Мой внутренний мир (вход только с огнетушителем) или Секретный рецепт утреннего пробуждение: содержит 90 % кофеина и 10 % отчаяния

Ночь накрыла Сеул плотным неоновым покрывалом. Улицы гудели отголосками дневного шума. Район не из престижных: облупившаяся штукатурка на старых пятиэтажках, паутина проводов, нависшая над головой, словно затянувшаяся на горле удавка, и вездесущий свет неона. Он не зовет, не манит, он бьет по глазам, насильно вторгаясь в сетчатку кислотно-зелеными и ядовито-розовыми всполохами. Вот в этом месиве вывесок и гудящих трансформаторных будок горит знакомым оранжево-зеленым прямоугольником эмблема «7-Eleven». Стеклянные двери разъезжаются с тихим, шипящим вздохом, впуская в стерильное нутро магазина глоток влажного ночного воздуха. Ли Минхо движется не как человек, а как ходячее недоразумение. Автомат, в котором батарейка держится на честном слове и чистом отчаянии. Плечи опущены ровно настолько, чтобы удерживать вес невидимой бетонной плиты, которая давит на них с самого утра. Черные волосы, отросшие и давно не видевшие нормальной укладки, падают на глаза неряшливыми прядями. Он не поправляет их, просто смотрит сквозь эту завесу, глядя на мир с тихой, тлеющей неприязнью. Одет он так, словно одежда была выбрана в полной темноте и исключительно по принципу «чтобы чистое и не воняло»: бесформенная черная толстовка с растянутыми манжетами, скрывающими костяшки пальцев, и свободные серые треники, контрастирующие с массивными, явно тяжелыми ботинками на шнуровке. Магазин встречает его ослепительно-белым светом люминесцентных ламп. Этот свет не обволакивает и не греет, он препарирует. Он выбеливает и без того бледную, фарфоровую кожу Минхо, делая резкие, кошачьи черты лица еще острее, еще опаснее. Под глазами залегли глубокие, почти черные тени, похожие на синяки. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь тихим гулом холодильных витрин и едва слышным шелестом кондиционера, гонявшего по кругу затхлый воздух. Он пропитан синтетическим ароматизатором «морской бриз», за которым прячется запах разогретого пластика и сладковатой газировки. Где-то в глубине жужжит старенький холодильник с кимпабами, и этот звук накладывается на постоянный, сводящий скулы писк кассового аппарата. Казалось, жизнь решила устроить Минхо очередной спектакль из унижений, кульминацией которого должна была стать вылазка за дешевой лапшой. Вся эта изматывающая работа, бесконечные счета, постоянное ощущение, что ты тонешь, все это отходило на второй план перед призрачной надеждой на горячий, хоть и ненатуральный, бульон и упругую лапшу. Лишь бы найти ту, что по акции. Лишь бы этот маленький дешевый кусочек радости. Минхо плетется к полкам с лапшой быстрого приготовления, шаркая подошвами по блестящему, чуть скользкому кафельному полу. Его походка лишена грации, это тяжелая, немного шаркающая поступь смертельно уставшего человека. Каждый шаг дается с трудом, словно он бредет по колено в воде. Полки ломятся от ярких упаковок, обещающих райское наслаждение за каких-то три минуты. Кимчи-чиге, ттокпокки, чачжанмён, жгучий бульдак, разноцветные пакеты сливаются в одно кислотное пятно. Он идет к заветному месту, где обычно лежат красные упаковки Ottogi Джин Рамен, выделяющиеся своей простотой. Это не просто еда, это якорь. Единственная маленькая награда за еще один никчемный, выпотрошенный день. Но полка пуста. Сначала он не верит. Хмурится, и его брови, словно нарисованные тонкой кистью, сходятся на переносице, образуя скорбную складку. Он наклоняется, и пряди волос еще сильнее закрывают лицо, делая его похожим на рассерженное привидение. Пальцы, длинные и нервные, скользят по пустым металлическим направляющим, отодвигая в сторону соседние пачки с неаппетитными креветочными вкусами. Ничего. Где-то в груди зарождается глухое, темное раздражение. Оно не взрывается фейерверком, оно растекается холодной, липкой жижей по венам. Минхо опускается на корточки. Резко. Так, что негромко хрустит колено, и этот звук эхом разносится по пустому проходу. Толстовка задирается на спине, оголяя полоску бледной кожи. Он наклоняется почти к самому полу, упираясь ладонями в холодную плитку, и заглядывает в самую глубину нижней полки, в эту черную, пыльную бездну, куда обычно закатываются затерявшиеся товары. Его острые, раскосые глаза шарят в темноте, выискивая знакомый красный цвет. В этот момент он сам напоминает загнанного в угол уличного кота, который ищет объедки. Пусто. Пыль и чья-то старая, засохшая наклейка. Из горла вырывается тяжелый, шумный выдох. Не вздох разочарования, а шипение пара из перегретого котла. Он выпрямляется, но не встает, а так и сидит секунду на корточках, уткнувшись лбом в холодный край полки. Металл приятно холодит разгоряченную кожу. Он поднимает руки и с силой трёт лицо ладонями, размазывая остатки макияжа и усталость по щекам, словно пытается стереть с себя этот дурацкий день, эту жизнь, это всё. Внутри разлилось ощущение опустошенности. Дело было не просто в отсутствии лапши. Это было очередное подтверждение его бессилия, его никчемности. Он не мог позволить себе даже такую мелочь. А значит, оставался только какой-то совершенно безвкусный заменитель или вообще голод. Мысль о том, что до другого комбини нужно тащиться еще пятнадцать минут пешком, а в желудке уже который час воет голодный волк, заставляет его почти заскулить от бессилия. Почти. Вместо этого он резко, пружинисто встает, сунув руки в карманы толстовки так глубоко, что ткань натягивается. К чёрту. Его челюсти сжаты так, что на скулах играют желваки. Минхо направляется к кассе, и его тень скользит по витринам с напитками, искажаясь в стеклянных банках с банановым молоком. За кассой, в самом центре этого царства дешевого глянца, восседает малолетний божок. Парню лет семнадцать, не больше. Типичный бета, ничем не примечательное лицо, на котором застыло выражение абсолютного, космического пофигизма. Он развалился на стуле, уронив подбородок на руку, а в другой держит телефон, поглощенный какой-то игрой. Его челюсть работает с ритмичностью метронома, перемалывая жвачку с оглушительно-вульгарным чавканьем. Из наушников в ушах доносится едва слышное шипение хай-хэтов. Минхо подходит к кассе вплотную, и его тень падает на стойку с батончиками «Choco Pie». Он не кашляет, не привлекает внимание вежливым «Извините». Он просто стоит и смотрит. Его взгляд, обрамленный трепещущими, как крылья бабочки, ресницами, пронзителен и не предвещает ничего хорошего. Парень чувствует это давление, этот дискомфорт, и нехотя, как величайшее одолжение, поднимает глаза. — Слушаю, — буркает он, даже не вынув наушник. — Ottogi Джин Рамен, — голос Минхо звучит глухо, словно из склепа. Никаких приветствий, никаких «будьте добры». — Тот, что по скидке. На полке нет. Есть еще где-нибудь? Парень издает звук, полный вселенской скорби, словно его заставили сворачивать горы, а не оторваться от телефона на три секунды. Он окидывает Минхо взглядом, каким смотрят на докучливую муху. В его глазах, затянутых пеленой пубертатного снобизма, читается весь социальный статус посетителя: мятая одежда, уставший вид, ищет самую дешевую лапшу. Он даже не пытается скрыть презрение. — Если нет на полке, значит, закончилась, — произносит он, растягивая слова, и его губы искривляются в издевательской, ленивой ухмылке. — Не очевидно, что ли? Он уже собирается снова уткнуться в телефон, считая разговор оконченным, но Минхо не двигается. Его поза не меняется, только глаза становятся чуть уже, собирая в уголках опасный, темный блеск. Воздух вокруг него, кажется, начинает потрескивать от статического напряжения. — А на складе? — голос Минхо режет тишину, словно тупой нож. В нем звенит едва контролируемая сталь. — Может, глянешь? Мне очень нужна именно эта. И тут парень делает роковую ошибку. Он снова поднимает взгляд, но на этот раз в нем пылает открытое, ничем не прикрытое раздражение с примесью гадливости. Этот мальчишка, который ничего тяжелее коробки с чипсами в жизни не поднимал, смотрит на Минхо, прошедшего, кажется, все круги ада, и решает добить. Он вздыхает. Громко. Театрально. Закатив глаза к потолку так, словно призывает высшие силы в свидетели его немыслимых страданий. — Слушай, ну там другой лапши дофига! Глаза разуй, — он небрежно тычет большим пальцем куда-то за спину покупателя. — Или че, денег не хватает на нормальную? Ну ты это… заработай сначала, а потом приходи, — он делает паузу, и его губы, перемалывающие жвачку, складываются в грязную ухмылку. Он тихо, но так, чтобы Минхо услышал, добавляет последний, уничтожающий мазок: — …Старпёр. Последнее слово было произнесено шепотом, но в стерильной тишине магазина оно прозвучало как выстрел. Слово повисает в стерильном воздухе, как облачко ядовитого газа. Жужжание холодильников становится оглушительным. Минхо застывает. Только его ресницы начинают порхать быстрее, быстрее, словно в ускоренной съемке, верный признак того, что внутри него сейчас происходит какая-то титаническая, разрушительная работа. Его лицо остается бесстрастным, как фарфоровая маска, но в глубине кошачьих глаз загорается не огонь, а сама преисподняя. Хватка пальцев, спрятанных в кармане толстовки, становится стальной. Вся усталость, вся апатия, все пораженческие настроения этого дня вдруг спрессовываются в одну-единственную, ослепительно яркую точку. В желание придушить этого маленького, наглого крысеныша прямо здесь, на фоне витрины с ореховыми батончиками. Медленно и поучительно. Минхо услышал. Он почувствовал, как кровь забурлила в жилах. «Старпер»? Этот щенок, который, кажется, еще пешком под стол ходил, когда Минхо уже боролся за выживание? В этот момент Минхо был готов отбросить всю свою усталость, всю свою подавленность и просто задушить наглеца, чтобы неповадно было оскорблять старших. Минхо стоит у кассы, и его поза, это сжатая пружина. Руки глубоко в карманах растянутой толстовки, плечи напряжены. Он не успевает закончить фразу, застрявшую на языке острым осколком: — Слышь, малец… — как ночную тишину вспарывает противный электронный писк. Автоматические двери разъезжаются, впуская в стерильное нутро магазина волну влажного, душного воздуха и… его. Альфу. Это не походка. Это выход на сцену. Статный, высокий, одетый в идеально сидящее пальто, которое ночью в этом районе смотрелось так же нелепо, как смокинг на помойке. Альфа заходит, словно король, ступивший на завоеванные земли, и его взгляд, самодовольный и липкий, мгновенно приклеивается к Минхо. Минхо знает этот взгляд. Взгляд, который не спрашивает, а утверждает. Взгляд, который раздевает, оценивает и обламывает. За годы работы в клубе он научился распознавать их с порога, этих самцов с лощеными лицами и пустыми глазами, считающих, что весь мир, это шведский стол с омегами на десерт. Минхо презирал их с той холодной, почти профессиональной ненавистью, с какой мусорщик ненавидит особо вонючий пакет. Альфа тем временем, не чувствуя исходящей от Минхо опасности, подплывает к кассе. Он облокачивается на стойку так, словно это барная стойка в VIP-лаунже, и наклоняется к Минхо. От него разит дорогим парфюмом и той специфической, тошнотворно-сладкой вонью альфьего возбуждения, которую Минхо чует даже из далека. — Привет, сладкий, — его голос обволакивает, как патока, густой и приторный. Челюсть парня-кассира на мгновение замирает, так противно это звучит. Альфа улыбается, демонстрируя зубы, и его взгляд откровенно шарит по фигуре Минхо. — Такая конфетка и одна? Ночью? В моем районе? Это преступление, которое я обязан расследовать... своим языком. Минхо даже не поворачивает головы. Его профиль, резкий, с высокой переносицей и сжатыми в тонкую линию губами, остается неподвижным. — Не интересно, — бросает он сухо, и слово падает, словно кусок льда в стакан. Он поворачивается обратно к кассиру, намереваясь закончить разговор о своей чертовой лапше, но альфа не отстает. Краем уха Минхо слышит, как двери снова разъезжаются, еще один посетитель. Плевать. Ему и одного придурка более чем достаточно. — Да ладно тебе, малыш, — мурлычет альфа, и его интонация становится фамильярной, грязной. — Чего упрямишься? Запаха альфы от тебя не чую, значит, свободный. Повеселимся может, а? Внутри у Минхо что-то обрывается. Знакомое, горячее чувство поднимается откуда-то из солнечного сплетения, разливаясь по венам концентрированным ядом. Он таких каждый вечер в клубе отшивает. Но там работа, там есть охрана, есть правила. А здесь, только он и этот напыщенный индюк. Большинство «гостей» в клубе уже знают, с этим омегой шутки плохи. Можно и в глаз получить, и кое-чем тяжелым по хребту. Этот же, видимо, не догадливый. Хочет острых ощущений. Хочет проверить на себе, насколько болезненным может быть удар коленом в пах. — Если ты не понимаешь по-хорошему, я сейчас объясню на трех пальцах, — голос Минхо по-прежнему спокоен, но в нем прорезается опасная хрипотца. Он вынимает руку из кармана и, даже не оборачиваясь, показывает альфе средний палец. — Вот, видишь средний? — Ууууу... Какие мы дерзкие! — Кажется, это его только забавляет. Он смеётся. В его глазах загорается азарт охотника. Он не понимает, что перед ним не добыча, а тигр, которому просто лень поворачивать голову. Альфа нагло кладет локоть на кассу, подпирает щеку и пытается заглянуть в лицо Минхо, сканируя его профиль. — Поехали ко мне, а? Ты не пожалеешь, обещаю. Я исполню все твои потаённые желания... Даже те, о которых ты сам не знаешь. Языком поработаю так, что ты имя свое забудешь, только стонать и останется. Воздух в магазине становится спертым. Единственное желание, которое сейчас пульсирует в висках Минхо, чтобы этот козел заткнулся, а он купил свою сраную лапшу и сожрал ее в одиночестве. Ладно, второе желание, врезать ему так, чтобы все желалки отвалились разом. Еще там, в клубе, Минхо усвоил жестокую истину: с такими, как этот, слова бесполезны. Их язык сила. И Минхо умел на нем разговаривать. — Ты в курсе, что человек на 80% состоит из воды? — внезапно спрашивает он, чуть склонив голову набок. Ресницы трепещут часто-часто. — И че? — удивленно переспрашивает альфа, сбитый с толку сменой темы. — Испарись отсюда. — цедит Минхо, и в его голосе звенит сталь. Он видит боковым зрением, как пацан за кассой ухмыльнулся, с интересом поднимая глаза от телефона. Во взгляде бетонного парнишки мелькнуло что-то похожее на уважение. Но альфа не унимается. Похоже, инстинкт самосохранения у него атрофирован напрочь. — Ой, да ладно тебе не упрямиться, котенок... Вот оно. Стоп-слово. Триггер. «Котенок». Это тупое, снисходительное прозвище, которым его пытались задабривать в клубе самые мерзкие типы. Последняя капля. В голове что-то щелкает, и оглушительная тишина сменяется ревом ярости в ушах. Минхо, наконец, поворачивается. Медленно. Текучим, почти ленивым движением. И на его губах расцветает улыбка. Ангельская. Сладкая. Та самая улыбка «мальчика-цветочка», от которой у знающих его людей кровь стынет в жилах. Эта улыбка, предвестник пиздеца. Альфа, дурак, не знает. Он расплывается в ответной ухмылке, думая, что наконец-то пронял строптивого омегу. Его холеное лицо так близко, что Минхо видит каждую пору, каждую торжествующую искорку в глазах. Боже, как же хочется размазать это лицо по асфальту. Или огреть чем-нибудь тяжелым. Черт… Вот бы сейчас под рукой оказался кусок арматуры. Что-то на голодный желудок в Минхо просыпается совсем уж звериная жестокость. Он, не сводя с альфы своих кошачьих глаз, полных ледяной бездны, слегка разминает шею. Хруст его пальцев в кармане звучит как взвод курка. Альфа тянет к нему руку, чтобы коснуться лица. И это его фатальная ошибка. Минхо бьет без замаха, резко и хлестко. Колено врезается альфе точно между ног, вкладывая в удар всю усталость, всю злобу, весь накопившийся за день яд. Звук глухой, отвратительный. Альфа издает сдавленный, булькающий вой, его глаза округляются до размеров блюдец, наполняясь болью и первобытным ужасом. Он складывается пополам и тяжело, мешком, оседает на грязный кафельный пол, хватаясь за свое поруганное достоинство. — Ой, бедный, — голос Минхо сочится приторным, издевательским сочувствием. Улыбка сползает с его губ, оставляя вместо себя ледяную маску презрения. — Ты, блять, несчастный. Он наклоняется, хватает скулящего альфу за волосы и резко дергает его голову вверх, заставляя смотреть себе в глаза. Его лицо сейчас, само возмездие. Острые скулы, горящие мрачным огнем глаза. — Ты кусок дерьма, который и моей волосинки не стоит, — чеканит Минхо тихо, почти ласково, но каждое слово бьет хлеще пощечины. — Ты думаешь, хоть чем-то твоя рожа может кого-то привлечь? Не льсти себе, мразь. Единственное, что ты можешь привлечь, это взгляды прохожих, которые проверяют, не вляпались ли они в какую-то вонючую субстанцию. Поэтому сделай всем одолжение. Иди. И вскрой себе голову. Он брезгливо разжимает пальцы, отпуская голову альфы, и тот снова валится на пол, тихо подвывая. Минхо выпрямляется и тщательно, демонстративно вытирает ладонь о свою толстовку, словно прикоснулся к чему-то заразному. Поднимая взгляд, он видит кассира. Парень застыл с открытым ртом и выпученными глазами, забыв про свою жвачку и телефон. В его взгляде нет страха. Там, священный трепет. Минхо внутренне сжимается. Черт. Сейчас вызовет полицию. Сейчас начнется... Но парень резво вскакивает со стула. Его голос срывается на фальцет от переизбытка эмоций: — Я... я сейчас на складе посмотрю! Может, остался еще ваш Джин Рамен! — выпаливает он, и в его глазах, чистейший восторг. — Один момент! И он исчезает за дверью подсобки, оставляя Минхо одного. С тихо скулящим у его ног альфой и гулом холодильников. Минхо выдыхает. Тяжело. Шумно. Он подносит пальцы к вискам и начинает массировать их, чувствуя, как пульсирует кровь. Вот тебе и лапша. Вот тебе и спокойный вечер. Впечатлить подростка, единственное достижение за день. Он смотрит на свое мутное отражение в стеклянной дверце холодильника и криво усмехается. «До чего ты докатился, Ли Минхо?» — бьется в голове одинокая, горькая мысль. Воздух в магазине все еще вибрирует от недавней вспышки насилия, пропитанный унижением скулящего на полу альфы и холодным, почти осязаемым презрением Минхо. Минхо все еще стоит, машинально вытирая руку о бедро, словно пытаясь стереть саму память о прикосновении к сальным волосам того придурка. В висках глухо стучит отходняк после выброса адреналина. Единственное, чего он хочет, это забыться. Раствориться в тишине своей убогой квартиры, заварить наконец эту чертову лапшу и сделать вид, что этого дня никогда не было. И тут — хлопки. Медленные. Размеренные. Звук ударов плоти о плоть, гулко разносящийся в вакуумной тишине ночного магазина. «Да блин... когда этот день закончится... — мысль простреливает голову тупой, ноющей болью. Он прикрывает на мгновение глаза, и его ресницы, влажные от усталости, склеиваются в темные стрелки. — Я просто хочу лапшу. Всего лишь сраную лапшу...» Он разворачивается. Медленно. Тяжело. С грацией загнанного зверя, который уже не ждет от жизни ничего хорошего. Мышцы снова напряжены, готовые ко второму раунду. Пальцы, все еще сжатые в карманах, снова хрустят костяшками. Перед ним стоит альфа. Второй. Но этот, совершенно другой типаж. Чуть ниже самого Минхо, коренастый, накачанный так, что черная футболка обтягивает его тело, словно вторая кожа, бесстыдно обрисовывая каждый мускул, каждую перекатывающуюся под тканью мышцу. На мгновение, всего на долю секунды, взгляд Минхо задерживается на этом зрелище чуть дольше, чем нужно. Просто потому, что это неожиданно. Просто потому, что это... эстетично. Инстинкты берут свое, прежде чем мозг успевает надеть броню из цинизма. Но затем Минхо поднимает глаза, и его взгляд становится убийственным. Острый, колючий, предупреждающий. Он смотрит на новенького, как дворовой кот на чужака, вторгшегося на его территорию: «Только попробуй. У меня еще полно яда». Парень, однако, не пытается нападать. Увидев этот взгляд, обещающий мучительную расправу, он вскидывает руки в шутливом, капитулирующем жесте. На его губах играет легкая, кривоватая ухмылка, не наглая, как у того придурка, а скорее... восхищенная. — Я просто хотел выразить почтение данной сцене, — его голос ниже, чем ожидалось, с приятной хрипотцой, словно он только что проснулся. В нем нет патоки, нет грязи. Только искреннее, почти мальчишеское веселье. — Не часто вижу, как омега дает отпор. Он делает крошечную паузу, опуская взгляд вниз. На пол. На того самого альфу, который все это время пытается медленно, по-пластунски, отползти к дверям, оставляя за собой невидимый след стыда и моральной ничтожности. Ползет он жалко, смешно, словно раздавленный таракан. Парень в обтягивающей футболке провожает его ползущую тушу взглядом, полным веселого презрения, и заканчивает фразу: — ...Тем более в такой... жесткой форме. Я впечатлен. Он снова поднимает глаза на Минхо, и в них пляшут смешинки. Это не похотливый взгляд, не оценивающий. Это взгляд зрителя, который только что увидел захватывающий трюк и аплодирует каскадеру. Минхо замечает, как играют мышцы на его предплечьях, когда он держит руки поднятыми, и ловит себя на мысли, что раздражение куда-то уходит, сменяясь странной, усталой апатией. — Рад, что повеселил, — сухо бросает Минхо, не меняя позы. Его голос все еще звучит как лед, но лед этот слегка подтаял по краям. И тут, словно чертик из табакерки, из подсобки вылетает пацан-кассир. Он тяжело дышит, его лицо раскраснелось от усердия, а в руках целая охапка красных упаковок Ottogi Джин Рамен. Он с грохотом вываливает их на прилавок, и пластик шуршит, словно праздничный фейерверк. — Вот! Нашел! — выпаливает он, задыхаясь и глядя на Минхо с щенячьей преданностью. — Там на самом дне завалялись, простите, что сразу не... я должен был проверить... Но альфа в черной футболке прерывает этот поток сбивчивых извинений властным, но не грубым жестом. Он опускает руки и достает из кармана обтягивающих джинсов блестящую карту. — Я оплачу, — заявляет он тоном, не терпящим возражений. Бросает быстрый взгляд на Минхо и подмигивает. Не развязно, не с грязным подтекстом, а заговорщицки, словно они с ним в одной команде. — За веселье. Минхо застывает на секунду. По его быстрым подсчетам, в этой охапке не меньше пяти, а то и шести пачек. Это целое состояние. Это неделя относительно сытого существования. Гордость протестует где-то глубоко внутри, но усталость и голод перевешивают. Он решает не спорить. Просто смотрит, как паренек-кассир с энтузиазмом новообращенного фаната начинает быстро, одну за другой, пробивать пачки лапши. Сканер пищит, словно радостная канарейка Альфа прикладывает карту к терминалу. Писк. Оплачено. Он даже не смотрит на сумму, его взгляд все еще прикован к Минхо. Он разглядывает его с тем же откровенным интересом, но теперь в этом интересе нет ничего хищного. Скорее, любопытство натуралиста, обнаружившего редкий вид дикой кошки в бетонных джунглях. — Приятного аппетита, — говорит он и, чуть помедлив, кивает своим мыслям, улыбаясь уголком губ. Минхо не говорит ни слова. Ни «спасибо», ни «пока», ни даже прощального «пошел ты». Он просто подходит к прилавку и берет пакет, который паренек-кассир уже заботливо сложил, наполнив его вожделенной лапшой. Парень смотрит на Минхо с тем самым выражением, которого в начале вечера не было и в помине. Ни презрения, ни высокомерия. Только искреннее, восторженное уважение, смешанное с легким страхом. Минхо разворачивается к выходу. Его путь лежит мимо того самого альфы-дерьма, который наконец-то почти дополз до автоматических дверей. Тот замирает, съежившись в комок, и втягивает голову в плечи, как побитая собака, когда Минхо приближается. Сейчас, скрюченный на грязном полу, он выглядит не королем, а жалким куском грязи. Минхо даже не смотрит на него. Он просто переступает через его ноги, как через валяющийся на тротуаре мусор. Легко, брезгливо, совершенно равнодушно. Автоматические двери разъезжаются с тихим шипением, и Минхо выходит в объятия ночи. Свежий воздух после стерильной вони магазина кажется божественным нектаром. Он пахнет мокрым асфальтом, остывающей пылью и отдаленным ароматом цветущих где-то кустов. Минхо на секунду замирает на пороге, прикрывая глаза и подставляя лицо прохладному ветерку. В руке приятной тяжестью греет душу пакет с лапшой. Шесть пачек. Теплый, почти живой груз. Он открывает глаза, делает глубокий, шумный вдох, раздувая ноздри, и медленно выдыхает, выпуская пар в ночной воздух. Наконец-то домой. Он перехватывает пакет поудобнее, почти нежно, чувствуя, как хрустит пластик, и делает шаг в темноту переулка. Ноги гудят. Все тело, один сплошной комок усталости. Желая хоть немного расслабиться, стереть из памяти этот сумасшедший поход, он лезет в карман толстовки и достает помятую пачку сигарет. Зажимает фильтр губами, чиркает дешевой зажигалкой. Огонек на мгновение освещает его лицо: острые скулы, пухлые, но жестко сжатые губы, темные бездонные глаза. Первая затяжка. Дым обжигает горло, проникает в легкие, и Минхо чувствует, как напряжение понемногу отпускает его плечи. Он шагает по пустому тротуару, мимо спящих витрин и мигающих вывесок, держа в одной руке пакет с вожделенной лапшой, а в другой, дымящуюся сигарету. Мысли в голове крутятся лениво, как осенние листья. «Какой сумасшедший вышел поход в магазин. А я ведь просто хотел лапши... Просто. Чертовой. Лапши». Горькая усмешка трогает его губы. Сеул шумит вдалеке, равнодушный и бесконечный. А Минхо просто идет домой, навстречу кипятку, острому бульону и спасительному одиночеству. Одинокий омега с пакетом дешевой еды и сердцем, закованным в лед.