём. Каюки шагала впереди. Она двигалась легко, уверенно, лавируя между прохожими с грацией, которая всякий раз меня поражала. Её красные волосы, собранные в небрежный хвост, раскачивались в такт шагам, и ветер подхватывал выбившиеся пряди, бросал их ей в лицо. Она не поправляла их — просто шла, засунув руки в карманы куртки, и смотрела куда-то вперёд, на людской поток, на неоновые вывески, на набухающее влагой небо. Я плёлся чуть позади, стараясь не отставать и одновременно боясь подойти слишком близко. Мне казалось, что после того, что случилось на заднем дворе, между нами возникла какая-то новая, неозвученная дистанция. Или, может быть, мне это только чудилось. «Почему она так спокойна? Мы только что встретили парня, который вырубил десятерых, даже не запыхавшись. Воздух между ними был таким... таким плотным, что его, казалось, можно было потрогать. А теперь она идёт себе, будто ничего и не случилось. Как у неё это выходит? Как можно быть такой... такой...» Я осёкся. Подходящее слово всё не находилось. Зато внутри медленно, но верно зрело другое чувство — смутное, тягучее, похожее на тревогу, смешанную с восхищением. Я не понимал, что именно так задело меня в этой сцене. Может быть, её взгляд — тот самый, которым она смотрела на Фушигуро. Может быть, то, как она не отступила, не спряталась, не позволила себя запугать. Может быть, то, как она вообще умеет быть такой — несгибаемой, острой, как лезвие. А может, всё вместе. — Да уж... — вырвалось у меня, и я сам не заметил, как начал рассуждать вслух. Мой голос звучал негромко, почти заглушаемый городским шумом, но она услышала. Она всегда слышала. — Я-то думал, будет легче. Ну, с ним. С Фушигуро. А он... он оказался... мне так кажется... какой-то злой. Очень злой. Нет, ты сама посуди: он же их просто размазал. Всех. Как будто это для него вообще ничего не значило. Как будто он даже не заметил, что они живые люди. Каюки усмехнулась — негромко, но в этом коротком смешке прозвучало что-то, чего я не ожидал. Не насмешка. Скорее, понимание. — Возможно, ты прав, — отозвалась она, не оборачиваясь. Её голос был спокойным, задумчивым, и ветер уносил слова, разбрасывал их по тротуару. — Но это даже к лучшему. Агрессии в нём нет — заметил? Он не нападает первым. Он просто... защищается. А злоба — да, есть. Много злобы. Но она холодная. Не как у Рэна или Мики — те пылают, они ею живут. А этот — он как лёд. Замороженный. И это, знаешь ли, вполне в духе нашей школы. Даже очень. Годжо умеет выбирать. Я уставился на неё, не в силах скрыть изумления. Она говорила о Фушигуро так, будто он её заинтриговал. Будто сумела разглядеть в нём что-то, чего я не увидел. И от этого внутри у меня опять зашевелилось что-то неприятное — крошечное, колючее, вроде занозы под кожей. «Что она в нём нашла? Он же просто... просто хмурый тип. Злой. Холодный. Он вырубил десятерых и даже бровью не повёл. Почему она говорит о нём так, будто он... особенный? И почему меня вообще это трогает?» Я смотрел на неё с вопросом, но она по-прежнему не оборачивалась. Просто продолжала идти, и её красный хвост раскачивался в такт шагам — как маятник, как метроном, задающий ритм всему вокруг. В этом движении было что-то завораживающее. И я поймал себя на мысли, что мог бы идти за ней бесконечно — просто смотреть на этот качающийся хвост, на прямую спину, на уверенную походку, — и не задавать вопросов. А потом она резко остановилась. Так внезапно, что я едва не врезался в неё — уже второй раз за сегодня. Её глаза — голубые, с этими вечными электрическими прожилками — загорелись. Она смотрела куда-то на другую сторону улицы, и на её лице расцвело такое выражение, какого я никогда прежде не видел. — О! — выдохнула она, и в одном этом звуке было столько искренней, почти детской радости, что я на мгновение забыл, кто передо мной. — Смотри! Лавка с мороженым! Боже, наконец-то! Хоть что-то хорошее за весь этот дурацкий день! Я проследил за её взглядом. На противоположной стороне улицы, зажатая между гигантским магазином одежды и кофейней, притулилась крошечная лавка. Она была старой, почти игрушечной — с деревянной вывеской, на которой от времени облупилась краска, с витриной, заставленной разноцветными баночками и картонными стаканчиками. Над входом висел маленький медный колокольчик, и он мелодично звенел всякий раз, когда кто-то открывал дверь. От лавки исходил сладкий, ванильный аромат, смешанный с запахом свежей выпечки из соседней кофейни. Посреди бетона, стекла и оглушительного шума этот крохотный островок уюта выглядел почти волшебно. — Ну наконец-то, — повторила она и, не дожидаясь меня, направилась к переходу. Я поплёлся за ней — как всегда, на полшага позади. Светофор загорелся зелёным, и мы пересекли дорогу. Каюки почти бежала — так быстро, что я едва поспевал. Глаза её горели, на губах играла улыбка, и вся она выглядела так, будто ей снова пять лет и будто её ведут в парк аттракционов. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня сталкиваются два совершенно разных чувства. «Как она может быть такой... непостоянной? Она толкнула дверь лавки, и колокольчик весело звякнул — тонкий, серебристый звук, от которого на душе почему-то становилось теплее. Я шагнул следом и замер у порога. Внутри царила приятная прохлада. Кондиционер тихо гудел под потолком, и это было спасением после душного, пропитанного испарениями воздуха снаружи. Лавка оказалась совсем крохотной, но удивительно уютной. Вдоль стен тянулись ряды морозильных камер — больших, стеклянных, подсвеченных изнутри холодным голубоватым сиянием. И в них покоилось мороженое. Настоящее царство мороженого. Десятки, если не сотни видов — в стаканчиках, в вафельных рожках, в пластиковых упаковках, в бумажных обёртках с яркими этикетками. Нежно-розовое клубничное, глубокое коричневое шоколадное, белоснежное ванильное, солнечно-жёлтое банановое. Фисташковое — приглушённо-зелёное, с вкраплениями орехов. И ещё какие-то необычные сорта — с кусочками печенья, с карамельным сиропом, с ягодами годжи, с лавандой, с мятой. У меня попросту разбегались глаза. Рядом с морозильными камерами выстроились стеллажи с напитками — холодный чай, лимонады, соки в стеклянных бутылках, вода с газом и без. На отдельной полке лежали закуски: шоколадные батончики, пакетики с орешками, какая-то выпечка в прозрачных упаковках. Всё это блестело, переливалось, манило к себе. Каюки застыла у одной из камер. Она прижалась носом к стеклу и разглядывала ассортимент с таким благоговением, будто перед ней лежали не упаковки с мороженым, а сокровища древней цивилизации. Глаза её сияли, губы беззвучно шевелились — она читала названия, — а пальцы легонько постукивали по стеклу, указывая то на одно, то на другое. В этой позе, в этом выражении лица было что-то до того трогательное, до того неожиданное, что я просто стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. «Она похожа на маленькую девочку. На ребёнка, который стоит перед витриной кондитерской и не может выбрать. Она хмурится, изучая состав на упаковке. Она наклоняет голову набок, сравнивая два вкуса. Она улыбается — не мне, а просто так, — когда находит то, что искала. И я не понимаю... не понимаю, как один человек может вмещать в себя столько разного. Там, с Фушигуро, она была острая, как клинок. А здесь... здесь она как солнечный луч. И это противоречие просто разрывает мне голову». — Оккоцу! — её оклик выдернул меня из задумчивости. Она обернулась ко мне, и в её глазах всё ещё искрилась радость — на этот раз не боевой азарт, а что-то гораздо более простое и чистое. — Ты почему ничего не берёшь? Ты что, не любишь мороженое? Брось, это же лучшее, что есть в этом мире! Серьёзно! Давай, выбери себе что-нибудь. Вон там фисташковое — по-моему, ты такое любишь. Или шоколадное. Или ванильное. Да что угодно! Она говорила быстро, почти захлёбываясь словами, и её энтузиазм был таким заразительным, что я почти забыл. Почти. Я машинально сунул руку в карман. В правый. В левый. Похлопал по задним карманам джинсов. Проверил внутренний карман толстовки — тот самый, где обычно лежала мелочь. Пусто. Везде пусто. Ни монетки. Ни купюры. Ничего. «Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я же точно помнил, что взял деньги утром. Или не взял? Я положил их на тумбочку, когда переодевался, и... и забыл. Забыл, как последний идиот. Она сейчас стоит, ждёт, улыбается, а я... я даже не могу купить себе это дурацкое мороженое. Триста йен — всего триста йен, — а у меня нет. Я вздохнул — тяжело, глубоко, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Мой взгляд упёрся в маленькую белую наклейку на стекле. Триста йен. Смешная цена. Но у меня не было и этого. — Я... я, наверное, не буду, — произнёс я, и собственный голос показался мне чужим — слишком тихим, слишком сдавленным. — Правда. Не хочется. — Почему? — Каюки нахмурилась. Её брови сошлись к переносице, и на лбу появилась та самая морщинка, которая всегда означала, что она столкнулась с чем-то непонятным. Она смотрела на меня в упор, не отводя взгляда, и в её глазах читалось искреннее, неподдельное недоумение. — Ты же в автобусе говорил, что проголодался. Я слышала. У тебя ещё живот урчал — на весь салон. — Просто... — я осёкся. Пальцы сами собой принялись теребить край рукава — быстро, нервно, до побелевших костяшек. Щёки залило горячим румянцем. Стыд — обжигающий, всепоглощающий — поднимался откуда-то из живота и растекался по всему телу. — Просто не буду, правда. Я, кажется... я не взял деньги. Вообще ничего нет. Ни монетки. Я их на тумбочку положил с утра, когда переодевался, и... и забыл. Как всегда забыл. Прости. Последнее слово вырвалось само — «прости», как будто я извинялся за то, что существую. За то, что не могу позволить себе элементарную вещь. За то, что она вынуждена тратить на меня своё время, свои нервы, свои деньги. За всё сразу. Каюки нахмурилась — всего на долю секунды. В её глазах мелькнуло что-то, но я не успел разобрать, что именно. Раздражение? Нет, не похоже. Скорее, удивление, смешанное с чем-то совсем иным — чем-то, что я не решался назвать. Она ничего не сказала. Ни слова. Ни упрёка. Ни насмешки. Просто покачала головой — медленно, почти незаметно, — развернулась и направилась к кассе. Я остался стоять у входа, глядя ей вслед. Её красный хвост раскачивался в такт шагам. Плечи расправлены. Спина прямая. Она подошла к продавцу — пожилому мужчине в белом фартуке и смешном поварском колпаке, — и что-то ему сказала. Я не разобрал слов. Только видел, как она указала на морозильную камеру, как продавец кивнул, как она достала кошелёк — маленький, кожаный, потёртый на сгибах, — и расплатилась. Продавец протянул ей два стаканчика. Она взяла их — один в левую руку, другой в правую, — и, не оглянувшись, вышла из лавки. Колокольчик звякнул. Дверь закрылась. Я остался внутри, ощущая себя полным ничтожеством. «Она купила себе мороженое. Два. Разных. И ушла. Просто ушла. Ничего не сказала. Наверное, злится. Наверное, устала от меня. Я бы на её месте тоже устал. Вечно всё забываю, вечно спотыкаюсь, вечно порчу даже самые простые моменты. Она, наверное, думает: "Зачем Годжо вообще отправил меня с этим бесполезным..."» Я осёкся. Вспомнил. Вспомнил, как она поймала меня там, на заднем дворе, когда я чуть не рухнул лицом в асфальт. Вспомнил, как её пальцы сжались на моём плече — крепко, но не грубо. Вспомнил её голос: «Господи, Оккоцу, смотри под ноги». И то, как она закатила глаза, но руку не убрала. Держала. Ждала, пока я восстановлю равновесие. И от этих воспоминаний что-то внутри меня дрогнуло — слабо, но ощутимо. Я вышел наружу. Колокольчик звякнул за спиной, но я почти не услышал его. Улица встретила меня прежним шумом — машины, люди, обрывки музыки, — но теперь всё это казалось отстранённым, приглушённым, как сквозь толщу воды. Я видел только её. Каюки стояла у входа в лавку, прислонившись спиной к кирпичной стене. Ветер трепал её волосы, бросал красные пряди на лицо, но она не поправляла их. Одной рукой она застёгивала карман куртки, убирая кошелёк — медленно, не торопясь, будто специально ждала меня. В другой руке она держала два стаканчика с мороженым. Одинаковых. Оба — нежно-зелёные, с крошечными вкраплениями орехов. Фисташковые. Я замер. Просто замер посреди тротуара, и прохожие обтекали меня с двух сторон, как вода обтекает камень. «Два одинаковых... Она купила два одинаковых. Не разных. Одинаковых. Это что... это...» Она подняла на меня глаза. Сейчас в них не было ни вызова, ни раздражения, ни той ледяной отстранённости, что я видел на заднем дворе. Они были другими. Тёплыми, что ли. — Держи, — сказала она и протянула мне один из стаканчиков. Жест вышел простым, будничным — так, словно она проделывала это каждый день. Словно это было чем-то самим собой разумеющимся. Я уставился на стаканчик. На её пальцы, обхватывающие картонный бочок. На бледно-зелёное мороженое, уже начавшее подтаивать по краям. На маленькую деревянную ложечку, воткнутую в самую середину. И отказывался понимать. Отказывался верить. — Что? — вырвалось у меня хрипло, растерянно, совсем не похоже на мой обычный голос. — Тебе, дурак, — ответила она, и в её тоне прозвучала та самая резкость, которая, как я уже начал догадываться, была её личным способом проявлять заботу. — Разве не видно? Ты правда решил, что я куплю только себе? Ты настолько плохо обо мне думаешь? — Да нет, я... я не... — слова путались, застревали в горле, как сухие крошки. — Спасибо, но... правда, не стоило. Я же сказал — у меня нет денег. Я забыл их. Я тебе потом обязательно отдам, просто сейчас... — Оккоцу, — перебила она, и её голос зазвучал твёрже. Она шагнула ко мне — всего на полшага, — и протянула стаканчик ещё ближе, так что он оказался прямо перед моим носом. — Бери. И закрой варежку. Это одно из моих любимых. Фисташковое. Так что тебе придётся его съесть — не выбрасывать же. И не вздумай заикаться про деньги. Это подарок. Просто подарок. За то, что ты... — она запнулась, подыскивая слова, — за то, что стараешься. На тренировках. И вообще. Я смотрел на неё. На её раскрасневшиеся от ветра щёки. На голубые глаза, в которых сейчас не было ни холода, ни вызова, ни раздражения — только что-то тёплое, чему я не знал названия. На её руку, протянутую ко мне с этим простым, обыкновенным стаканчиком, который в ту секунду показался мне самым дорогим подарком в моей жизни. И внутри меня что-то сдвинулось. Что-то большое. Что-то, что я долго прятал даже от самого себя. Я протянул руку. Пальцы дрожали — как всегда, — но я заставил себя взять стаканчик. Осторожно. Медленно. Наши пальцы на долю секунды соприкоснулись — её тёплые, мои холодные, — и она не отдёрнула руку. Просто ждала, пока я возьму. — Спасибо, — прошептал я. Голос прозвучал тихо, почти неслышно, но она услышала. — Правда... спасибо. — Не за что, — отозвалась она и наконец улыбнулась. Не усмехнулась — улыбнулась. По-настоящему. Мягко. Тепло. Так, как улыбаются не врагу, не сопернику, не надоедливому напарнику. А другу. Или, может, кому-то большему. Я не знал. Но в тот момент, стоя посреди шумного города, с фисташковым мороженым в дрожащей руке и с этой улыбкой перед глазами, я почувствовал то, чего не чувствовал уже очень, очень давно. Счастье. Крохотное. Хрупкое. Но самое настоящее. ******************************************* ❗ от лица автора ❗ Солнце стояло высоко над тренировочным полем, заливая вытоптанную траву ярким, почти обжигающим светом. Осенняя прохлада ещё не вступила в свои права, и воздух был тёплым, напоённым запахом сухой земли и свежей зелени. Лёгкий ветер лениво колыхал листья старого дуба, что рос у края площадки, но не приносил облегчения — только едва заметно шевелил волосы и одежду тех, кто собрался здесь в этот послеполуденный час. Тренировочное поле было поделено на две неравные части. На дальней половине, ближе к каменной стене, увитой плющом, Маки Дзенин проводила очередной спарринг с Ютой Оккоцу. Их деревянные палки мерно стучали друг о друга, и этот ритмичный, глухой стук эхом разносился по всей площадке. Маки двигалась как хищник — быстро, резко, без единого лишнего жеста. Её длинные тёмно-зелёные волосы, собранные в высокий хвост, хлестали воздух при каждом развороте, а глаза за очками горели холодным, сосредоточенным огнём. Она была облачена в свободные спортивные штаны и облегающую майку, которая не сковывала движений и позволяла ей наносить удары с максимальной амплитудой. На предплечье, там, где несколько дней назад красовалась рана от клинка Рики, теперь белела свежая повязка — но Маки, казалось, вообще не замечала её. Она не признавала слабостей. Не признавала оправданий. И уж точно не собиралась поддаваться. — Давай, Оккоцу! Не стой как столб, ты не на прогулке! — её голос разрезал воздух, как удар хлыста. — Если ты будешь ждать, пока я устану, — ты не дождёшься. Я не устаю. Атакуй! Юта стоял напротив неё, тяжело дыша. Его белая толстовка, которую он, кажется, не снимал никогда, уже промокла от пота в районе спины и подмышек, а волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями. Он сжимал тренировочную палку обеими руками — слишком крепко, до побелевших костяшек, — и пытался восстановить дыхание. После десятка пропущенных ударов его плечи горели, ноги подкашивались, а перед глазами всё ещё плясали тёмные пятна от последнего столкновения с землёй. «Она как машина... Как она может двигаться так быстро? Я даже не вижу её ударов — только чувствую, когда они достигают цели. Но я... я не сдамся. Не сегодня. Она сказала, что я стал лучше. Я должен доказать, что она не ошибается». Он рванул вперёд — оттолкнулся от земли сильнее, чем обычно, и его палка описала широкую дугу, целясь Маки в плечо. Она даже не шевельнулась. Просто чуть сместила корпус — на какой-то миллиметр, — и его удар рассёк воздух, не задев её. А в следующую секунду её собственная палка ударила его под колено — быстро, точно, как змеиный укус. Нога подкосилась, и Юта рухнул на одно колено, уперев палку в землю, чтобы не упасть лицом в траву. — Ты снова замахиваешься слишком широко, — произнесла Маки, и в её голосе не было ни злости, ни разочарования. Только констатация факта. — Я же говорила: короткий замах. Чем шире ты размахиваешься, тем больше времени даёшь мне на реакцию. Это не кино, Оккоцу. В настоящем бою никто не будет ждать, пока ты закончишь свой красивый пируэт. Давай, вставай. Попробуй ещё раз, но теперь — без лишних движений. Юта поднялся. Медленно, опираясь на палку. Его колено пульсировало болью, но он заставил себя встать в стойку. На этот раз он не стал замахиваться — просто шагнул вперёд и нанёс прямой, короткий удар, целясь в корпус. Маки блокировала — легко, почти лениво, — и их палки скрестились с глухим стуком. — Уже лучше. Но ты всё ещё предсказуем. Ты смотришь туда, куда хочешь ударить — и я это вижу. Попробуй обмануть меня. Сделай вид, что бьёшь в плечо, а сам целься в ноги. Или наоборот. Обман — это половина боя. Запомни это. Юта кивнул, стиснув зубы, и снова поднял палку. Его мышцы горели, но он не собирался сдаваться. На другой половине поля, ближе к главному зданию школы, тренировались Каюки и Инумаки. Их спарринг был совершенно не похож на тот, что происходил между Маки и Ютой. Если там были палки, чёткие удары и звон дерева, то здесь — только голые руки, скорость и грация. Рукопашный бой. Каюки двигалась легко, почти танцуя. Она была одета в простую светло-серую футболку, которая уже успела промокнуть от пота в районе воротника и между лопаток, и в свободные чёрные шорты, открывавшие длинные, сильные ноги. Её красные волосы, обычно собранные в хвост, сегодня были стянуты в небрежный пучок на затылке, закреплённый обычной чёрной резинкой. Несколько прядей уже выбились и прилипли к влажным вискам и шее, но она не обращала на них внимания. Её босые ступни мягко ступали по утоптанной земле, и каждый шаг был точным, выверенным, как у хищника перед прыжком. Напротив неё стоял Инумаки Тогэ. Он был чуть ниже Каюки — может быть, на пару сантиметров, — но его тело, облачённое в простую чёрную футболку и свободные спортивные штаны, было поджарым и жилистым. Мышцы перекатывались под бледной кожей при каждом движении, а в светлых глазах, выглядывающих над неизменным тёмным шарфом, горел холодный, сосредоточенный огонь. Он никогда не говорил в бою — только «лосось», «тунец», «икра», — но его тело говорило за него. Каждое движение было красноречивее любых слов. Они кружили друг напротив друга — два хищника, оценивающих соперника перед броском. Трава под их ногами была примята и кое-где вырвана — следы предыдущих схваток. Каюки атаковала первой. Она рванула вперёд — быстро, как молния, — и её правая рука метнулась к груди Инумаки, целясь в солнечное сплетение. Он ушёл в сторону — плавно, как вода, обтекающая камень, — и её кулак рассёк воздух в сантиметре от его футболки. — Лосось, — тихо произнёс он, и в этом слове прозвучало что-то похожее на одобрение. Или на вызов. Или на то и другое сразу. Каюки не ответила — только усмехнулась уголком губ и снова пошла в атаку. На этот раз она сделала обманный финт — дёрнулась влево, заставляя его сместить вес, — и тут же ударила ногой, целясь в бедро. Инумаки блокировал — его голень встретилась с её голенью с глухим, тошнотворным стуком, от которого у обоих наверняка останутся синяки, — и тут же контратаковал. Его ладонь метнулась к её плечу, пытаясь вывести из равновесия, но Каюки была быстрее. Она перехватила его запястье, вывернулась, уходя от захвата, и сама толкнула его в грудь. Инумаки отступил на шаг, но устоял. — Тунец, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Они снова начали кружить, и их дыхание — частое, рваное — смешивалось с шумом ветра и далёким стуком палок с другой половины поля. У самого края площадки, в тени старого дуба, развалился Панда. Его огромное мохнатое тело занимало почти всю скамейку, а лапы были скрещены на груди в позе абсолютного, непоколебимого довольства. Он выглядел так, будто весь мир был создан исключительно для его удобства, а тренировки других людей — для его развлечения. Его чёрные глаза-бусины внимательно следили за каждым движением на поле, но сам он не делал ни малейшей попытки присоединиться. — Давай, Каюки! — крикнул он, и его голос — низкий, рокочущий — эхом разнёсся по площадке. — Чего ты с ним возишься? Он же мелкий! Ты его одной левой можешь! Давай, покажи ему, кто здесь главный! Каюки, не сбавляя темпа, бросила на него короткий, испепеляющий взгляд через плечо. — Заткни свою варежку, Панда! — рявкнула она, уклоняясь от очередного удара Инумаки. — Хватит сидеть и комментировать! Ты вообще почему не занимаешься?! — Я устал! — ответил Панда с таким видом, будто это было самым очевидным объяснением в мире. — У меня отдых по графику. После обеда — священный час ничегонеделания. Я его сам придумал. Очень полезная штука — рекомендую. — Твой график — это просто отмазка! Ты его каждый день переписываешь! — Каюки пригнулась, уходя от разворота Инумаки, и её ладонь хлестнула по его плечу — лёгкий, но точный удар. — Ничего подобного! — возразил Панда, даже не думая подниматься со скамейки. — У меня всё строго. Научно обосновано. Просто наука пока не в курсе. — Вот я сейчас закончу с Инумаки, — процедила Каюки, снова уклоняясь, — и устрою тебе новый график! Персональный! Такой, от которого ты неделю будешь отходить! Панда гулко рассмеялся — низким, утробным смехом, от которого его огромные плечи затряслись, — и откинулся на спинку скамейки, подставляя мохнатую морду солнцу. Ему определённо нравилось наблюдать за этим представлением. Каюки тем временем снова пошла в атаку. Она наступала — шаг за шагом, — и её кулаки мелькали в воздухе, вынуждая Инумаки отступать. Он был быстр — невероятно быстр для своего роста, — и каждый раз, когда её удар почти достигал цели, он уходил в сторону, блокировал или перенаправлял его. Его тело двигалось с какой-то змеиной грацией, и даже когда Каюки удавалось задеть его — лёгкий удар по рёбрам, касание плеча, — он тут же восстанавливал равновесие и контратаковал. — Икра, — произнёс он, когда его ладонь чиркнула по её предплечью, сбивая очередной удар. — Сам ты икра, — выдохнула Каюки, и на её губах мелькнула короткая, почти весёлая усмешка. Они снова разошлись — на пару метров, — чтобы перевести дыхание. Оба тяжело дышали, их футболки промокли от пота, а на коже уже начинали проступать первые синяки. Но в глазах обоих горел азарт — тот самый, который появляется только в бою с равным соперником. Панда, развалившийся на скамейке, лениво поднял голову и оглядел поле. Его взгляд скользнул по Каюки, по Инумаки, по Маки и Юте на дальней половине. А потом он заметил кое-что ещё. Юта, стоявший в стойке с палкой наперевес, замер. Его голова была повёрнута не в сторону Маки, а в сторону Каюки. И его глаза — огромные, тёмные, — были прикованы к ней. Панда хмыкнул и ничего не сказал. Просто продолжил наблюдать. Но в его глазах появилось что-то новое — что-то похожее на интерес. Или на понимание. Каюки не замечала этого взгляда. Она снова двинулась на Инумаки — на этот раз быстрее, резче, — и её правая рука метнулась к его лицу, целясь в скулу. Инумаки дёрнулся назад, уходя от прямого попадания, и в этот же миг Каюки сделала то, чего он не ожидал. Она резко сменила траекторию — и ударила не рукой, а ногой, целясь в его опорную ступню. Подсечка. Быстрая. Неожиданная. Но Инумаки был проворнее, чем она думала. Он подпрыгнул — легко, как кошка, — и её нога прошла под ним, не задев. А его рука в ту же секунду метнулась вперёд, целясь в её плечо — толкнуть, вывести из равновесия, заставить отступить. Каюки ушла в сторону — резко, инстинктивно, — и в этот момент что-то произошло. Её движение было слишком быстрым, слишком рваным. Голова дёрнулась, волосы хлестнули по воздуху — и чёрная резинка, которая едва держалась на её пучке весь этот долгий спарринг, наконец соскользнула. Она упала на траву — маленькая, незаметная, — и её красные волосы рассыпались по плечам, по спине, заструились вниз, как водопад, как пламя, как что-то невероятно живое и прекрасное. Юта замер. Его палка, занесённая для очередного удара, застыла в воздухе. Его глаза — огромные, тёмные, — расширились ещё больше. Он забыл о Маки. Забыл о тренировке. Забыл о том, что должен атаковать. Он видел только её — Каюки, стоявшую на другой половине поля, с распущенными волосами, которые ветер подхватывал и развевал, бросал ей на лицо, на плечи, на спину. Они были как огонь. Как закатное солнце. Как всё, что он не мог описать словами. «Она... она... Я не знаю. Я не могу подобрать слов. Её волосы... они как... они просто... я никогда не видел ничего подобного. Она всегда собирала их, всегда прятала, а теперь... теперь они свободны. И она... она даже не заметила. Она просто продолжает драться, как будто ничего не случилось. Как будто весь мир не изменился только что. Как будто...» Он осёкся в своих мыслях. Потому что не знал, чем закончить фразу. Каюки, казалось, вообще не обратила внимания на упавшую резинку. Она мельком глянула на траву, заметила её — крошечную, чёрную, почти невидимую среди зелени, — но не стала поднимать. Просто тряхнула головой, отбрасывая пряди с лица, и снова встала в стойку. Её волосы рассыпались по плечам, упали на спину, заструились вниз почти до пояса, и в этом было что-то дикое. Что-то первобытное. Что-то, от чего у Юты перехватило дыхание. — Оккоцу! — голос Маки разрезал воздух, как лезвие. — Ты куда смотришь?! Соберись! Юта вздрогнул и резко обернулся. Его щёки залились румянцем — горячим, предательским, — и он попытался снова поднять палку. Но было поздно. Палка Маки ударила его по плечу — не больно, но достаточно, чтобы он пошатнулся. — Вот так, — сказала она сухо. — Отвлёкся — получил. Запомни это. В настоящем бою тебя убьют за такое. А теперь — ещё раз. И смотри на меня, а не по сторонам. — Д-да, — пробормотал Юта, сжимая палку. — Прости. Я... я собрался. Давай. Он снова встал в стойку и попытался сосредоточиться на Маки. Но краем глаза — самым краешком — он всё ещё видел её. Каюки. С распущенными волосами. И что-то внутри него продолжало дрожать — тихо, но настойчиво, как далёкий раскат грома. На другой половине поля Панда, всё так же развалившийся на скамейке, тихо хмыкнул и покачал головой. — Ну-ну, — пробормотал он себе под нос. — Кажется, у нас тут становится интересно. Очень интересно. Ветер трепал листья старого дуба, и солнце медленно клонилось к закату. Тренировка продолжалась. Но что-то в воздухе изменилось — едва уловимо, почти незаметно. Что-то, что чувствовали все, но не говорили вслух. По крайней мере, пока. ********************************************* Тренировка продолжалась. Юта снова лежал на земле. Его спина упиралась в примятую траву, а грудь вздымалась и опускалась, как кузнечные мехи. Он пропустил очередной удар — быстрый, точный, безжалостный, — и Маки отправила его на землю в пятый или, может, шестой раз за этот час. Он уже сбился со счёта. Перед глазами плыли тёмные пятна, а во рту стоял металлический привкус — кажется, он прикусил губу при падении. Его майка, свободная и слегка великоватая, промокла от пота насквозь и теперь прилипала к телу, обрисовывая худые плечи и выступающие ключицы. Тёмные спортивные штаны, которые он второпях натянул перед тренировкой, были в пятнах от травы и земли — зелёных и коричневых, — а на правом колене красовалась свежая царапина, из которой сочилась тонкая струйка крови. Он даже не заметил, когда успел её получить. Волосы, мокрые и растрёпанные, прилипли ко лбу неровными прядями, и он то и дело убирал их дрожащей рукой, но они всё равно падали обратно, закрывая обзор. «Она слишком быстрая... Слишком сильная. Я даже не вижу её ударов. Только что она была там — и вот уже здесь. Как она это делает? Как можно двигаться с такой скоростью? Он заставил себя подняться. Медленно, опираясь на тренировочную палку, которая уже стала казаться продолжением его собственного тела — настолько часто он её ронял и поднимал. Мышцы горели так, будто их жгли изнутри. Плечи ныли тупой, изматывающей болью. Ладони покрылись мозолями, и кожа на них саднила при каждом прикосновении к дереву. Но он встал. Отряхнул майку от травы — бесполезный жест, потому что она всё равно была мокрой и грязной, а на спине уже красовалось огромное зелёное пятно от предыдущего падения, — и снова встал в стойку. Его пальцы сжали рукоять палки с такой силой, что побелели костяшки. Вдох. Выдох. Он приготовился к очередной атаке. Сейчас. Ещё секунда — и он рванёт вперёд. Ещё секунда — и он попробует снова. Ещё секунда — и... — Эй! Юта! Оккоцу! Иди-ка сюда! Живо! Голос разрезал воздух, как удар колокола. Громкий, полный энтузиазма, с той самой интонацией, которая обычно не предвещала ничего хорошего. Юта вздрогнул всем телом и опустил палку. Его сердце всё ещё колотилось где-то в горле после спарринга — быстро, неровно, оглушительно, — но теперь к этому добавилось ещё и смутное, необъяснимое беспокойство. Он повернул голову в сторону скамейки. Там, в тени старого дуба, стоял Панда. Его огромная мохнатая фигура возвышалась над скамейкой, как пушистый монумент, а круглая морда сияла той самой улыбкой — широкой, до ушей, полной какого-то дьявольского веселья. Его чёрные глаза-бусины блестели в лучах заходящего солнца, и в них плясали искры предвкушения. Он был, в отличие от остальных, без какой-либо одежды — его густая чёрно-белая шерсть сама по себе была идеальным костюмом для любого занятия, будь то тренировка, обед или допрос с пристрастием. Он энергично махал своей огромной лапой, и этот жест был таким настойчивым, таким требовательным, что игнорировать его было решительно невозможно. — Что? Что случилось? — Юта, чуть пошатываясь от усталости, направился к скамейке. Его мокрая майка хлопала на ветру, прилипая к телу и снова отлипая, а палка всё ещё была зажата в правой руке — он забыл её отпустить. Мысли путались. Он не знал, чего ожидать от Панды — никто никогда не знал, — но внутреннее чутьё подсказывало: ничего хорошего. — Да не дёргайся ты, ничего страшного, — Панда, стоило Юте приблизиться на расстояние вытянутой лапы, резко приобнял его за плечи и притянул к себе. Его лапа была огромной — Юта буквально утонул в ней, — тёплой и неожиданно мягкой. Шерсть щекотала его щёку, и от Панды пахло травой, бамбуком и чем-то сладковатым, похожим на мёд. Хватка была крепкой, почти собственнической — вырваться было невозможно. — Слушай, у меня тут вопросик возник. Очень важный. Можно даже сказать — архиважный. Философский. Я всю тренировку думал, понимаешь? Сидел тут, смотрел на вас и думал. И решил, что только ты можешь мне помочь. Ты, Юта. Как друг. Как брат. Как... как человек, которому я могу доверять самые сокровенные тайны. — Эм... какой? — Юта насторожился. Он уже знал этот тон. Этот сладкий, вкрадчивый, почти медовый тон, который появлялся у Панды исключительно тогда, когда он затевал что-то особенно коварное. Юта попытался отстраниться, но лапа держала крепко, как стальной капкан, обтянутый мехом. Панда наклонился ближе. Его морда оказалась в нескольких сантиметрах от лица Юты, и тот почувствовал его дыхание — тёплое, пахнущее бамбуковыми побегами. Голос Панды упал до громкого, театрального шёпота — такого, который, наверное, был слышен даже на кухне в главном здании школы, но сам Панда явно считал его заговорщическим: — Скажи мне честно, Юта. Как друг другу. Как мужчина мужчине. Вот ты... — он сделал драматическую паузу, наслаждаясь моментом, — ты любишь грудь побольше? Или поменьше? Время остановилось. Юта замер. Его тело окаменело с такой скоростью, будто его превратили в статую. Глаза — огромные, тёмные, с длинными ресницами — расширились до такого размера, что, казалось, сейчас выпадут из орбит и покатятся по траве, подпрыгивая на кочках. Рот приоткрылся, но оттуда не вырвалось ни звука — только слабый, едва слышный хрип, похожий на писк. Кровь прилила к щекам с такой скоростью, что его лицо из бледного, почти прозрачного, стало ярко-пунцовым буквально за одну секунду. Ему показалось, что он сейчас задохнётся. Или провалится сквозь землю. Или растворится в воздухе. Или всё это одновременно — и это был бы идеальный исход. — Ч-что?! — выдохнул он наконец, и его голос сорвался на полуслове, дав петуха — того самого, позорного, который случается только в самые неподходящие моменты. — Ч-что ты... почему ты... зачем ты спрашиваешь об этом?! Сейчас?! — Ну, а когда ещё? — Панда пожал плечами с таким невинным видом, будто спрашивал о расписании электричек. — Тренировка — самое время для важных разговоров. Все великие философские дискуссии происходили во время физических упражнений. Вспомни древних греков. Они вообще голые бегали и спорили о смысле жизни. А мы хотя бы одеты. Ну, частично. — Он покосился на свой собственный мех и хмыкнул. — В общем, я просто хочу узнать твоё мнение. Как ценителя. Как эксперта. Как человека с тонким вкусом. Что тебе больше нравится? Побольше? Или поменьше? Юта открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Его мозг отчаянно пытался найти хоть какие-то слова, но словарный запас, казалось, испарился полностью. Остались только обрывки мыслей, которые метались в голове, как испуганные птицы. «Почему?! Почему он спрашивает это?! Здесь?! Сейчас?! Я только что лежал в траве, Маки чуть не сломала мне ребро, я весь в поту и грязи, а он... он спрашивает меня про... про ЭТО?! Господи, за что мне это?! Что я ему сделал?! Почему он не может спросить что-то нормальное?! — Я... я не... я вообще не... — Юта начал заикаться, и слова путались у него на языке, как спутанные лески. Его пальцы, всё ещё сжимавшие тренировочную палку, побелели от напряжения. Он чувствовал, как пот стекает по вискам — и это был уже не пот от тренировки. Это был пот от чистого, незамутнённого, всепоглощающего стыда. — Я даже не думал об этом! Вообще! Никогда! Почему ты спрашиваешь такое?! Это же... это же личное! Интимное! Такое не обсуждают вслух! — О, так ты всё-таки думал об этом, — Панда хитро прищурился, и его улыбка стала ещё шире. — «Никогда» — это слишком категорично. Значит, думал. Просто не хочешь признаваться. Я понимаю. Это нормально. Это естественно. Ты взрослый парень, у тебя есть чувства, есть предпочтения... — Нет у меня никаких предпочтений! — взвыл Юта, и его голос сорвался в такой высокий регистр, что он сам не поверил, что способен на такое. — Я не думал об этом! Я даже не смотрел! Ни на кого! Вообще! Он осёкся. Потому что в этот момент его взгляд — абсолютно непроизвольно, чисто рефлекторно, он даже не осознавал этого, — метнулся в сторону. В сторону Каюки. Она стояла в нескольких метрах от них, на другой половине поля, поправляя свои длинные красные волосы, которые рассыпались по плечам после того, как резинка слетела во время её спарринга с Инумаки. Её простая серая футболка — свободная, с круглым вырезом — промокла от пота в районе воротника и между лопаток, и ткань прилипала к коже, обрисовывая изящные линии плеч и спины. Чёрные спортивные шорты открывали длинные, сильные ноги — босые, потому что она сбросила кроссовки ещё в начале тренировки, предпочитая чувствовать землю под ногами. Её кожа блестела от пота в лучах заходящего солнца, и в этом свете она казалась почти золотой. Она как раз зачёсывала пряди назад — быстрым, почти машинальным движением, — и её голубые глаза, с этими вечными электрическими прожилками, смотрели куда-то в сторону, на Панду, не понимая, что там происходит. Рядом с ней стоял Инумаки. Его чёрная футболка — простая, без рисунков, с короткими рукавами — тоже промокла от пота, а тёмный шарф, который он никогда не снимал, был чуть приспущен, открывая край татуировки на щеке. Он прижимал ладонь к ушибленному плечу — тому самому, куда Каюки заехала ему во время их последней схватки, — и слегка морщился, но в его светлых глазах, выглядывающих над шарфом, плясали искры любопытства. Оба замерли, глядя в сторону скамейки, и по их лицам было видно, что они не понимают, что там затевается, но уже предвкушают нечто грандиозное. Этот мимолётный взгляд — всего на долю секунды, на кратчайший миг, — не укрылся от Панды. Его чёрные глаза-бусины блеснули, как у ребёнка, который только что нашёл под ёлкой самый большой подарок. Улыбка стала ещё шире — настолько шире, что, казалось, его морда сейчас треснет пополам. — Ага! — воскликнул он, и его голос прозвучал так торжествующе, будто он только что раскрыл заговор мирового масштаба. — Ага-ага-ага! Я видел! Я всё видел! Ты сейчас на Каюки посмотрел! Зачем ты на неё посмотрел, когда я спросил про грудь?! А?! Объясни мне! С научной точки зрения! Зачем человеку смотреть на Каюки, когда его спрашивают про размер груди?! Ответ очевиден! Он думает о ней! Он представляет её! Он... — Я НЕ ПРЕДСТАВЛЯЛ! — закричал Юта, и его голос сорвался в такой немыслимый фальцет, что сам Панда на секунду опешил. — Я просто... она просто... она там стояла, и я случайно... я не специально... это был рефлекс! Чистый рефлекс! Я даже не заметил, что посмотрел! — Рефлекс, значит, — Панда покивал с глубокомысленным видом. — Очень интересно. Очень показательно. Рефлекс на Каюки. На других, значит, рефлекса нет? Только на неё? Запомню. Обязательно запомню. У меня отличная память. Я панда. Юта начал задыхаться от смущения. Его лицо стало такого оттенка, что даже закатное солнце, окрасившее небо в оранжевый и розовый, позавидовало бы. Он чувствовал, как горят кончики ушей — буквально горят, как будто их подожгли. Ему казалось, что земля должна разверзнуться прямо сейчас и поглотить его — целиком, с палкой, с мокрой майкой, с этим невыносимым, всепоглощающим стыдом, который, казалось, заполнил каждую клетку его тела. — Прекрати! — взмолился он, и в его голосе было столько отчаяния, что даже цикады на секунду замолкли. — Это не то, что ты думаешь! Совсем не то! Ты всё неправильно понял! Я вообще ни о чём таком не думал! У меня в голове только тренировка! Только Маки и её удары! Только как не упасть в следующий раз! — Ах, Маки, значит, — Панда поднял бровь. — Интересный поворот. Ты думаешь о Маки. А смотришь на Каюки. Очень интересно. У тебя сложная внутренняя жизнь, Юта. Я впечатлён. Серьёзно. Ты как герой Достоевского. Только в майке и с палкой. — Я не... я не думаю о Маки! Я думаю о том, как не умереть на тренировке! Это разные вещи! — Ну-ну, — Панда похлопал его по плечу. — Не оправдывайся. Я всё понимаю. Я же панда. Панды очень понимающие. Мы вообще самые понимающие существа на планете. После дельфинов. И, может быть, слонов. Но слоны не умеют драться палками, так что мы впереди. Юта уже открыл рот, чтобы возразить — сказать что-то, что угодно, — но не успел. Потому что Панда вдруг резко выпрямился во весь свой немалый рост — а рост у него был внушительный, — и, всё ещё придерживая Юту за плечо, набрал полную грудь воздуха. Его грудная клетка раздулась, как кузнечные меха. А потом он крикнул. Во весь голос. Так громко, что его, наверное, услышали не только в главном здании школы, но и в соседнем районе. Птицы на старом дубе сорвались с веток и унеслись прочь, испуганные этой звуковой атакой. — ЭЙ! МАКИ! СЛЫШИШЬ?! КСТАТИ, ПРИКОЛ! Я ТУТ У ЮТЫ КОЕ-ЧТО СПРОСИЛ! ЗНАЕШЬ, ЧТО ОН СКАЗАЛ?! ЕМУ НРАВИТСЯ ПОБОЛЬШЕ! У ТЕБЯ ЕСТЬ ШАНС! ТЫ ЗНАЛА?! ТЫ ВООБЩЕ В КУРСЕ БЫЛА?! Эхо прокатилось по всему тренировочному полю, отразилось от каменной стены и затихло где-то вдалеке. В наступившей тишине — абсолютной, звенящей, почти оглушительной — было слышно только стрекотание цикад и стук сердца Юты, которое, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. На другой половине поля Маки замерла. Она как раз наклонялась за своей тренировочной палкой, чтобы убрать её на стойку, и теперь застыла в этой позе — согнувшись, с протянутой рукой, — как статуя, застигнутая врасплох. Её спина напряглась. Плечи закаменели. Пальцы, замершие в сантиметре от палки, сжались в кулак. Она медленно — очень медленно, словно в фильме ужасов, когда жертва поворачивается к маньяку, — выпрямилась и развернулась к ним всем телом. Её тёмно-зелёные волосы, собранные в высокий хвост, качнулись, как маятник. Глаза за очками вспыхнули тем самым опасным огнём, который обычно предшествовал чему-то очень, очень разрушительному. Она была одета в свободные спортивные штаны и облегающую тёмную майку — и эта майка сейчас как нельзя лучше подчёркивала то, о чём только что прокричал Панда на всё поле. Факт, который делал его шутку не просто дерзкой, а откровенно самоубийственной. — Панда... — её голос был тихим, почти шёпотом. Но в этом шёпоте было столько льда, столько обещания неминуемой расправы, что даже Юта, стоявший в нескольких метрах, почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Ах ты мохнатая гадина... Иди сюда. Я сказала — иди сюда. Сейчас же. Немедленно. Живо. Ты меня понял. Она не шла — она неслась. Её босые ступни едва касались травы, а палка была перехвачена обеими руками — так, как держат оружие перед решающим ударом. Костяшки побелели от напряжения. Панда, мгновенно осознав, что шутка зашла слишком далеко — гораздо, гораздо дальше, чем он планировал, дальше, чем он вообще мог представить в самых смелых фантазиях, — отдёрнул лапу от Юты и начал пятиться. Его огромные ступни шаркали по траве, а передние лапы были выставлены вперёд в универсальном жесте «я сдаюсь, не бейте меня, я хороший». — Эй, Маки! Маки, подожди! — его голос стал на целую октаву выше, и в нём появились нотки, которых Юта никогда раньше не слышал. Кажется, это была паника. Чистая, незамутнённая паника. — Я же просто пошутил! Это был социальный эксперимент! Научное исследование! Я хотел проверить психологическую реакцию испытуемого в стрессовой ситуации! Это для науки! Для прогресса! Для будущих поколений! Ты не можешь бить меня за науку! Это неэтично! — Я тебе сейчас устрою научное исследование! — прорычала Маки, перехватывая палку поудобнее. Её глаза горели, а на губах играла та самая улыбка, которая появлялась только перед тем, как кто-то получал по заслугам. — И прогресс! И будущие поколения! И этику! Стой, кому говорю! СТОЙ! Она рванула за ним, и Панда, издав звук, который был чем-то средним между смехом и воплем ужаса, бросился наутёк. Его огромная мохнатая фигура неслась через тренировочное поле с неожиданной для таких габаритов скоростью. Маки не отставала — она была быстрее, злее и гораздо более мотивированной. Они скрылись за деревьями, и через пару секунд оттуда донёсся громкий вопль Панды, за которым последовал глухой, но очень убедительный удар палки о что-то мохнатое, а затем — жалобное: «Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ! ЧЕСТНО! ЭТО БЫЛ ПОСЛЕДНИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ! КЛЯНУСЬ БАМБУКОМ!» Юта остался стоять у скамейки, прижимая палку к груди так, будто она могла его защитить. Его лицо всё ещё горело, а сердце колотилось где-то в горле — быстро, неровно, оглушительно. Он боялся поднять глаза. Боялся посмотреть на Каюки. Боялся увидеть её реакцию. Но в то же время — не мог не посмотреть. Это было сильнее него. Как магнетизм. Как гравитация. Как что-то, что не поддаётся контролю. Он медленно — очень медленно — поднял взгляд. Каюки всё ещё стояла рядом с Инумаки, и на её лице застыло выражение крайнего недоумения, смешанного с лёгкой, едва заметной брезгливостью. Одна её бровь была приподнята, а губы чуть искривлены — как у человека, который только что стал свидетелем чего-то настолько нелепого, что даже не знает, смеяться ему или вызывать санитаров. Её красные волосы всё ещё рассыпались по плечам, и ветер лениво играл с прядями, бросая их ей на лицо. — Господи, — тихо сказала она, качая головой. Её голос был ровным, но в нём слышалась та самая интонация, которая появлялась, когда она сталкивалась с чем-то, что отказывалась понимать. — Я даже боюсь представить, о чём они там говорили. Серьёзно. С Панды станется спросить что угодно. Буквально что угодно. Он однажды спросил меня, чувствую ли я разницу между бамбуком из Киото и бамбуком из Осаки. — Лосось, — согласился Инумаки, всё так же потирая ушибленное плечо. В его светлых глазах, выглядывающих над неизменным тёмным шарфом, плясали искры неподдельного веселья. Он явно наслаждался этим спектаклем гораздо больше, чем следовало бы. Он был просто зрителем. Очень довольным зрителем. Каюки бросила на него короткий взгляд и заметила, как он морщится, прижимая ладонь к плечу — тому самому, куда она заехала ему во время их последней, особенно яростной схватки. Она уже видела синяк, который начинал проступать под кожей, и знала, что завтра он станет ещё больше. — Болит? — спросила она, и её голос стал чуть мягче. Совсем чуть-чуть. Но Инумаки заметил. — Тунец, — ответил он, и по интонации было ясно: «Да, но это ерунда. Ты хорошо попала. Я не жалуюсь». — Сам виноват, — она усмехнулась уголком губ и снова перевела взгляд в сторону деревьев, за которыми только что скрылись Панда и Маки. Оттуда всё ещё доносились крики — кажется, Панда пытался договориться, а Маки не была настроена на переговоры. — Не надо было зевать. Я же говорила: следи за моей левой ногой. Всегда следи за левой ногой. Это азы. — Лосось, лосось, — произнёс Инумаки, и по его тону можно было безошибочно понять: в следующий раз он действительно будет быстрее. И, возможно, даже поставит блок. Юта, всё ещё стоявший у скамейки, смотрел на них. На Каюки — раскрасневшуюся, с распущенными волосами, с этой лёгкой усмешкой на губах. На Инумаки — спокойного, молчаливого, но явно довольного жизнью. На тренировочное поле, залитое закатным солнцем. На деревья, за которыми Маки вершила своё правосудие. И вдруг — сам не зная почему — он почувствовал, как уголки его губ дёргаются вверх. Слабо. Едва заметно. Но улыбка была. Настоящая. «Может быть, не всё так плохо. Может быть, этот день — несмотря на всё это смущение, несмотря на красные щёки и колотящееся сердце, несмотря на то, что Панда только что опозорил меня перед всеми, — был... хорошим. Может быть, это и есть то, что называется "друзья". Когда над тобой смеются, но не со зла. Когда тебя смущают, но не чтобы обидеть. Когда ты часть чего-то. Часть команды». Ветер трепал листья старого дуба, и солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в оттенки розового, оранжевого и золотого. Тренировка закончилась. Но вечер только начинался. И где-то вдалеке Панда всё ещё кричал, а Маки всё ещё била. Но это было... нормально. Это было правильно. Это было по-дружески. ******************************************** Каюки стояла напротив Юты, и её поза была расслабленной — почти ленивой. Ноги на ширине плеч, руки свободно опущены вдоль тела, голова чуть наклонена набок. Она выглядела так, будто вообще не собиралась сражаться — будто просто ждала автобус или разглядывала облака. Но Юта уже научился не доверять этому обманчивому спокойствию. Слишком хорошо он помнил, как эта кажущаяся расслабленность в долю секунды превращается в молниеносный бросок, из которого не вырваться. Её серая футболка, мокрая от пота, прилипла к спине и плечам, обрисовывая рельеф мышц — не грубых, не массивных, а поджарых, как у бегуньи или гимнастки. Чёрные шорты открывали длинные ноги с проступающими синяками — следами вчерашних и сегодняшних спаррингов. Красные волосы, так и не собранные обратно, рассыпались по плечам густыми прядями, и ветер то и дело подхватывал их, бросал ей на лицо, но она не убирала их — просто смотрела сквозь эту огненную завесу, и в её глазах, голубых, как небо после грозы, плясали крошечные серебристые всполохи — отголоски той силы, что всегда пульсировала где-то под кожей. — Ну? — сказала она, и её голос прозвучал почти скучающе. — Долго ты ещё будешь стоять и смотреть? Думаешь, я устану и упаду? Не надейся. Я могу так весь день простоять. У меня характер скверный и запас терпения — тоже. А вот у тебя времени нет. Юта сглотнул. Его белая майка, уже успевшая побывать в траве несколько раз за эту тренировку, висела на нём мешком, а на спине красовалось огромное зелёное пятно — память о предыдущем падении. Тёмные спортивные штаны были в пятнах от земли и травы, на колене темнела свежая ссадина. Он перехватил тренировочную палку поудобнее и начал медленно обходить её по кругу. Шаг влево. Ещё один. Его босые ступни мягко ступали по примятой траве, а глаза — тёмные, сосредоточенные — следили за каждым её движением. «Она открыта. Слишком открыта. Руки опущены, корпус не защищён... Это ловушка? Или она правда думает, что я настолько слаб, что ей даже защищаться не нужно?» Он колебался ещё секунду. А потом рванул вперёд — резко, отчаянно, вложив в этот рывок всю свою скорость, всю свою надежду, всё своё желание наконец-то сделать хоть что-то правильно. Палка описала короткую дугу, целясь ей в плечо. Каюки не шевельнулась. Не отступила. Не пригнулась. Она просто чуть сместила корпус — на какой-то неуловимый миллиметр, — и его палка рассекла воздух в том месте, где только что была её голова. Юта по инерции провалился вперёд, теряя равновесие, и в ту же секунду она перехватила его руку. Её пальцы — тонкие, но сильные, с обломанными ногтями и мозолями от рукояти катаны — сомкнулись на его запястье, как стальной капкан. Движение было настолько быстрым, настолько точным, что Юта даже не понял, что произошло. Одно мгновение — и он уже не контролировал своё тело. Она завела его руку за спину — не грубо, но крепко, так, что вырваться было невозможно, — и прижала его спиной к своей груди. Юта почувствовал её дыхание где-то у своего уха — горячее, ровное, совершенно не сбитое, будто она и не двигалась вовсе. Её футболка прижалась к его мокрой майке, и он ощутил жар её тела — она была горячей, как печка, разогретая долгим спаррингом. От неё пахло озоном и потом, и этот запах — резкий, горьковатый, странно знакомый — заполнил его ноздри. Он попытался вырваться, но её хватка была железной. — Хорошая попытка, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то среднее между одобрением и насмешкой. — Но недостаточно хорошая. Слишком прямо. Слишком предсказуемо. Ты несёшься на меня, как разъярённый бык, а надо — как змея. Быстро, тихо, неожиданно. Понял? — Я... я пытался... — выдохнул он, пытаясь высвободить руку. — Знаю, что пытался, — перебила она. — Но «пытался» — этого мало. В бою «пытался» не считается. Есть только «получилось» и «не получилось». И сейчас — не получилось. А потом она сделала то, чего он совершенно не ожидал. Она не отпустила его. Не оттолкнула. Не дала подняться и попробовать снова. Вместо этого она резко развернула его — рывком, используя его собственную инерцию против него самого, — и в следующую секунду мир перевернулся. Юта почувствовал, как земля уходит из-под ног. Как небо и трава меняются местами. Как его тело, ставшее вдруг невесомым, перелетает через её спину — она использовала собственное плечо как точку опоры, — и как время замедляется, растягивается в бесконечность. А потом — удар. Он приземлился на спину с такой силой, что воздух вышибло из лёгких, а перед глазами вспыхнули белые искры — не электрические, не магические, а самые обычные, от столкновения с твёрдой землёй. Трава смягчила падение, но недостаточно. Его спина заныла, а в ушах зазвенело. Он лежал, раскинув руки, и смотрел в небо — в это бесконечное, равнодушное небо, которое медленно окрашивалось в закатные тона. Его белая майка проехалась по траве, собирая новые зелёные пятна, а волосы растрепались ещё больше, превратившись в настоящее воронье гнездо. — Ну почему... — прохрипел он, всё ещё не в силах подняться. Грудь вздымалась и опускалась, как кузнечные мехи, а во рту стоял металлический привкус — кажется, он прикусил губу при падении. — Почему ты всегда... так... сильно? Можно же... хоть немного... полегче... Каюки стояла над ним, уперев руки в бока, и на её лице застыло выражение, в котором смешивались усталость, раздражение и где-то глубоко-глубоко — тень чего-то похожего на... гордость? Нет, не гордость. Скорее, удовлетворение от хорошо проделанной работы. — А ты что думал? — она скрестила руки на груди и посмотрела на него сверху вниз. Её тень падала на его лицо, закрывая закатное солнце. — Что с тобой тут все будут сюсюкаться? Что в настоящем бою тебя кто-то пожалеет? Думаешь, проклятие скажет: «Ой, извини, я, кажется, слишком сильно ударило, давай я полегче»? Думаешь, оно остановится и спросит, удобно ли тебе падать? Она покачала головой, и её волосы — красные, как закатное небо, — качнулись в такт движению. Несколько прядей упали ей на лицо, и она машинально заправила их за ухо. — Нет, Оккоцу. Никто тебя жалеть не будет. Ни я, ни Маки, ни Панда. Особенно не Маки — она над тобой только издевается и задаёт дурацкие вопросы. Так что привыкай. Чем быстрее ты это поймёшь, тем дольше проживёшь. Юта приподнялся на локтях. Его мокрая майка прилипла к телу, а на щеке красовался свежий след от травы — зелёная полоса, тянувшаяся от скулы до подбородка. Он посмотрел на неё — на её усталое, но решительное лицо, на её глаза, голубые и глубокие, как грозовое небо, на её скрещённые руки, на которых уже начали проступать синяки от их бесконечных спаррингов, — и внутри него что-то сжалось. Не от страха. Не от боли. От осознания. От горькой, невыносимой правды, которую она только что высказала вслух. — Я... я знаю, — тихо сказал он, опуская глаза и глядя на свои руки — дрожащие, с мозолями от рукояти палки. — Просто... иногда... мне кажется, что я никогда не смогу. Что сколько бы я ни старался, всё равно будет мало. Что я всегда буду... таким. Слабым. Медленным. Бесполезным. Он осёкся, не в силах закончить. Слова застряли в горле, как кости. Но Каюки поняла. Она всегда понимала — даже когда не показывала этого. Её лицо чуть смягчилось — совсем на секунду, на кратчайший миг, — и она уже открыла рот, чтобы что-то ответить, что-то, возможно, даже ободряющее. Но не успела. — Эй! — раздался голос откуда-то со стороны главного здания. Голос был весёлым, ленивым, с той самой неподражаемой интонацией, которую все в этой школе узнавали с первой секунды. — Я так смотрю, у вас тут всё полным ходом! Знаете, я даже не против такого зрелища. Весьма... вдохновляюще. Особенно ты, Оккоцу, на траве. Очень живописно. Прямо как на картине. «Юноша после броска». Или «Поверженный, но не сломленный». Можно в музей современного магического искусства. Каюки обернулась. Юта, всё ещё лежавший на спине, приподнял голову. К ним, не спеша, засунув руки в карманы, направлялся Годжо Сатору. Его белые волосы, как всегда, торчали во все стороны, а на лице сияла та самая улыбка — невыносимо самодовольная, но при этом странно обаятельная. Повязка скрывала глаза, но все знали: он видит всё. Абсолютно всё. Каждую деталь. Каждую слабость. Каждую мысль. Он был одет в свою обычную форму — тёмные брюки и свободную рубашку, расстёгнутую на пару верхних пуговиц. Галстук болтался где-то сбоку, даже не пытаясь притворяться завязанным. Шагал он легко, почти лениво, но в этой ленивой походке чувствовалась та особая, кошачья грация, которая была свойственна только ему. Он приближался, и его улыбка становилась всё шире. Каюки прищурилась. Её руки сами собой скрестились на груди, а в глазах — голубых, с этими вечными серебристыми всполохами — мелькнуло что-то среднее между подозрением и привычным раздражением. — А тебе чего надо? — спросила она, и её голос прозвучал резко, но без настоящей злобы. Так, как говорят с тем, кого давно знаешь и кого уже невозможно воспринимать всерьёз. Годжо остановился в нескольких шагах от них и театрально пожал плечами. Его улыбка стала ещё шире — если это вообще было возможно. — Ну, я просто смотрю. У вас тут тренировка полным ходом. Молодец, Каюки. — Он перевёл взгляд на Юту, который всё ещё сидел на траве, не в силах подняться, и его голос стал чуть мягче. — Вижу, ты времени зря не теряешь. Он уже выглядит... как бы это сказать... более помятым, чем обычно. Это прогресс. Определённо прогресс. Юта, услышав своё имя, попытался сесть. Его мышцы протестовали — спина ныла, плечи горели, а ноги всё ещё дрожали после броска, — но он заставил себя принять вертикальное положение. Его белая майка, перепачканная травой, висела на нём мешком, а волосы торчали во все стороны, как воронье гнездо после урагана. Он поднял глаза на Годжо, и в его взгляде — усталом, но полном уважения — промелькнуло что-то похожее на облегчение. — О, учитель... — выдохнул он. Годжо усмехнулся и подошёл ближе. — Ладно, Юта. Ты, видимо, устал. У тебя вид такой, будто по тебе стадо буйволов пробежало. Или одна очень злая Каюки — что, в принципе, примерно одно и то же. — Он бросил быстрый взгляд на Каюки, и его улыбка стала ещё шире. Та в ответ лишь закатила глаза, но ничего не сказала. — Короче, у меня для вас кое-что есть. Задание. Испытание, так скажем. Каюки тут же насторожилась. Её бровь приподнялась, а руки сами собой скрестились на груди. — Супер, — протянула она с таким сарказмом, что даже цикады на секунду замолкли. — Опять какую-нибудь ерунду нашёл. Класс. Просто замечательно. Обожаю твои задания. Особенно те, где мы чуть не умираем. А таких, кажется, большинство. Юта, всё ещё сидевший на траве, перевёл взгляд с Каюки на Годжо и обратно. Его сердце, только начавшее успокаиваться после тренировки, снова забилось быстрее. Годжо заметил его напряжение и небрежно махнул рукой. — Не, не дрейфь. В этот раз — не для вас двоих. — Он сделал паузу, явно наслаждаясь их озадаченными лицами. — Я решил разнообразить вашу жизнь. Ролевые игры в «сходи-передай-коробочку» уже довольно-таки неинтересны. Скучно. Предсказуемо. Никакого огонька. Так что я подумал... — Он выдержал театральную паузу, оглядел обоих и, наконец, закончил: — Это задание будет для Юты. Каюки — ты отдыхаешь. Заслужила. Я видел, как ты его швыряла — это было впечатляюще. Почти как олимпийский вид спорта. Надо будет предложить включить в программу. Повисла тишина. Глубокая, звонкая, полная недоумения. Юта, всё ещё сидевший на траве, замер с приоткрытым ртом. Его глаза — тёмные, огромные, уставшие — расширились до предела. Для него? Персональное задание? Он перевёл взгляд на Каюки, ища поддержки или хотя бы объяснения. Но та лишь нахмурилась, явно пытаясь просчитать, что на этот раз задумал их несносный учитель. Ветер трепал листья старого дуба, и солнце почти скрылось за горизонтом. На тренировочное поле опускались сумерки. Но разговор только начинался. И по лицу Годжо было видно: он знает что-то, чего не знают они. И, как всегда, это «что-то» обещало быть... интересным. По меньшей мере.