Мой внутренний мир (вход только с огнетушителем) или Секретный рецепт утреннего пробуждение: содержит 90 % кофеина и 10 % отчаяния

Вечер накрыл район липкой, влажной духотой. После затяжного дождя асфальт блестел в свете витрин, словно покрытый лаком, а в воздухе висел запах мокрой пыли, бензина и прелых листьев. Неоновые вывески отражались в лужах, дробясь на тысячи цветных осколков. Где-то вдалеке, привычным фоном, выла полицейская сирена. Где-то ближе, лаяла собака. Обычный вечер в обычном районе на окраине Сеула. Минхо шёл, сунув руки в карманы растянутой чёрной толстовки и низко надвинув шапку. До смены оставалось чуть больше часа. В кармане бренчала мелочь, ровно на пачку сигарет и, может быть, на рамён, если повезёт со скидкой. Он двигался по тротуару привычным маршрутом, переступая через трещины в асфальте, и думал о чём-то смутном, тягучем, о том, что кофе сегодня был особенно отвратительным, что соседи опять орали, что долг никуда не делся, а тело до сих пор ныло после вчерашней смены. Обычные мысли. Фоновый шум в голове, как сирена вдалеке. А потом он увидел кота. Тот сидел прямо у входа в «7-Eleven», на сухом пятачке под козырьком, и вылизывал лапу с таким сосредоточенным видом, словно от этого зависела судьба вселенной. Чёрный, тощий, с рваным ухом и наглыми янтарными глазами. Настоящий дворовой король. Шерсть мокрая, но сам, абсолютно невозмутимый. Сидит, как памятник, и смотрит на прохожих так, словно это они, гости в его районе. Минхо замедлил шаг. Что-то в этом коте было... знакомое. Такое же независимое. Такое же потрёпанное жизнью, но не сломленное. Такое же «я сам по себе, и плевать я на вас хотел». — Привет, — тихо сказал Минхо и присел на корточки, протягивая руку. — Ты чей? Ничей? Как я? Кот перестал вылизываться и уставился на него. В янтарных глазах читалась вся мудрость мира и лёгкое презрение. Минхо усмехнулся и чуть наклонился вперёд, чтобы погладить. И тут кот метнулся. Не от него, к нему. Прямо под ноги. То ли решил, что Минхо, это угроза, то ли просто захотел поиграть, то ли сама вселенная решила, что этот вечер недостаточно паршивый. Чёрная молния шмыгнула между ботинок, и Минхо, уже потерявший равновесие от неудобной позы, дёрнулся, запнулся о бордюр и с размаху полетел вбок. Мир перевернулся. Удар вышел глухим и звонким одновременно. Плечо врезалось в железную раму велосипедной парковки, а голова, виском, задела что-то твёрдое. Может, педаль. Может, руль. Минхо не понял. Просто на секунду в глазах вспыхнуло белым, а в ушах зазвенело. Велосипеды, припаркованные рядком, жалобно звякнули и покачнулись, но устояли. Он остался лежать на мокром асфальте, глядя в небо. Серое, низкое, равнодушное. Капля дождя упала на щёку. Или это кровь. «Серьёзно? Я упал. Из-за кота. Из-за чёртового кота. Если бы кто-то видел...» Он приподнялся на локтях. Перед глазами всё плыло. Виски пульсировал болью. По лицу текло что-то тёплое, он потрогал, посмотрел на пальцы. Кровь. Немного, но достаточно, чтобы испачкать рукав. Кот сидел в трёх метрах и смотрел на него с тем же невозмутимым видом, словно говорил: «Сам виноват. Нечего было приставать». — С-спасибо, — прохрипел Минхо, поднимаясь. — Очень мило с твоей стороны. Просто охуенно. Кот моргнул и отвернулся. Мол, я свою часть сделал, дальше сам. Дверь «7-Eleven» разъехалась с привычным шипением. Минхо шагнул внутрь, и яркий свет ударил по глазам так, что он на секунду зажмурился. В виске пульсировало. Левое плечо саднило. Толстовка на локте была порвана и испачкана в уличной грязи. Кровь на виске уже начала подсыхать, но вид у него всё равно был, краше в гроб кладут. Минхо постарался сдерживать свой кислый запах клубники, но удавалось с трудом. За кассой сидел тот самый пацан-бета. Увидев Минхо, он вытаращил глаза и открыл рот, явно собираясь что-то ляпнуть. — Заткнись, — сказал Минхо, даже не глядя на него. — Я сейчас сдохну. Пацан осёкся на полуслове. Жвачка замерла в зубах. Он смотрел на Минхо с тем же выражением, что и в прошлый раз, смесь ужаса и восторга. Но на этот раз ужаса было больше. — М-может, вам таблеточку? Или в-воду? — выдавил он, и его голос дрогнул. Минхо ничего не ответил. Он доковылял до холодильников, рывком открыл дверцу, схватил бутылку ледяной воды и прижал к виску. Боль на секунду отступила. Он стоял так, прикрыв глаза, и слушал, как гудит холодильник. «Вода. Лёд. Пластырь. И, может быть, сразу гроб. Заверните с собой». Он двинулся к кассе, но на полпути остановился. Перед ним, у полки с протеиновыми батончиками, стоял парень. Его альфа запах был приглушен, но отчетливо слышались ноты апельсина. Коренастый. Широкоплечий. Не высокий, но мощный, такие обычно не носят обтягивающие футболки, но этот носил, и она сидела на нём как влитая, подчёркивая рельеф рук и груди. Тёмные волосы, коротко стриженные на висках. На лице, солнцезащитные очки, хотя на улице вечер и дождь. В руке, корзина с какой-то спортивной едой. Минхо прищурился. Что-то в этом парне было знакомое. Слишком знакомое. Он приподнял воображаемые очки на своём лице, жест получился кривым, нелепым, но искренним. — Снова ты. Парень обернулся. Снял очки. И Минхо узнал его, те самые глаза, тот самый подбородок. Тот самый альфа, который когда-то отбил его от придурка и оплатил лапшу. — О, — сказал Чанбин, и его брови поползли вверх. — Это вы. Тот самый парень, который... — он осёкся, разглядывая Минхо. — ...выглядит так, будто его сбил грузовик. — Кот, — сказал Минхо. — Меня сбил кот. — Кот? — Кот. Чёрный. С рваным ухом. Наглая морда. Если увидишь, передай, что я его найду. Чанбин моргнул. Потом его губы дрогнули, он явно пытался не рассмеяться. — Вы упали из-за кота? — Я не упал. Я эффектно приземлился. В велосипеды. — В велосипеды? — В велосипедную парковку. Там было много велосипедов. Все свидетели. Чанбин всё-таки рассмеялся, коротко, низко, но искренне. Минхо хотел бы ответить какой-нибудь колкостью, но в этот момент пол под ногами качнулся, и ему пришлось опереться о стеллаж. Перед глазами поплыли чёрные мушки. — Эй, — голос Чанбина стал серьёзным. — Вы в порядке? — В полном, — Минхо отлепился от стеллажа, подошёл к кассе и бросил на прилавок смятую купюру. — Воду. Эту. И лёд, если есть. Кассир засуетился, пробивая товар. Минхо стоял, пошатываясь, и чувствовал, как боль в виске нарастает, тупая, пульсирующая. — Вы не в порядке, — сказал Чанбин. Он оказался рядом, и его рука мягко, но настойчиво легла Минхо на плечо. — У вас кровь. На виске. И вы сейчас упадёте. — Я не... И тут колени подкосились. Это вышло неожиданно и нелепо. Просто тело вдруг перестало слушаться. Минхо качнулся, попытался ухватиться за прилавок, но пальцы соскользнули с пластика. Он бы упал, если бы парень не поймал его. Подхватил легко, как пушинку, и прижал к себе. — Так. Всё. Я везу вас в больницу. — Что? Нет! Отпусти! — Минхо забился, но сил сопротивляться не было. — Даже не думайте спорить, — отрезал Чанбин. Чанбин недолго думая, подхватил Минхо на руки. Тот дёрнулся. — Ты что делаешь?! Поставь меня! — Не дёргайтесь. У вас сотрясение, наверное. — Уронишь меня - умрёшь, — прошипел Минхо, но хватка у Чанбина была стальная. — Не уроню, не уроню, — пробормотал тот, но уголки губ предательски дрогнули. — Ты что, ржёшь?! — Нет. Ни в коем случае. Просто... сначала лапша, потом кот, теперь велосипеды. У вас талант попадать в истории. Чанбин вынес его из магазина на улицу. Дождь прекратился, но воздух был всё ещё влажным. Он подошёл к припаркованному у тротуара чёрному внедорожнику, ловко открыл заднюю дверь и усадил Минхо на сиденье. Кожаное. Дорогое. Пахнущее новым автомобилем и каким-то мужским парфюмом, терпким, с нотками сандала, который смешался с апельсиновым запахом самого альфы. — Пристегнись. — Живым не дамся, — буркнул Минхо, откидываясь на спинку. Чанбин обернулся через плечо и ухмыльнулся: — Охотно верю. Машина тронулась плавно, почти бесшумно. Минхо сидел на заднем сиденье, прижимая к виску бутылку с водой, которую каким-то чудом не выронил. Внедорожник катил по ночным улицам, и за окном проплывали огни витрин, фонари, мокрые деревья. В салоне было тепло. Слишком тепло. Его начало размаривать. Он тряхнул головой и попытался сесть прямее. — Я в порядке. Просто ушибся. Выпусти меня, я сам дойду. — У тебя кровь на виске, — голос Чанбина прозвучал глухо. Он смотрел на дорогу. — Это не «просто ушибся». Лежи. — Ты мне не врач. — Зато у меня глаза есть. И руки. И мозги. — Везёт же некоторым, — пробормотал Минхо. Чанбин хмыкнул и бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Их глаза встретились на секунду. У Чанбина был цепкий, внимательный взгляд, не такой, как у Феликса, не такой, как у Сынмина. Более... тёплый, что ли. Более прямой. Как будто он не сканировал тебя, а просто смотрел. — Как тебя зовут, вообще? — спросил он. — А то в прошлый раз ты мне только позволил лапшу купить и исчез. Я даже не успел узнать. Минхо помолчал. В виске стучало. Голова была тяжёлой. Он устал. Слишком устал, чтобы спорить. — Минхо. — Со Чанбин. — Я не спрашивал. — А я сам. На будущее. Чтобы знал, кому предъявлять, если уроню. Минхо фыркнул и прикрыл глаза. Машина мягко качнулась на повороте. За окном проплывали огни вечернего Сеула. Чанбин включил радио, тихо, фоном, какой-то блюз. И в этом тепле, в этом мягком свете приборной панели, Минхо вдруг почувствовал, как отпускает напряжение. Совсем чуть-чуть. На миллиметр. «Вот так. Ты сел в машину к незнакомому альфе. Который несёт тебя в больницу на руках. Потому что ты упал. Из-за кота. Ли Минхо, ты достиг дна. И оно тебя приняло». Он не заметил, как провалился в дрёму. Внедорожник мягко затормозил у больничного пандуса. Минхо, привалившийся виском к прохладному стеклу, с трудом разлепил глаза. За окном горели яркие, безжалостные огни, не неон вывесок, а стерильно-белые лампы над входом. Он заморгал, пытаясь сфокусировать зрение. Вывеска. Красный крест. Стеклянные двери. Машины скорой помощи у пандуса. Ночь, но больница жила, горели окна, у входа курили какие-то люди в халатах, санитар катил каталку. Чанбин заглушил двигатель и обернулся: — Приехали. Сидите, я помогу. — Я сам, — Минхо дёрнул ручку двери, но Чанбин уже вышел и открыл дверцу с его стороны. Вечерний воздух ворвался в салон, влажный, холодный, пахнущий дождём и больничным антисептиком одновременно. — Сам вылезу, — Минхо попытался встать, и мир тут же поплыл. Стены больницы, фонари, мокрый асфальт, всё закружилось, как карусель. Он зажмурился и вцепился в край сиденья. — Ага, — сказал Чанбин и, не дожидаясь дальнейших возражений, просто подхватил его на руки. Снова. Как в магазине. Как будто это было самой естественной вещью в мире, носить на руках незнакомых омег с пробитой головой. — Да что ж ты... — зашипел Минхо, но сил на сопротивление не было. Совсем. Даже на то, чтобы возмущаться, приходилось тратить энергию. — У тебя мания? Всех на руки хватать? Я тебе не невеста. — Заметно, — хмыкнул Чанбин, шагая к дверям. — Невеста была бы полегче. — Ты сейчас договоришься. — Обязательно. Потом. Когда вас зашьют. Стеклянные двери разъехались автоматически, и их встретила больница. Здесь был свой мир. Отдельный. Непохожий на тот, что остался снаружи. В приёмном покое пахло не дождём и бензином, а хлоркой, спиртом, лекарствами и чем-то ещё, неуловимо тревожным, больничным, от чего внутри всё сжималось. Этот запах пробирался в ноздри, оседал на языке, лип к коже. К нему примешивался аромат больничной еды, пресный, безликий, и едва уловимый запах цветов. Где-то рядом, наверное, стоял букет. Под потолком гудели лампы, безжалостные, белые, заливающие всё вокруг ровным, неестественным светом, в котором не было теней и не было уюта. Пол блестел, светлый линолеум, недавно вымытый, с едва заметными следами от колёс каталок. Стены, бледно-голубые, холодные, с облупившейся кое-где краской и инструкциями по профилактике гриппа. Пластиковые стулья вдоль стен. На них, люди. Люди ждали. Кто-то, с перевязанной рукой, кто-то, с плачущим ребёнком на коленях, кто-то, просто спал, откинув голову на спинку. Пожилая женщина в углу перебирала чётки и беззвучно шевелила губами, молилась или просто разговаривала сама с собой. Мужчина в деловом костюме нервно поглядывал на часы. Санитар в голубой униформе катил каталку, и колёса скрипели, ритмично, монотонно, въедливо. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь. Затрещал громкоговоритель, женский голос вызвал врача в третью палату. Пахнуло лекарствами. Пискнул какой-то прибор. Кто-то застонал. Кто-то засмеялся, нервно, не к месту. За стойкой регистрации сидела женщина в форме, строгая, с пучком на затылке и острым взглядом поверх очков. Перед ней лежала гора бумаг, которые она перебирала с той особой, профессиональной усталостью, какая бывает только у людей, работающих по ночам. Увидев Чанбина с омегой на руках, она приподняла бровь, но тут же узнала его, и выражение лица сменилось с профессионального безразличия на почтительное удивление. — Господин Со? — она чуть подалась вперёд, и её голос прозвучал громче, чем нужно. Пара человек в очереди обернулись. — Вы? Что случилось? — Не я, — коротко ответил Чанбин, даже не запыхавшись. — Он. Упал. Рассечение на виске, возможно сотрясение. Где Суа? — Сейчас вызову. Проходите в смотровую, вторую дверь направо. Чанбин кивнул и понёс Минхо дальше. Тот, уткнувшись лбом в его плечо, тихо прошипел: — Поставь. Меня. Я сам. — Ага. И упадёте лицом в пол. Нет, спасибо, я лучше донесу. Вы и так сегодня уже достаточно полетали. — Я тебе это припомню. — Не сомневаюсь. Записывайте. Я Со Чанбин. С двумя «б». Минхо хотел ответить что-то язвительное, но в этот момент Чанбин плечом толкнул дверь в смотровую, и перед ними возникла она. Видемо Суа. Молодая, миниатюрная бета с задорным хвостиком тёмных волос и глазами, которые блестели так, словно она знала какую-то шутку, недоступную остальным. Белый халат сидел на ней чуть небрежно, рукава закатаны до локтей. На кармане, вышивка с мультяшным котом. На ногах, ярко-розовые кроксы. В одной руке планшет, в другой ручка, за ухом ещё одна. Увидев Чанбина с омегой на руках, она замерла, потом присвистнула, громко, по-уличному, совсем не по-медицински. — Дядя! — протянула она, и в её голосе звенело чистейшее, незамутнённое веселье. — Ты что, уже людей калечишь? Или это новый метод знакомства? Потому что, знаешь, цветы и конфеты ещё никто не отменял. — Замолчи и помоги, — отрезал Чанбин, но в его голосе не было злости — только усталость и что-то похожее на привычное раздражение, какое бывает между близкими родственниками. — Ладно-ладно, — Суа отложила планшет и указала на кушетку. — Клади сюда. Осторожно. Голову придерживай. Что случилось? Минхо наконец-то ощутил под собой твёрдую поверхность. Кушетка была жёсткой, застеленной хрустящей бумажной простынёй, та сразу смялась под ним. Он выдохнул и запрокинул голову. Свет лампы ударил в глаза, и он зажмурился. Пахло спиртом. Резко, почти обжигающе. Где-то рядом стоял металлический столик с инструментами, Минхо услышал лёгкий звон, когда Суа взяла что-то с него. — Упал, — коротко ответил он. Суа склонилась над ним, уже надевая перчатки. Резинка щёлкнула по запястью. Её лицо было совсем близко, молодое, с острым подбородком и веснушками на переносице. От неё пахло чем-то цитрусовым, наверное, гель для рук. — Сам? Или дядя помог? — она бросила лукавый взгляд на Чанбина. Чанбин вздохнул, громко, страдальчески: — Я его даже не трогал. Он упал из-за кота. — Из-за кота? — Суа замерла с ватным тампоном в руке. — Да, кот, — подтвердил Минхо, не открывая глаз. Суа фыркнула и принялась обрабатывать рану. Тампон коснулся виска, холодный, влажный, пахнущий спиртом. Минхо дёрнулся. — Тихо-тихо, — пробормотала она. — Больно? — Терпимо. — Коты, значит. Дядя, а у тебя конкуренты. Раньше ты один был с наглой мордой. — Я тебе это припомню. — Записывай. Я Ким Суа. С одной «а». Медсестра. Интерн. Лучшая в своём выпуске. И племянница вот этого вот, — она мотнула головой в сторону Чанбина. — Он мне уже представился, — пробормотал Минхо. — Дважды. Навязчивый. — О, да, — Суа кивнула с умным видом. — Это семейное. Чанбин, стоя у двери, скрестил руки на груди и покачал головой. Его футболка обтягивала бицепсы, Минхо заметил это краем глаза и тут же отвёл взгляд. Не хватало ещё. Суа закончила осмотр, и её лицо стало более сосредоточенным. Она прищурилась, разглядывая рану, потом посветила в глаза маленьким фонариком, Минхо зажмурился. — У вас лёгкое сотрясение, — сказала она. — И рассечение на виске. Надо зашить. Три-четыре шва максимум. Будет больно, но терпимо. И шрам останется, маленький, почти незаметный. Будете рассказывать, что подрались с пиратами. — С котом, — поправил Минхо. — Звучит хуже. — Кот, тоже пират. Особенно чёрный. Я сейчас. Она выпрямилась и вышла из-за ширмы. Минхо остался лежать, глядя в потолок. Лампы гудели. За шторкой слышался приглушённый разговор Суа с Чанбином. — Сотрясение лёгкое, — говорила она. — Рассечение зашьём, будет как новый. Жить будет. Красивый. Твой? — Нет, — голос Чанбина прозвучал глухо. — Просто... мимо проходил. — Ага. Ты всегда «мимо проходишь» и спасаешь красивых омег. Расскажи это бабушке. Она как раз спрашивала, когда ты уже какого-нибудь омегу приведёшь. — Я привёл. В больницу. С пробитой головой. Думаешь, это считается? — В нашей семье, да. Чанбин что-то проворчал в ответ, неразборчиво, но явно не комплимент. Суа вернулась с набором для швов. Металлический столик звякнул, когда она подкатила его ближе. Минхо повернул голову и увидел иглу, тонкую, блестящую, пугающую. — Не дёргайтесь, — сказала Суа, наклоняясь. — Будет немножко больно. Но вы же упали из-за кота, значит, вы терпеливый. — Или дурак. — Одно другому не мешает, — она улыбнулась и сделала первый укол, местная анестезия. Кожа онемела. — Вы на дядю не смотрите, что он страшный. Он добрый. Один раз котёнка с дерева снял. Минхо скосил на неё глаза: — Котёнка? — Ага. Правда, потом выяснилось, что это был енот. И он дядю покусал. Вот сюда, — она ткнула пальцем себе в предплечье. — До сих пор шрам. Минхо невольно хмыкнул: — Енот? — Енот! Дядя! — повысила она голос. — Покажи шрам! Из-за шторки донёсся страдальческий вздох: — Не покажу! — Он стесняется, — доверительно сообщила Суа, продолжая накладывать шов. — Думает, что шрам, это не круто. А по-моему, очень даже круто. Енот, серьёзный противник. — Да уж, — пробормотал Минхо. — Серьёзнее кота. — Кстати, — Суа закончила шов и аккуратно наложила повязку, закрепив её пластырем. — Готово. Шрам будет маленький. Можете придумать историю поинтереснее кота. Например, драка с мафией. — Я с мафией не дерусь, — сказал Минхо. — Я с ней... знакомлюсь. Суа хихикнула и помогла ему сесть. Голова кружилась меньше. Перед глазами уже не плыло, только лёгкая, тупая боль в виске, похожая на отголосок далёкой грозы. Чанбин зашёл за шторку. Окинул его взглядом, оценивающим, но не грубым. — Ну как? — Как в раю. Особенно голова. Чанбин хмыкнул. Минхо помолчал, потом поднял глаза и встретился с ним взглядом. Чанбин смотрел спокойно, без насмешки, без снисхождения, просто смотрел. Так смотрят на равных. — Спасибо, — сказал Минхо. Слова дались с трудом, но он их вытолкнул. — Что не дал мне сдохнуть на полу в комбини. Это было бы... нелепо. — Да уж, — Чанбин пожал плечами. — Кому бы я тогда лапшу покупал? Минхо фыркнул, и это вышло почти искренне. Суа оформляла бумаги за стойкой, быстро строча что-то в планшете. Её ручка летала по экрану. Чанбин стоял рядом, засунув руки в карманы джинсов. — Дядя, ты с работы? — спросила она, не поднимая головы. — У меня сегодня выходной. Встречу перенесли. Клиент оказался... несговорчивым. Минхо, сидевший на кушетке, навострил уши. — Ты адвокат? — спросил он, глядя на Чанбина. Тот обернулся. Пауза была короткой, но заметной. — Типа того. Только я не по бумажкам. Я по людям. — Звучит как эвфемизм для «бью морды», — Минхо прищурился. — Мафиози, что ли? Чанбин встретил его взгляд и вдруг улыбнулся. Не усмехнулся, не съязвил, а именно улыбнулся, тепло, открыто. И не ответил. Ни «да», ни «нет». Просто улыбнулся. И от этой улыбки, от этого молчания, от того, как Суа понимающе хмыкнула, не поднимая головы, у Минхо внутри что-то щёлкнуло. «Не адвокат. Не коп. Мафиози. Ещё один. Они что, везде? Или это я, магнит для бандитов?» — Ладно, — сказал он вслух. — Мог бы сразу сказать. — Зачем? — Чанбин пожал плечами. — Вы бы тогда не сели в машину. — Логично. Суа закончила и подмигнула Минхо: — Вы заходите, если что. Без дяди. Просто проведать. У нас тут скучно. — Обязательно, — сказал Минхо безо всякого энтузиазма. В машине ехали молча. За окном проплывал ночной Сеул, мокрый, блестящий, равнодушный. Чанбин не включал радио. Дворники мерно скользили по лобовому стеклу. Тишина была не напряжённой, скорее усталой. Как после бури. Они вышли в больничный коридор. Пахло хлоркой и лекарствами. Лампы всё так же гудели. За окнами приёмного покоя сгущалась ночь, и стёкла отражали белые стены и ряды пластиковых стульев. Чанбин шагал рядом, засунув руки в карманы джинсов. Минхо искоса глянул на него. Широкоплечий. Спокойный. Слишком спокойный для человека, который полчаса назад нёс на руках незнакомого омегу. — Я вызову такси, — сказал Минхо, когда они вышли через автоматические двери на улицу. — Зачем? — Чанбин кивнул на свой внедорожник, припаркованный у пандуса. — Я отвезу. — Не надо. Я сам. — Минхо... — Я сказал сам. Он уже развернулся, чтобы уйти, как небо разверзлось. Это был не дождь, это была стена воды. Потоки обрушились на асфальт с такой силой, что в воздух поднялась водяная пыль. Капли забарабанили по крыше больницы, по капотам машин, по жестяному козырьку над входом. За секунду всё вокруг превратилось в мокрое, блестящее месиво. Дорога исчезла за пеленой дождя. Фонари расплылись жёлтыми кляксами. Минхо замер на краю козырька, глядя на этот потоп. Капля упала на нос. Ещё одна на повязку. «Серьёзно? Дождь? Именно сейчас? Когда я уже собрался красиво уйти? Ну конечно. Вселенная, ты сегодня в ударе». Чанбин остановился рядом. Помолчал. Потом сказал, без ухмылки, без насмешки, просто констатируя факт: — Вы промокнете за три секунды. У вас швы на виске. Мочить их нельзя. Минхо не ответил. Смотрел на дождь. Челюсти сжаты. Плечи напряжены. — Это просто дождь. — Это ливень. И я всё равно еду в ту сторону. Минхо перевёл взгляд на него. Чанбин не улыбался. Не давил. Просто стоял, широкоплечий, надёжный, как скала. И ждал. Дождь усилился. Потоки воды уже переливались через край водостока. Асфальт превратился в реку. И Минхо вдруг понял, что спорить нет сил. Никаких. Вообще. Даже на то, чтобы гордо уйти под ливень и потом три дня лечить простуду. Он вздохнул, тяжело, обречённо, словно подписывал смертный приговор. — Улица... — Я знаю, где это, — спокойно перебил Чанбин и шагнул под дождь, даже не поморщившись. — Ждите здесь. Через минуту внедорожник мягко затормозил прямо у ступенек. Чанбин вышел, открыл пассажирскую дверь. Минхо посмотрел на него, на машину, на дождь и сел. В салоне было тепло. Также пахло апельсином, который начал нравиться Минхо. Дворники мерно скользили по лобовому стеклу. Капли барабанили по крыше, но здесь, внутри, этот звук казался даже уютным. Минхо откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Дождь за окном размывал огни ночного Сеула в акварельные пятна. Чанбин не включал радио. Не задавал вопросов. Просто вёл машину, уверенно, спокойно, без суеты. И в этом молчании было что-то... правильное. Не напряжённое. Не неловкое. Просто двое людей, которые устали и едут домой. «Если бы мне кто-то сказал неделю назад, что меня будет везти домой мафиози на внедорожнике, я бы послал его нахуй. А теперь вот. Сижу. Еду. Пахнет сандалом. И мне почти... хорошо? Нет. Не хорошо. Просто спокойно. Впервые за день». — Спасибо, — сказал он, не открывая глаз. — Не за что, — голос Чанбина прозвучал глухо, но тепло. — Нет, правда. За больницу. За то, что поймал. За то, что не дал сдохнуть. Это было бы нелепо. — Да уж, — Чанбин хмыкнул. — Кому бы я тогда лапшу покупал? Минхо фыркнул, и это вышло почти смешно. Почти. Дождь стал реже. Перед подъездом Минхо остановился, держась за ручку двери. — Я тебе должен. — Нет, — Чанбин покачал головой. — Но если хочешь, в следующий раз просто скажи «привет, Чанбин», когда зайдёшь в магазин. Этого достаточно. Минхо посмотрел на него. На широкие плечи, обтянутые чёрной футболкой. На короткие тёмные волосы. На руки, которые держали руль, те самые, что без усилий несли его на себе. Странный альфа. Мафиози. Спасатель кошек, енотов и танцоров с пробитой головой. — Привет, Чанбин, — сказал он. Чанбин улыбнулся, широко, открыто, и его глаза превратились в полумесяцы. — Уже лучше. Иди. Отдыхай. Дома Минхо, не раздеваясь, рухнул на диван. Потолок был всё тот же. Трещина никуда не делась. Холодильник дребезжал. Соседи на этот раз молчали, видимо, устали орать. Он лежал и смотрел в одну точку. Голова гудела. Виски ныл. Но мысли текли медленно, лениво, и в них не было привычной горечи. «Феликс. Сынмин. Чанбин. Три мафиози. Трое. И все — альфы. И все — влезли в мою жизнь. Моя жизнь, это ситком. Только никто не смеётся». Он закрыл глаза. «Или смеётся. Просто я не слышу». Где-то в груди, под слоем апатии, теплилось что-то странное. Что-то, чему он пока не мог подобрать название. И пахло оно не клубникой. Пахло оно бензином. Больницей. Чужим парфюмом с нотками сандала. Спиртом и цитрусовым гелем. Хлоркой и дождём. Минхо повернулся на бок и провалился в сон. Без сновидений. Без кошмаров. Впервые за долгое время. *** Дождь моросил уже который час, не ливень, а именно та противная, мелкая взвесь, что просачивается под одежду, оседает на ресницах, забирается за шиворот. Улица блестела, как свежевымытое стекло: мокрый асфальт отражал неоновые вывески, витрины, фары проезжающих машин. Всё дробилось, плыло, переливалось. Где-то вдалеке, привычным фоном, завывала сирена. Прохожие жались под козырьками, прятались под зонтами, перебегали дорогу, втянув головы в плечи. Минхо не бежал. Он шёл, медленно, размеренно, сунув руки в карманы и надвинув шапку по самые брови. Толстовка промокла на плечах и спине, отяжелела. Джинсы намокли снизу, ботинки хлюпали. Капли стекали по вискам, и он то и дело смахивал их ладонью. До смены оставалось около часа. Домой возвращаться, далеко, в клуб идти, рано. Денег на кофе нет. На лапшу, тоже. В кармане, только мятая пачка сигарет и зажигалка. «Промок. Замёрз. Устал. Идеальный набор для счастливого человека. Осталось только найти бесплатное место, где можно посидеть и не умереть от переохлаждения». Книжный магазин возник перед ним внезапно, словно оазис в пустыне. Старая, ещё с советским налётом архитектуры дверь, деревянная, с резной ручкой. Над ней, тусклая вывеска: «Книжный дом „Пэгоп“. Работаем с 1987 года». Окна были заклеены афишами и постерами с изображениями книжных новинок. Изнутри лился тёплый, жёлтый свет, не такой, как в больнице или в участке, а мягкий, уютный, почти домашний. Минхо толкнул дверь, и над головой звякнул колокольчик. Внутри пахло... книгами. Не пылью, не старостью, а именно книгами, бумагой, типографской краской, переплётным клеем. К этому примешивался аромат старого дерева (полки здесь были не современные, металлические, а дубовые, тёмные, с резными краями), лёгкий запах кофе (где-то в углу, видимо, стояла кофемашина для сотрудников) и едва уловимая нотка ванили, может, от свечей, что горели на прилавке. Пространство было небольшим, но уютным. Высокие стеллажи уходили под потолок, забитые книгами так плотно, что казалось, они дышат. Корешки, старые и новые, яркие и потрёпанные, пестрели, как лоскутное одеяло. Между стеллажами, узкие проходы, в которых едва могли разминуться два человека. На полу, ковёр с вытертым узором. В углу, старое кожаное кресло, продавленное, но явно любимое. Над ним, торшер с абажуром, отбрасывающий тёплый, золотистый круг. За прилавком стояли двое продавцов. Мужчина лет пятидесяти, в клетчатой рубашке и очках на цепочке, и женщина помоложе, с пучком на затылке и острым, оценивающим взглядом. Оба одновременно подняли головы, когда колокольчик звякнул. Оба одновременно окинули Минхо взглядом, с головы до ног. Промокшая толстовка. Шапка, под которой не видно волос. Усталое лицо. Синяки под глазами. И свежая повязка на виске. Их взгляды сказали всё без слов: «Бродяга. Воровать будет. Или просто греться. Надо следить». Минхо поймал эти взгляды, и его губы дрогнули в кривой усмешке. Он стянул шапку, сунул её в карман и тихо, себе под нос, пробормотал: — Не бойтесь, я только книги нюхать. Продавцы переглянулись. Мужчина кашлянул и вернулся к своим бумагам. Женщина продолжала следить, молча, не мигая. Минхо, не обращая на неё внимания, углубился в лабиринт стеллажей. Здесь было хорошо. Тихо. Тепло. Пахло бумагой и временем. Гул улицы остался за дверью, и теперь слышно было только, как шуршат страницы где-то в соседнем проходе, как тикают старые часы на стене, как скрипят половицы под чьими-то шагами. Минхо выдохнул и позволил плечам чуть опуститься. «Здесь можно переждать. Согреться. Притвориться, что у меня всё в порядке. Что я, просто парень, который зашёл за книгой. Как все». Он брёл между полками, касаясь корешков кончиками пальцев. Детективы. Фантастика. Кулинария. История Кореи. Философия. Его пальцы скользили по названиям, но не останавливались. Он не собирался покупать. Просто смотрел. Просто дышал этим воздухом. А потом он замер. Поэзия. Целая секция, небольшая, но любовно собранная. Старые, зачитанные томики соседствовали с новыми, глянцевыми изданиями. Ким Соволь. Юн Дон Джу. Хан Ён Ун. Минхо взял с полки потрёпанный сборник, кажется, Ли Ён Ак, и открыл наугад. Страницы были жёлтыми, мягкими, как ткань. Пахло временем. «„Через эту ночь, через эту тьму, я иду, не зная куда...“ Знаю, приятель. Я тоже иду. И тоже не знаю». Он стоял, прислонившись плечом к стеллажу, и читал. Губы чуть шевелились, он всегда так делал, когда читал стихи, и не замечал этого. Строчки ложились на душу странным, неожиданным теплом. На секунду он забыл про дождь, про клуб, про долги. Просто стоял и читал. — Молодой человек. Голос прозвучал прямо над ухом, и Минхо вздрогнул. Рядом стояла та самая продавщица, с пучком и острым взглядом. Руки скрещены на груди. Лицо, сама вежливость, но в глазах сталь. — Вы собираетесь что-то купить? Минхо медленно закрыл книгу. — Думаю. — Уже полчаса думаете, — она кивнула на часы. — Это книжный, не читальный зал. Минхо посмотрел на неё, прямо, не мигая, с тем самым выражением, от которого клиенты в клубе нервно ёрзали. — Я тугодум, — сказал он ровно. — У меня справка есть. Показать? Продавщица прищурилась. Пауза затянулась. Потом она развернулась и ушла за прилавок, но взгляд её то и дело возвращался к Минхо. Он вздохнул, поставил сборник на место и уже собирался уходить, как взгляд упал на последний экземпляр на соседней полке. Не поэзия. Что-то другое. «Сумерки идолов» Ницше, потрёпанный томик в мягкой обложке, зажатый между толстыми томами по экономике. Минхо взял его просто так, полистать. И тут рядом раздался знакомый голос: — Простите, это последний экземпляр. Вы планируете покупать? Минхо поднял глаза. Сынмин. Тот самый «адвокат» из полицейского участка. Ким Сынмин. В дорогом тёмно-сером пальто, из-под которого виднелась белая рубашка с идеально выглаженным воротником. Никакого галстука, только тонкий серебряный зажим. Очки в тонкой оправе поблёскивали в свете торшера. В одной руке, зонт-трость, с которого стекала вода. В другой, стопка книг. Он смотрел на Минхо с тем же выражением, что и в участке, вежливым, внимательным, но словно он смотрит не на человека, а на интересный экспонат в музее. В ноздри сразу забился лавандовый запах альфы. Минхо узнал его мгновенно и внутри что-то щёлкнуло. Тот самый тип, который вызволил его из участка и даже не попросил «спасибо». Тот самый, который назвал его «интересным собеседником». Ну конечно. Где ещё встретить мафиози, как не в книжном? «Он. Опять он. Что ему нужно? Следит? Или это случайность? Хотя... какие, к чёрту, случайности с этими людьми?» Он чуть склонил голову набок и ухмыльнулся, той самой ухмылкой, которая предвещала пиздец. — Планирую. Очень даже планирую. Прямо стою и планирую. Всеми фибрами души. Сынмин чуть опустил взгляд на книгу в руках Минхо: — Вы её даже не открыли. — Я так читаю. Пальцами. Очень продвинутая техника. Вам не понять. Сынмин моргнул. Поправил очки, медленно, церемонно. — Ницше? — спросил он, прочитав обложку. — «Сумерки идолов»? — Ага, — Минхо пожал плечами. — Люблю лёгкое чтение перед сном. Помогает уснуть. Особенно глава про то, как философствуют молотом. — Молотом, — повторил Сынмин, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на интерес. — А вы знаете, что Ницше писал это произведение всего за неделю? В состоянии extreme вдохновения. — Неделю? — Минхо притворно зевнул. — Слабак. Я могу раздражать людей за пять секунд. — Охотно верю, — сказал Сынмин, и уголки его губ чуть дрогнули. — Значит, вы действительно интересуетесь философией? — Нет. Просто книга красивая. Обложка. Корешок. Пахнет хорошо. Я же сказал, я сюда нюхать пришёл. — И как? Пахнет? — Сносно. Но ваша туалетная вода перебивает. Сынмин чуть наклонил голову. Его глаза за очками блеснули, Минхо не мог понять, насмешка это или что-то ещё. — Предлагаю решить вопрос цивилизованно. Интеллектуальная дуэль. Минхо уставился на него: — Чего? — Загадки. Цитаты. Философский диспут. Вы и я. Победитель забирает книгу. — Дуэль? — Минхо фыркнул и скрестил руки на груди, прижимая книгу к себе. — Серьёзно? Вы ещё на шпагах предложите. — Могу и на шпагах, — не моргнув, ответил Сынмин. — Но предпочитаю слова. Меньше крови. И не нужно вызывать скорую. Минхо уставился на него. Потом перевёл взгляд на книгу. Потом , снова на Сынмина. — Нет. Хотел бы, но нет. — Почему? — Потому что вы, адвокат. Или мафиози. Или хрен знает кто. И у вас наверняка есть козырь в рукаве. — У меня нет рукавов, — спокойно сказал Сынмин. — Только пальто. А в пальто козырей не носят. Минхо закатил глаза так сильно, что чуть не увидел собственный мозг. Потом выдохнул. — Ладно. Одна загадка. Если я не отгадаю, книга ваша. Сынмин кивнул и задумался на секунду. Потом заговорил, тихо, размеренно, как профессор на лекции: — «Человек смотрит на портрет. Кто-то спрашивает его: „Кем вы приходитесь этому портрету?“ Человек отвечает: „Братьев и сестёр у меня нет, но отец этого человека, сын моего отца“. Кто изображён на портрете?» Минхо моргнул. Раз. Другой. Третий. Его ресницы затрепетали, та самая привычка, которую он не контролировал. Мозг заскрипел, как несмазанный механизм. Братьев нет. Отец этого человека, сын моего отца. Значит, отец этого человека, это я? Или мой брат? Но брата нет... — Сын, — сказал он наконец. — На портрете его сын. Сынмин чуть улыбнулся: — Верно. Ничья. — Погоди, ты сказал, одна загадка. — А вы ответили. Значит, загадка не сработала. Давайте вторую, полегче. Для равновесия. Или вы боитесь? Минхо прищурился: — Я ничего не боюсь. — Кроме высоты, — спокойно заметил Сынмин. Внутри у Минхо всё оборвалось. «Откуда? Откуда он знает про высоту? Я никому в клубе не говорил. Только... только в участке, кажется, обмолвился? Или нет? Он что, наводил справки? Следил? Или просто прочитал в моём лице? Кто он такой, чёрт возьми?» Но он не подал виду. Только челюсть сжалась чуть сильнее, а глаза стали ещё холоднее. — Вторая загадка, — сказал он сквозь зубы. — Давай. Сынмин, кажется, заметил его реакцию, но не прокомментировал. Просто продолжил: — «Что проходит через города, поля и леса, но никогда не движется?» Минхо выдохнул. Это было легче. — Дорога. — Верно. Ничья. Предлагаю компромисс. — Какой? — Книгу куплю я. Но подарю её вам. Минхо смотрел на него, и внутри что-то ворочалось, раздражение пополам с любопытством. Он не привык, чтобы ему дарили. Он вообще не привык, чтобы ему что-то давали просто так. Всегда, за что-то. Всегда, с условиями. «Что ему нужно? Зачем ему это? Просто так, не бывает. Особенно от мафиози. Особенно от альф. Особенно от тех, кто знает, что я боюсь высоты». Он опустил взгляд на книгу. Потом снова поднял его на Сынмина. И сказал честно: — У меня нет на неё денег. Я просто полистать. Доволен? Забирай свою книгу, адвокат. И протянул ему том. Сынмин взял. Посмотрел на обложку. Потом, на Минхо. И молча пошёл к кассе. Минхо думал, что он уйдёт. Но нет. Сынмин заплатил, Минхо видел, как продавщица пробила чек, как она улыбнулась Сынмину совсем иначе, чем Минхо, написал что то, и вернулся. Подошёл. Протянул книгу. — Вам нужнее. Минхо уставился на него как на инопланетянина. В прямом смысле. Рот приоткрылся, брови поползли вверх. — Зачем? Я же сказал, у меня нет денег. Я не смогу отдать. — Это подарок. — Я не просил. — Поэтому и дарю, — Сынмин поправил очки. — Если бы просили, это была бы взятка. А так, жест доброй воли. Минхо помотал головой: — Вы всегда такой? — Какой? — Невыносимый. Сынмин чуть улыбнулся, той самой улыбкой, от которой хотелось то ли ударить его, то ли... что-то ещё. — Стараюсь. Минхо не взял книгу. Просто стоял и смотрел на неё, как на гранату с выдернутой чекой. Тогда Сынмин аккуратно положил её на соседнюю полку, между томиком Бодлера и сборником эссе. — Я оставлю здесь. Захотите, заберёте. Нет, кто-нибудь другой найдёт. Книги не должны лежать без читателя. И ушёл. Просто развернулся и вышел, звякнул колокольчик, хлопнула дверь, и всё стихло. Минхо остался один в проходе. Смотрел на книгу. Она лежала на полке, маленькая, в мягкой обложке, с золотыми буквами на корешке. Он сверлил её взглядом. Потом развернулся и пошёл к выходу. Прошёл три шага. Остановился. Развернулся. Вернулся. Схватил книгу и сунул в карман толстовки. — Вот же настырный альфа, — пробормотал он себе под нос. — Что ему от меня надо? Сначала участок, теперь тут... Продавщица проводила его взглядом, но ничего не сказала. Минхо толкнул дверь и вышел под дождь. Весь вечер в клубе книга пролежала в его шкафчике. Минхо не открывал её, просто иногда, проходя мимо раздевалки, бросал взгляд на дверцу. Она была там. Ждала. А ночью, уже дома, он сидел на диване в одной футболке, с мокрыми после холодного душа волосами, и вертел книгу в руках. Открыл. На форзаце, ровным, почти каллиграфическим почерком, было написано: «Если захотите обсудить прочитанное, мой номер на последней странице. К. С.» И номер телефона. Минхо фыркнул: — Самоуверенный... И захлопнул книгу. Но записку не выбросил. Просто оставил внутри. И книгу положил на тумбу, а не в мусорку. Маленькая победа. Или маленькое поражение, это с какой стороны посмотреть. *** На следующей смене он стоял у бара и пересказывал историю Чонхо. Тот, как всегда, протирал стаканы, полотенце скользило по стеклу с тихим скрипом. — Один придурок купил мне книгу. Просто так. За то, что я с ним поспорил. Чонхо приподнял бровь: — И что за книга? — Философия какая-то. Ницше. — Ницше? — Чонхо присвистнул. — Он что, за тобой ухаживает? — Что? — Минхо чуть не подавился водой. — Нет! С чего ты взял? — Купил книгу. Подарил. Спорил с тобой ради спора. Это классическое ухаживание за такими, как ты. — За такими, как я? — За колючими, — Чонхо пожал плечами. — Нормальных людей на свидания зовут, а колючим дарят Ницше. Минхо закатил глаза и поставил стакан на стойку с громким стуком. — Он меня бесит. Это другое. — Ага, — Чонхо усмехнулся в усы. — Конечно. «Бесит». Расскажи это своей повязке. И тому блондину с визиткой. И тому, с енотами. У тебя, Минхо, целая коллекция мафиози, которые тебя «бесят». Минхо хотел возразить, но осёкся. Потому что, если честно, возразить было нечего. Он взял поднос и пошёл в зал, бормоча под нос: — Ницше. Он подарил мне Ницше. Зачем мне Ницше? У меня даже лапши нормальной нет... И всё-таки, где-то глубоко внутри, под слоями сарказма, апатии и усталости, было приятно. Совсем чуть-чуть. Так, что он сам этого почти не заметил. Но Чонхо заметил. Чонхо вообще замечал всё. **** Центр Сеула в три часа дня, это людской водоворот. Толпы текли по тротуарам, обтекая друг друга, как река обтекает камни. Кто-то спешил с портфелем, кто-то, с бумажным стаканчиком кофе, кто-то висел на телефоне, лавируя между прохожих. Светофоры мигали, такси сигналили, автобусы с шипением выпускали воздух из пневматических дверей. Воздух был пропитан запахом бензина, жареного тофу из уличного лотка и влажного асфальта, утром прошёл дождь, и город до сих пор не просох. Минхо шёл сквозь эту толпу, как нож сквозь масло. Не потому что он был быстрым, нет, он двигался медленно, даже лениво. Но что-то в его походке, в том, как он держал плечи, заставляло людей самих расступаться. Чёрная толстовка с капюшоном, сегодня свежая, не мятая, он всё же успел постирать. Чёрные джинсы, протёртые на коленях, но чистые. Ботинки на шнуровке. Шапка низко надвинута на лоб, скрывая повязку на виске. В кармане мелочь. В голове пустота. Он шёл за сигаретами. Единственная радость, которую он мог себе позволить. Единственный ритуал, который держал его на плаву. В клубе курить можно было только в специальной комнате, а ему хотелось своих, тех самых, ментоловых, которые он покупал в одном и том же ларьке у старика с прокуренными усами. Светофор загорелся зелёным. Минхо шагнул на проезжую часть, даже не посмотрев по сторонам. Он вообще редко смотрел по сторонам в последнее время. Какая разница? Если собьют, может, хоть долг спишут. Визг тормозов разрезал воздух, как скальпель. Резкий, противный, на самой высокой ноте, такой звук, от которого у нормальных людей сердце уходит в пятки, а тело покрывается холодным потом. Чёрный «Мерседес» замер в каких-то жалких сантиметрах от Минхо. Бампер почти касался его коленей. Запахло горелой резиной. Минхо даже не дёрнулся. Просто остановился. Медленно, лениво повернул голову и посмотрел на машину. На блестящий капот. На тонированные стёкла. На своё отражение в них, высокий, бледный, с непроницаемым лицом. «Ну вот. Опять. Коту я уже проиграл. Теперь, машина. Может, в следующий раз это будет метеорит? Или рояль с неба? Я был бы не против рояля. Хоть какое-то разнообразие». Дверца «Мерседеса» распахнулась, и из машины буквально вылетел водитель. Минхо не хотел на него смотреть и портить настроение, но краем глаза все равно заметил. Он высокий, статный, в идеально сидящем сером пальто, из-под которого виднелся тёмный свитер с высоким горлом. Светлые, почти пепельные волосы уложены назад, но одна прядь выбилась и упала на лоб. Лицо, холёное, красивое, с точеными скулами и полными губами, искажено гневом. — Ты совсем ослеп?! — голос звенел от ярости. — Я тебя чуть не сбил! Ты вообще смотришь, куда идёшь?! Пешеходный переход, не твоя личная гостиная! Минхо не обернулся. Даже головы не повернул. — Ты чуть не сбил. А я чуть не умер. Но оба мы, блять, живы. Так что иди нахуй. И только после этого он повернулся. И замер. Мир вокруг перестал существовать. Толпа, машины, светофоры, крики чаек над Ханганом, всё исчезло. Осталось только это лицо. Эти глаза. Этот голос. Хёнджин. «Нет. Нет-нет-нет. Только не сегодня. Только не сейчас. Я не готов. Я не хочу. Я...» Хёнджин, видимо, тоже узнал его. Его гнев испарился мгновенно, словно его и не было. Лицо, только что искажённое яростью, смягчилось, растеряло все краски. Губы дрогнули. Глаза, тёмные, блестящие, расширились. Он смотрел на Минхо так, словно увидел призрака. — Минхо... — выдохнул он. Не сказал, выдохнул. Тихо, почти неслышно, одним движением губ. Минхо смотрел на него. Прямо. Без страха. Без радости. Без ничего. Его лицо превратилось в маску, ту самую, из клуба. Вежливую. Пустую. Ледяную. — Обознались, — сказал он ровным, безжизненным голосом. Таким голосом говорят «проходите, не задерживайтесь». Таким голосом отшивают назойливых клиентов. Таким голосом закрывают двери. Он развернулся и пошёл. Не побежал, именно пошёл. Ровным, размеренным шагом. Спина прямая. Плечи расправлены. Ни один мускул не дрогнул. Только рука в кармане сжалась в кулак, так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладонь почти до крови. — Минхо! — крик Хёнджина разнёсся над перекрёстком. — Я пытался тебя найти! Я вернулся! Минхо! Он не обернулся. Даже не замедлил шаг. Просто шёл, вперёд, сквозь толпу, сквозь гул машин, сквозь собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Он свернул за угол, и только там, в тишине переулка, позволил себе остановиться. Прислонился спиной к холодной кирпичной стене. Закрыл глаза. Дыхание сбилось, он этого даже не заметил. «Хёнджин. Снова. Спустя столько лет. На том же перекрёстке, где мы когда-то... Нет. Не смей. Не смей вспоминать». Он закурил дрожащими пальцами. Затянулся. Выдохнул дым в серое небо. Посмотрел на свою ладонь, на ней остались красные полумесяцы от ногтей. Мост через Ханган встретил его ветром. Холодным, пронизывающим, пахнущим рекой и водорослями. Он дул с такой силой, что слёзы наворачивались на глаза или это не от ветра, но Минхо убеждал себя, что от ветра. Вода внизу была серой, мутной, покрытой мелкой рябью. По мосту с грохотом проносились машины. Где-то вдалеке блестели огни вечернего Сеула. Минхо стоял, облокотившись на перила, и курил. Смотрел на воду. Думал. «Блять». Это была единственная связная мысль, которая крутилась в голове. Всё остальное, обрывки, осколки, фрагменты. Школа. Смех Хёнджина. Его дурацкая привычка закидывать ногу на ногу. Их разговоры до утра. Планы на будущее. «Я тебя никогда не брошу, Минхо-я». Пустота после его исчезновения. И снова, его лицо. Только что. На перекрёстке. Испуганное. Виновное. Живое. «Я наверное очень сексуальный, раз жизнь меня ебет с таким упорством и регулярностью. Серьёзно. Ни дня без приключений. Коты. Книги. Мафиози. А теперь — ещё и Хёнджин. Какого хрена, а? За что? Я просто хотел сигарет». Он затянулся и выдохнул дым в ветер. «Вернулся он. Пытался найти. Десять лет. Десять лет ни слуху, ни духу и вот он, на перекрёстке. Случайно? Не случайно? Какая разница. Он не имеет права. Не имеет права возвращаться. Не имеет права говорить мне «Минхо...» таким голосом. Таким, блять, голосом». Он швырнул окурок в воду. Тот мелькнул искрой и исчез в серой ряби. Проводил его взглядом. Потом отлепился от перил, сунул руки в карманы и пошёл дальше. Впереди, клуб. Смена. Чужие лица. Привычный ад. Единственное место, где он знал, что делать. Единственное место, где всё было просто: сцена, пилон, улыбка, деньги. «Ладно. Хватит. Хватит думать о нём. Он прошлое. А у меня есть настоящее. Долги. Клуб. Лапша. И, кажется, целая коллекция мафиози, которая с каждым днём только растёт. Может, мне начать брать с них членские взносы?» Он усмехнулся, горько, криво. И пошёл дальше, не оглядываясь. Только ветер с Хангана всё ещё холодил лицо, и где-то глубоко внутри, под слоями брони, ныла старая рана. Которую он не даст открыть снова. Ни за что. Никому. Особенно, Хёнджину. *** Вечер в «Эклипсе» начался как обычно, с гула голосов, звона бокалов и тяжёлых басов, от которых вибрировал пол. Фиолетовый свет софитов разрезал сигаретный дым, рисуя на лицах гостей причудливые тени. Воздух был густым, пряным, пропитанным чужими феромонами, дорогим алкоголем и той особой, едва уловимой ноткой похоти, что висела над залом, как невидимая дымка. Минхо работал. Униформа, чёрная футболка, чёрные брюки, фартук на бёдрах, сидела как влитая. Повязка на виске уже не бросалась в глаза, но он всё равно поправлял волосы, прикрывая её. Планшет в руке, дежурная улыбка на лице. Он лавировал между столиками, принимал заказы, разносил напитки, игнорировал сальные шуточки постоянников. Обычная ночь. Обычная смена. Обычный ад. А потом он увидел их. Вип-ложа, та самая, где обычно сидел Феликс. Сегодня блондин был не один. Рядом с ним, на бархатном диване тёмно-бордового цвета, сидел Хёнджин. Тот самый Хёнджин. С которым он столкнулся на перекрёстке. С которым не хотел видеться никогда больше. «Нет. Нет-нет-нет. Только не это. Только не в мою смену. Только не здесь. Господи, за что? Я просто хотел отработать и свалить». Но ноги уже несли его к столику. Профессиональная привычка. Клиент ждёт, официант идёт. Этому не учат, это вбивают на уровне рефлексов. Минхо подошёл, выпрямил спину, нацепил дежурную улыбку, ровно ту, что требовалась по протоколу. Ни теплее, ни холоднее. Маска. Феликс, как всегда, сиял. Его персиковый запах витал над столом. Белая рубашка, пиджак небрежно наброшен на плечи, бокал с чем-то янтарным в пальцах. Увидев Минхо, он расплылся в своей фирменной ухмылке: — Минхо-сси! Рад видеть. Позвольте представить моего... коллегу. Это Хёнджин. Хван Хёнджин. Минхо перевёл взгляд. Хёнджин сидел, как только Минхо подошел у него округлились глаза от удивления, видимо не ожидал его здесь увидеть, что радовало, но потом он опустив глаза в стол. Одет с иголочки, чёрная водолазка, серебряная цепочка на шее, идеально уложенные волосы. В его запахе орхидеи, который Минхо заставлял вспоминать, то что он не хотел и почти забыл, почувствовались нотки волнения. А плечи напряжены, пальцы нервно крутят край салфетки. Он не поднял глаз. Не сказал ни слова. Просто смотрел в столешницу так, словно там были высечены ответы на все вопросы вселенной. «Смотрит в стол. Боится. Правильно. Пусть боится. Пусть знает, что я не забыл. Что я ничего не забыл». Минхо выдержал паузу. Ровно две секунды, достаточных, чтобы напряжение в ложе стало почти осязаемым. Феликс переводил взгляд с одного на другого, и его улыбка медленно гасла. — Что будете заказывать? — голос Минхо прозвучал ровно, профессионально, без единой эмоции. Как у робота. Как у похоронного агента. Хёнджин наконец поднял глаза. В них плескалось что-то, боль? Вина? Сожаление? Минхо не хотел разбираться. — Минхо, я... — начал он, и голос дрогнул. — Я спросил, что будете заказывать, — отрезал Минхо. Слова упали как гильотина. Чётко. Холодно. Без права на продолжение. Тишина. Тяжёлая. Звенящая. Такая, что, казалось, даже музыка притихла. Феликс, явно что-то заподозрив, быстро продиктовал заказ, виски, закуски, воду. Минхо записал, кивнул и ушёл. Шагая к бару, он чувствовал, как взгляд Хёнджина жжёт спину. Между лопаток. Там, где футболка прилипла к коже. Барная стойка встретила его привычным синим неоном. Чонхо, как всегда, протирал стаканы. Минхо положил планшет на стойку и выдохнул, длинно, тяжело, словно сбрасывал с плеч невидимый груз. — Заказ для вип-ложи. И ещё... — он помедлил. — Налей мне чего-нибудь. Покрепче. Без стопки я сегодня не выживу. Чонхо приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто взял с полки бутылку, тёмное стекло, золотая этикетка, явно не из дешёвых, и плеснул в стакан на два пальца. Минхо взял, даже не посмотрев на цвет. Залпом опрокинул в себя. Виски обжёг горло и провалился в желудок тёплой волной. — Ещё? — спросил Чонхо. — Потом, — Минхо кивнул на поднос с напитками. — Сначала это. И снова пошёл в вип-ложу. Он расставил бокалы на столике, аккуратно, без единого звяканья. Феликс поблагодарил. Минхо уже развернулся, чтобы уйти, но Хёнджин вдруг подался вперёд и схватил его за руку. Пальцы сомкнулись на запястье, тёплые, чуть дрожащие. — Минхо, дай мне шанс объяснить, — заговорил он быстро, сбивчиво. — Я знаю, ты обижен. Я знаю, что виноват. Но я пытался тебя найти. Я... Минхо выдернул руку, как от огня. Резко. Грубо. Так, что Хёнджин отдёрнулся. На его лице мелькнула боль, но Минхо уже натягивал улыбку, ту самую, фальшивую, насквозь прозрачную, как дешёвый пластик. — Что вы, — пропел он сладким, ядовитым голосом. — На дураков и больных не обижаются. А вы, судя по всему, и то, и другое. Приятного вечера. Развернулся и ушёл. За спиной повисла тишина, он чувствовал её кожей. Знал, что Хёнджин смотрит. Знал, что Феликс переводит ошарашенный взгляд с одного на другого. Плевать. Пусть смотрят. Весь оставшийся вечер Минхо ловил на себе взгляд Хёнджина. Тот не сверлил, не давил, просто следил. Тихо, издалека, с каким-то щемящим выражением в глазах. Минхо ёжился. Физически. Плечи сами собой напрягались, по спине бежали мурашки. Он ненавидел это чувство. Ненавидел, что Хёнджин всё ещё имеет над ним какую-то власть, пусть даже это власть воспоминаний. «Хватит. Хватит на меня смотреть. Отвернись. Уйди. Исчезни, как пять лет назад. Тогда у тебя это отлично получилось». Но Хёнджин не уходил. Где-то в середине смены Минхо проходил через зал, поправляя фартук, и вдруг услышал крик. Вернее сдавленный, испуганный всхлип. Он обернулся. У одного из дальних столиков, где сидела компания подвыпивших альф, творилось неладное. Один из них, здоровый, краснолицый, в расстёгнутом пиджаке, схватил за запястье молодого омегу-официанта. Тот был новеньким, Минхо видел его пару раз в раздевалке. Совсем зелёный, бледный, с дрожащими губами. Он пытался вырваться, но альфа держал крепко, притягивая его к себе, и что-то бормотал, грязное, сальное, от чего омега бледнел ещё больше. Охраны поблизости не было. Минхо не думал. Ни секунды. Просто оказался рядом, быстрее, чем сам успел заметить. Его рука перехватила запястье альфы, и хватка у Минхо была стальная, несмотря на худые пальцы. — Руку убрал, — сказал он тихо, почти ласково. — Быстро. А то оторву и положу тебе в карман. Будешь всем рассказывать, что это твоя. Альфа уставился на него мутными, пьяными глазами. Не ожидал. Не понял. Попытался дёрнуться: — Ты кто такой, чтоб... — Я твой личный ангел-хранитель, — Минхо улыбнулся ледяной улыбкой и чуть сжал пальцы. Альфа поморщился от боли. — Только крыльев у меня нет, а характер, дрянь. Так что не стоит разговаривать со мной так, как будто у тебя скидка в травматологии. Альфа зарычал, попытался встать и тут Минхо заметил краем глаза движение. У вип-ложи, где сидели Феликс и Хёнджин, оба подались вперёд. Феликс уже начал подниматься. Хёнджин напрягся, готовый броситься на помощь. Минхо метнул в них взгляд, короткий, яростный, как удар хлыста. Без слов. Без жестов. Только глаза, в которых читалось: «Не смейте. Даже не думайте. Это моё». И они замерли. Оба. Феликс застыл на полусогнутых. Хёнджин опустился обратно на диван. Минхо отвернулся и снова сосредоточился на альфе. Тот уже осознал, что дело пахнет жареным, но продолжал хорохориться: — Да я тебя... — Что? — Минхо склонил голову набок. — Вызовешь охрану? Я хуже любой охраны. Пригласишь на свидание? У меня очередь. Ударишь? — он чуть наклонился ближе, и его голос стал совсем тихим, интимным, страшным. — Попробуй. Очень тебя прошу. Попробуй. У меня сегодня дерьмовый день, и ты станешь его прекрасным завершением. Я тебе такую сказку устрою, братья Гримм обзавидуются. Альфа сглотнул. Его друзья молчали, отводя глаза. Минхо выдержал паузу и отпустил его руку, почти брезгливо. — Видимо, правду говорят, что человеческая глупость больше, чем вселенная, — бросил он через плечо. — Но даже у вселенной есть границы. У твоей глупости, я смотрю, их нет. Исчезни с глаз. Быстро. Альфа что-то пробормотал, не то извинения, не то ругательство, и рухнул обратно на диван. Новенький официант смотрел на Минхо глазами, полными слёз и священного трепета. Минхо мельком глянул на него: — Иди в подсобку. Умойся. И скажи администратору, чтобы поставил тебя в другой сектор. Этот дерьмовый. Официант кивнул и убежал, чуть не споткнувшись. Минхо вздохнул, поправил фартук и пошёл к бару. Чонхо уже ждал его. Молча налил ещё виски. Минхо выпил залпом, не поморщившись. — Тяжёлая ночь? — тихо спросил бармен. — Тяжёлая жизнь, — Минхо поставил стакан на стойку. — Ночь тут ни при чём. Рядом возник Мингю, тот самый омега, с которым у Минхо были нормальные отношения. Он был бледен и взволнован. — Хён, ты как? — Объективно — всё норм, — Минхо пожал плечами. — Субъективно — я не вывожу. Но это мелочи. Мингю покосился в сторону вип-ложи и понизил голос: — Может, вызвать охрану? Те двое альф... они так на тебя смотрят. Весь вечер. Минхо даже не обернулся. Ему не нужно было спрашивать, о ком речь. — Не надо. Сами уйдут. — Ты уверен? Тот, что повыше, новенький... он вообще глаз не сводит. Жудкий... — Я знаю, — отрезал Минхо. — Справлюсь. Мингю помялся, но спорить не стал — просто кивнул и отошёл. Позже, в раздевалке, когда смена подходила к концу, Чжи Хон не упустил возможности. Он стоял у зеркала, поправляя макияж, и его голос сочился ядом: — Слышал, у тебя сегодня поклонники в вип-ложе. Сразу двое. И оба — красавчики. И оба — мафиози. Минхо, ты что, коллекционируешь опасных альф? Или это они тебя коллекционируют? Минхо резко развернулся. Его глаза сверкнули. — Ещё слово и твой пилон будет в гипсе. Понял? Улыбка. Ледяная. Обещающая. Чжи Хон осёкся и замолчал, уткнувшись в зеркало. Позже, когда все почти разошлись, Ипсан, натягивая куртку, невинно спросил: — Минхо, а что за новенький красавчик-альфа весь вечер на тебя пялился? Тот, что с пепельными волосами? Вы знакомы? Минхо даже не обернулся. — Не твоё дело. Завидуешь, подойди сам. Может, даст автограф. — Я просто спросил... — А я просто ответил. Всё. Конец диалога. Занавес. Ипсан фыркнул и вышел. Минхо остался один. Прислонился к шкафчику. Закрыл глаза. Выдохнул. Тишина давила на уши. «Держись. Просто держись. Ещё немного и домой. Лапша. Тишина. Никаких альф. Никаких взглядов» Ночь. Служебный выход. Фонарь над дверью мигал, бросая на асфальт дрожащий жёлтый свет. Минхо стоял, привалившись плечом к стене, и курил. Дым поднимался в сырой воздух и таял, как призрак. В голове было пусто и звонко, как в барабане. Дверь открылась. Минхо не обернулся, по шагам узнал. Феликс. Один. Без Хёнджина. — Минхо-сси. Минхо затянулся и выдохнул дым в сторону. — Что, опять будешь спрашивать, есть ли у меня покровитель? Или предложишь визитку? — Вы знакомы, да? — тихо спросил Феликс. — С Хёнджином. Минхо молчал. Смотрел на огонёк сигареты. Красный уголёк тлел, пожирая бумагу. — Не твоё дело, мафиози. — Он хороший парень. Правда. Я не знаю, что между вами, но он... он так волновался после той встречи на перекрёстке. Он места себе не находит. Минхо ничего не ответил. Просто курил. Феликс помолчал, потом отступил на шаг. — Я не буду лезть. Просто... имей в виду. Он хороший. Правда. И ушёл. Минхо докурил, бросил окурок в лужу и посмотрел в небо. Серое. Низкое. Равнодушное. Где-то в груди саднило, старая рана, которую он не давал зажить. Которую не хотел бередить. Которая всё равно ныла. Дома он не стал зажигать свет. Просто сел на пол, привалившись спиной к дивану, и уставился в потолок. Трещина была на месте. Всё та же. Змея, ведущая в никуда. «Stray Kids, да? Конечно. Куда же ещё ты мог вступить, Хёнджин? Ты всегда хотел быть частью чего-то большого. Всегда хотел, чтобы тебя боялись и уважали. А теперь ты — один из них». Он закрыл глаза и задышал медленно, размеренно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердце колотилось где-то в горле. «Ты не имеешь права возвращаться. Не имеешь права смотреть на меня так. Не имеешь права хватать меня за руку. Ты всё испортил. И я не прощу. Не сейчас. Не завтра. Никогда». Тишина в квартире была оглушительной. Только холодильник дребезжал. Только вода капала из крана. Только он сам сидел на полу, один, как всегда. И запах клубники, приглушённый, задавленный, почти мёртвый, был единственным напоминанием о том, что он ещё жив. Пока жив. Несмотря ни на что.