Мой внутренний мир (вход только с огнетушителем) или Секретный рецепт утреннего пробуждение: содержит 90 % кофеина и 10 % отчаяния

Тишина. Густая, вязкая, словно патока. Она окутывает крошечную квартиру-студию, нарушаемая лишь едва слышным гудением старого холодильника да мерным тиканьем настенных часов. Сквозь неплотно задернутые, дешевые серые шторы пробивается тусклый утренний свет. Он не золотой, не радостный, он пыльный, белесый, словно разбавленное молоко. Этот свет выхватывает из полумрака скромное убранство жилища Минхо: старый продавленный диван, на котором он спит, журнальный столик, заваленный пустыми пачками от лапши и сигарет, одинокий фикус в углу, давно смирившийся со своей участью. Воздух спертый, пропитанный запахом застарелого табачного дыма, пыли и едва уловимой, приглушенной ноткой клубники, собственный запах Минхо, сладкий, но словно притрушенный пеплом, подавленный, не желающий заявлять о себе миру. Минхо спит, свернувшись калачиком под тонким, сбившимся одеялом. Его лицо, обычно такое острое и колючее, сейчас разгладилось, стало почти по-детски беззащитным. Черные волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты. Он спит в одной только мешковатой футболке с выцветшим принтом, которая задралась, оголяя полоску бледной кожи на животе. Ему снится что-то беспокойное: ресницы слегка подрагивают, а пальцы, лежащие на подушке, чуть заметно сжимаются в кулак. БАМ! БАМ! БАМ! Грохот врывается в сон, словно кувалда в хрупкое стекло. Минхо вздрагивает всем телом, резко распахивая глаза. В них тут же загорается знакомый, недобрый огонек. Секунда дезориентации. Где он? Что происходит? Телефон, лежащий на полу у дивана, показывает 9:07 утра. Девять утра. Кто, мать его, ломится в дверь в такую рань? БАМ! БАМ! Удары повторяются, тяжелые, требовательные, сотрясающие хлипкую дверь. — Да сейчас! Иду я, иду! — хриплый со сна голос разрезает тишину. Он недоволен. Очень недоволен. Минхо сбрасывает одеяло, садится на край дивана. Его движения замедленны, словно он плывет под водой. Он тянется, и его позвоночник издает серию тихих щелчков. Хрустят плечи, шея, пальцы рук. Тело ноет после вчерашней смены в клубе и этого безумного похода за лапшой. Он даже не хочет думать, кто это может быть. Но где-то глубоко внутри, в той яме, где обычно гнездится тревога, он уже знает ответ. Поднявшись, он хватает с соседнего стула серые спортивные штаны, валявшиеся там с вечера, и натягивает их. Ткань приятно холодит кожу. Он бредет к двери босиком, шлепая пятками по холодному линолеуму. Дверной глазок давно закрашен, не его рук дело, еще с прошлых жильцов осталось. Поэтому он просто открывает дверь, уже заранее готовый ко всему. На пороге двое. Классические бомбалы из плохого кино, словно их под копирку штампуют: альфы, черные костюмы, белые рубашки, галстуки, затянутые так туго, что, кажется, перекрывают доступ кислорода к мозгам. У одного, бычья шея и стрижка «ежик», у второго, крысиное лицо с бегающими глазками и тонкими, поджатыми губами. От них за версту разит дешевым одеколоном и угрозой. Минхо прислоняется плечом к дверному косяку, скрещивая руки на груди. Его поза, само радушие. Ну, почти. — О, — тянет он, и его голос сочится притворным удивлением. — Ребята, вы сегодня пораньше. Часы перевели? Или у вас акция «разбуди должника, получи пинок бесплатно»? Обычно же вы даете время хотя бы на побег, совесть-то имейте. Он ухмыляется, но ухмылка не доходит до глаз. В них, холод. Бычья Шея и Крысиное Лицо никак не реагируют. Они просто стоят и смотрят. Тяжело. Безмолвно. Как два бетонных изваяния. Крысиное Лицо лишь чуть приподнимает бровь, словно спрашивая: «Ты закончил свой жалкий стендап?». Минхо выдыхает. Улыбка гаснет, сменяясь выражением бесконечной, вселенской усталости. Он опускает голову, и пряди волос падают на лицо, скрывая его эмоции. Плечи чуть опускаются. — Минутку, — бросает он глухо, в пол. И захлопывает дверь прямо перед их каменными лицами. Не впускать же эту братию в дом. Еще чего. Они наверняка уже здесь все пропахнут угрозами и дешевым гелем для волос. Он отходит от двери, и тишина квартиры снова накрывает его с головой. Только теперь она не уютная, а зловещая. Минхо идет к тумбочке, который помнит еще времена его родителей. В глубине, за потрепанным томиком «Планировщики» Ким Онсу, который он так и не дочитал. Пальцы нащупывают пустоту, а затем, плотный сверток. Он вытаскивает его на свет. Толстая пачка денег. Купюры разного номинала, перетянутые резинкой. Плод месяца работы в клубе. Каждая купюра здесь пропитана запахом сигаретного дыма, чужого пота и унижения. Он держит пачку в руках, и она кажется невероятно тяжелой. Тяжелее, чем должна быть. Это не просто деньги. Это его потраченные нервы, его усталость, его сломанные границы. Жаба душит с такой силой, что перехватывает дыхание. Отдавать это... этим... хуже ножа в бок. Он нежно, почти любовно гладит пачку большим пальцем, как гладят любимого кота. Смотрит на нее, и в его кошачьих глазах на мгновение мелькает что-то щемящее. Тоска по тому, что он мог бы на них купить. Нормальную еду. Новые кроссовки. Хотя бы шанс на передышку. — Простите меня, мои хорошие, — тихо шепчет он пачке, словно она живая. Его голос дрожит, но лишь самую малость. — Знаю, вы этого не заслужили. Придется вам пойти к плохим дядькам. Но выхода нет, правда. Я бы оставил вас себе, честное слово. Он делает глубокий вдох. Восстанавливает маску. Снова надевает на лицо выражение циничного похуизма. Разворачивается и открывает дверь. Те двое стоят ровно в тех же позах. Терпеливые, как удавы. Минхо протягивает им пачку. Крысиное Лицо берет ее своими длинными, бледными пальцами. Взвешивает в руке. Пересчитывает, ловко перебирая купюры, словно тасует карты. Бычья Шея сверлит Минхо своим тяжелым взглядом, не моргая. Наконец, Крысиное Лицо удовлетворенно кивает. Они разворачиваются, собираясь уходить, такие же молчаливые. — Да пожалуйста, — шипит им в спину Минхо, и его голос полон яда. — Хоть бы «спасибо» сказали. Или «хорошего дня». Вам что, мама в детстве учебник по этикету не читала? Они не оборачиваются. Шаги затихают в коридоре. Минхо захлопывает дверь. С силой. Так, что косяк жалобно скрипит. Он прислоняется к ней спиной, чувствуя холод дешевого дерматина даже сквозь футболку. Ноги вдруг становятся ватными, не держат. Он медленно сползает вниз, скользя спиной по двери, пока не садится на холодный пол. Колени подтягивает к груди, обхватывает их руками. Роняет голову на согнутые ноги, утыкаясь лбом в колени. Темнота. Хоть глаз выколи. Только тишина и гулкая пустота в районе солнечного сплетения, где раньше лежала пачка денег. Тишина давит на барабанные перепонки. В этой позе, сжавшись в комок, он выглядит как побитый ребенок, а не как дерзкий омега, который вчера уложил альфу одним ударом. — Пиздец, — его голос звучит глухо, безжизненно. — Не жизнь, а пиздец... Слова падают в пустоту и остаются без ответа. Только холодильник гудит, словно соглашаясь. Мысли текут медленно, как густой сироп. Деньги... Откуда им взяться? Он снова и снова прокручивает в голове историю своей жизни, словно заезженную, полную ненависти пластинку. Родители. Их большие надежды и пустые карманы. Огромный долг, взятый у мафии под безумные проценты. Бизнес, который должен был сделать их богатыми, а сделал трупами. Потому что, когда всё прогорело, они не придумали ничего лучше, чем сбежать. Бросили всё: дом, долги, даже его, тогда еще подростка, на попечение полусумасшедшей соседки. Мафия искала их долго. «Ночные ястребы». Одно название чего стоит. А когда нашла, было уже поздно. Родители к тому времени умудрились перейти дорогу еще каким-то не тем людям и отправились на тот свет, оставив после себя только шлейф долгов. Но мафия не прощает. Кровь из носа. Глава «Ястребов», Ысын, человек с мертвыми глазами и улыбкой акулы, вызвал тогда Минхо к себе. В его кабинете пахло кожей и страхом. «Долг не умер, мальчик», — сказал он тогда, поглаживая нефритовую пепельницу. — «Ты — наследник. Теперь это твоя ноша. Будешь платить. Или, как миленький, отправишься отрабатывать в один очень уютный бордель. Там из таких, как ты, с характером, быстро делают шелковых». Минхо помнит каждое слово. Помнит, как у него тогда все похолодело внутри. Бордель. Для омеги это не просто угроза. Это билет в один конец, в ад на земле. С тех пор он и пашет. Как проклятый. Он поднимает голову. Медленно. Смотрит перед собой остекленевшим взглядом. Затем запрокидывает голову назад и прислоняется затылком к двери. Закрывает глаза. И глухой стук. Бум. Он снова бьется затылком о дверь. Бум. Еще раз. Размеренно, в такт тиканью часов. Бум. Словно надеется вытрясти из головы все эти мысли, всех этих людей, всю эту безысходность. Но они держатся крепко, вцепившись в его мозг когтями. Стук эхом разносится по пустой квартире, смешиваясь с его тихим, сдавленным вздохом. Утренний свет все такой же тусклый. Впереди очередной день борьбы, очередная смена в клубе, очередная пачка лапши. И так до бесконечности. Пока долг не будет выплачен. Или пока он не сломается. Что наступит раньше, еще вопрос. Бум. Глухой звук удара затылком о дверь, словно точка в конце приговора. Тишина в квартире снова сгущается до звона в ушах. А потом... Бум. — Ай, блядь! Минхо шипит, потирая ладонью затылок. Перестарался. Удар вышел сильнее, чем он планировал, и теперь в голове гудит. Он морщится, его кошачьи глаза на секунду зажмуриваются, а на лице проступает совсем уж детская, обиженная гримаса. «Отлично, Минхо, — думает он, — теперь у тебя не только денег нет, но и сотрясение мозга в перспективе. Молодец». Он трет ушибленное место костяшками пальцев и выдыхает в пустоту квартиры: — Старанием делу не поможешь... Особенно, если стараешься проломить себе череп. Вздох. Тяжелый, протяжный. Он заставляет себя отлипнуть от двери. Хватит. Хватит сидеть на полу и жалеть себя. Жалость роскошь, которую он не может себе позволить. Он упирается ладонями в холодный линолеум и с кряхтением встает. Тело все еще ноет, протестуя против раннего подъема и ноющей пустоты в кошельке. Минхо оглядывает квартиру с привычным унынием. Это не дом. Это нора. Берлога. Место, где можно переждать ночь, прежде чем снова бросаться в бой. Крошечная студия, которую риелтор когда-то гордо назвал «компактным жильем с потенциалом». Потенциал, видимо, заключался в том, чтобы тут повеситься от тоски. Стены, оклеенные дешевыми, местами пожелтевшими и отклеивающимися обоями в мелкий цветочек. Они помнят, кажется, еще прошлого жильца. Пол холодный линолеум с рисунком под выцветший паркет, истертый до черных проплешин в тех местах, где Минхо чаще всего ходит. Кухня — это громко сказано. Просто стена, у которой приютился старый, обшарпанный стол, застеленный клеенкой. На столе сиротливо стоит электрическая плитка, заляпанная убежавшим бульоном, и видавший виды чайник. Рядом пара разномастных кружек и мисок, одна из которых со сколом. Холодильник «Самсунг», ровесник самого Минхо, тарахтит и дребезжит так, словно у него внутри туберкулез в последней стадии. Он периодически вздрагивает и издает утробный, скрежещущий звук, пугая тараканов. Небольшая тумба с оторванной ручкой завершает интерьер, храня в себе скудные припасы: пачку соли, открытую упаковку рамена и мятую пачку сигарет. Диван, его кровать, его гостиная, его крепость. Продавленный, с пружинами, которые давно и с упоением впиваются ему в бока каждую ночь. Сейчас он разложен, и сбитое одеяло напоминает о коротком, беспокойном сне. И звуки. Они проникают сквозь тонкие стены, сквозь щели в старых оконных рамах, наполняя комнату постоянным, неумолкающим гулом. Это саундтрек его жизни. За стеной, у соседей-алкашей, снова начинается утренняя ругань: визгливый женский голос перебивается низким, пьяным басом. Где-то на улице орет сигнализация машины, противно, на одной ноте. Из открытого окна дома напротив долбит басами к-поп, кто-то с утра пораньше решил устроить дискотеку. А вдалеке, словно нитка, прошивающая все эти шумы, вой полицейской сирены. Сеул не спит. И не дает спать своим обитателям. Минхо плетется в ванную. Ну, как ванную... Крохотный закуток, где он с трудом помещается в полный рост. Пожелтевший кафель, треснувшее зеркало над раковиной. Труба крана вечно дрожит и гудит, а если повернуть вентиль с красной отметкой, то польется та же ледяная вода, что и из синего, горячей здесь не видели со времен его заселения. Он наклоняется над раковиной и плещет ледяной водой в лицо. Раз. Другой. Третий. Вода обжигает холодом, прогоняя остатки сна, заставляя кожу покрыться мурашками. Он выпрямляется и смотрит в зеркало. На него глядит уставший молодой парень с кошачьими глазами, в которых затаилась вселенская скорбь. Под нижними ресницами залегли темные, почти фиолетовые тени. Кожа бледная, тусклая, как старая бумага. Он пальцем оттягивает нижнее веко и усмехается своему отражению. Не «мальчик-цветок», а «мальчик-гербарий». Засушенный и забытый. Он проводит мокрой ладонью по волосам, убирая их с лица, но они тут же падают обратно. Ладно. Пора на работу. Он выходит из ванной и, не глядя, хватает одежду. Джинсы, протертые на коленях. Черная, бесформенная толстовка с капюшоном, которая видела, кажется, и лучшие, и худшие дни. И шапка. Его спасение. Он натягивает ее по самые брови, пряча под ней творящийся на голове хаос. Подходит к кухне, быстро делает чашку кофе и сразу же ее выпивает. Выходя из подъезда, он закуривает. Первая затяжка обжигает горло, и он на секунду прикрывает глаза, прислоняясь к облезлой стене. Внутренний двор, это каменный мешок. Серые стены, мусорные баки, набитые доверху, чье-то сохнущее на веревках белье. Воздух пахнет мочой, кислыми помоями и сладковатым дымом его сигареты. Он идет. Сворачивает в переулок, где стены домов изрисованы граффити и объявлениями сомнительного содержания. На углу спит бомж, завернувшись в грязные картонные коробки. Минхо переступает через его вытянутые ноги и сворачивает в следующий проулок, где вчера, кажется, была драка: на асфальте темнеет подозрительное пятно. Трущобы — это лабиринт. Лабиринт из серого бетона, ржавых пожарных лестниц и вечного полумрака. Здесь даже днем солнце с трудом пробивается сквозь паутину проводов и нависающие друг над другом балконы. Люди тут не ходят. они шныряют, опустив головы, пряча взгляды. Запахи сменяют друг друга: вонь от помойки сменяется ароматом дешевой уличной еды, которую жарят тут же, на тележке, под сомнительного вида тентом. Но чем дальше он идет, тем больше меняется пейзаж. Серые стены начинают расступаться, словно нехотя выпуская его из своих цепких объятий. Он переходит мост, под которым несет свои мутные воды Ханган, и выходит на более широкую, освещенную улицу. Здесь уже другие звуки: шум проезжающих машин, обрывки разговоров прохожих. И другие запахи: выхлопные газы, дорогой парфюм, запах кофе из сетевых кофеен. Еще полчаса пешком, и он на месте. Трущобы сменяются районами поприличнее, а затем, и вовсе центром. И вот, наконец, он стоит перед ним. Клуб «Эклипс». Здание, которое днем кажется спящим и почти безобидным. Черный, тонированный фасад, никаких окон, никаких признаков жизни. Только массивная, блестящая хромом дверь да небольшая, неоновая вывеска, которая сейчас, днем, не горит. Но Минхо знает, что внутри. Железная дверь черного хода облупилась по краям, обнажая ржавчину под слоем краски. Минхо стоит, прислонившись плечом к холодной кирпичной стене, и делает последнюю, глубокую затяжку. Дым заполняет легкие, смешиваясь с влажным воздухом переулка. Здесь пахнет прогорклым маслом из кухни клуба, мусорными баками и кисловатым пивом, которое кто-то разлил прямо у порога. Он смотрит на кончик сигареты. Огонек тлеет, пожирая бумагу миллиметр за миллиметром. Как его жизнь. Тлеет, но не горит. Просто медленно превращается в пепел. Ни вспышки, ни огня. Одна затяжка, одна смена. Еще затяжка, еще один день. И так до бесконечности, пока не останется только окурок, который можно раздавить каблуком. — Что за никчемное существование, — бормочет он себе под нос и щелчком отправляет окурок в стену напротив. Искры брызгают в разные стороны крошечным фейерверком и тут же гаснут, падая в лужу. Он поправляет шапку, засовывает руки глубоко в карманы и толкает дверь. Та поддается с мерзким, протяжным скрипом, словно жалуется на свою судьбу. Внутри полумрак служебного коридора. Голые бетонные стены, трубы под потолком, обмотанные какой-то ветошью. Пахнет хлоркой и сыростью. Пол слегка вибрирует от басов музыки. Равномерный, низкий «бум-бум-бум» отдается в груди, словно второе сердцебиение. Или похоронный марш. Минхо толкает дверь в раздевалку. Здесь уже есть народ. Кто-то стягивает уличную одежду, кто-то, наоборот, уже натягивает сценический костюм. В нос ударяет смесь запахов: дезодоранты, пот, легкий шлейф чужих ароматов. Чжи Хон, высокий омега с надменным лицом, стоит у шкафчика и что-то втолковывает Ипсану, второму омеге, пухлому и суетливому. Третий Донг Ук, бета с ленивым взглядом и вечной жвачкой во рту, сидит на скамейке, закинув ногу на ногу, и листает ленту в телефоне. Минхо заходит молча. Никто не оборачивается. Никто не говорит «привет». Только воздух, кажется, становится чуть холоднее. Он проходит к своему шкафчику, самому крайнему, с погнутой дверцей. Стягивает толстовку через голову, вешает на крючок. Запихивает рюкзак. Берет полотенце и идет в душ. В душевой, вечный запах плесени и мокрого кафеля. Он быстро ополаскивается и возвращается обратно. Кожа покрылась мурашками, с волос капает вода. Гримерка, следующая остановка. Это небольшая комната без окон. Воздух здесь густой, пропитанный запахами лаков, пудры, дешевых духов и разгоряченных тел. Вдоль стен, три туалетных столика с большими прямоугольными зеркалами, обрамленными теплым, желтоватым светом лампочек. Лампочки жужжат, как надоедливые насекомые. Перед зеркалами, батареи косметики: палетки теней, карандаши, тональники, кисти всех размеров, рассыпчатая пудра на столешницах. Пахнет спиртом и цветочным ароматом фиксатора макияжа. Под ногами хрустит блестками, которые кто-то просыпал и не удосужился убрать. Минхо садится за свой столик. Тот, что в углу, самый дальний от двери. Его территория. Перед ним, зеркало, по краю которого заткнуты старые фотокарточки с какими-то безделушками и засохший стебелек лаванды, не его, видимо, от прошлого арендатора столика. Он подтягивает к себе коробку с косметикой. Его пальцы, тонкие и точные, привычно нащупывают тональный крем. Он начинает наносить его на лицо, размазывая подушечками пальцев, стирая следы усталости, синяки под глазами, тусклость кожи. Каждое движение отточенное, механическое. Словно он не лицо красит, а маску надевает. Боевой раскрас. На сцену без него нельзя. За соседними столиками тем временем течет своя жизнь. Чжи Хон, блондин с родинкой над губой, старательно подводит стрелку, оттягивая веко. Его отражение в зеркале выглядит сосредоточенным и раздраженным одновременно. Рядом с ним Ипсан пудрит нос и без умолку щебечет. Донг Ук просто сидит на стуле, развалившись, и лениво наносит на веки шиммер, даже не глядя в зеркало. — Ты слышал? — Ипсан поворачивается к Чжи Хону, и его голос, тонкий, как комариный писк. — Говорят, сегодня тот самый альфа придет. Ну, тот симпатичный блондинчик. Высокий, в пальто. С прошлой пятницы. — Ой, да брось, — отмахивается Чжи Хон, но в его глазах загорается алчный огонек. Он наконец отрывается от зеркала. — Он же в прошлый раз к Мингю подкатывал. Помнишь? — Мингю сегодня нет, — пожимает плечами Донг Ук, и его голос, низкий и тягучий, разрезает их щебет. Он выдувает пузырь из жвачки. Пузырь лопается с громким «чпок». — Так что клиент свободен. А ты, Чжи Хон, как раз в его вкусе. Сладенький. Миленький. Не упусти шанс. — Я его в VIP-комнату затащу, — мечтательно тянет Чжи Хон, и его губы расплываются в хищной улыбке. — Из него можно столько денег выкачать... Ты бы видел его часы. Breguet, я специально гуглил. А ты, Ипсан? — А мне тот дядечка из Осаки нравится, — Ипсан хихикает и хлопает ресницами. — Он щедрый. В прошлый раз мне просто за разговор заплатил. За разговор! Представляешь? Минхо молча слушает, водя кистью по веку. Клубничный шлейф его запаха, приглушенный и почти незаметный, смешивается с розмарином Чжи Хона и лавандой Ипсана. Глаза смотрят в зеркало, но взгляд. отсутствующий. VIP-комнаты. Он сжимает челюсти так, что на скулах проступают желваки. Знает он эти комнаты. Звукоизоляция там, чтобы никто не слышал криков. Администрация потом берет взятки и делает вид, что ничего не было. Внезапно Чжи Хон, видимо, заметив, что Минхо слишком тихо сидит и не участвует в беседе, решает переключить внимание. Он ловит взгляд Минхо в зеркале и ухмыляется. — О, Минхо-сси, — тянет он, и его голос сочится ядом, замаскированным под дружелюбие. — А ты чего молчишь? Не хочешь поделиться секретом? Минхо медленно опускает кисть. Поворачивает голову. Его взгляд. спокойный, ледяной. — Каким секретом? — Ну как же, — Чжи Хон театрально взмахивает кисточкой. — Говорят, у тебя на стороне кто-то есть. Папик? Поэтому ты тут такой... недотрога? Клиентов динамишь? Ипсан поджимает губы, пряча улыбку. Донг Ук снова выдувает пузырь, но смотрит с интересом, ожидая реакции. Тишина в гримерке становится гуще. Минхо откидывается на спинку стула. Медленно. Смотрит на Чжи Хона, на его надменное лицо, на его ядовитую улыбочку. Где-то внутри закипает раздражение, но он давит его. Вместо этого его губы растягиваются в ленивой, почти доброй улыбке. — Хочешь, чтобы за тобой бегал парень? — его голос сама невинность. Чжи Хон приподнимает бровь, ожидая какого-то откровения. — Пни его и убегай. В гримерке повисает оглушительная, звенящая тишина. Ипсан моргает, явно ожидая совершенно другой концовки. Донг Ук, наоборот, издает короткий смешок, который тут же прячет за кашлем. Чжи Хон же не понимает юмора. Его лицо кривится, как от лимона. Он фыркает и резко отворачивается обратно к своему зеркалу. — Больной, — шипит он себе под нос. — Вечно у тебя шуточки дурацкие. — Нормальные у меня шуточки, — пожимает плечами Минхо и снова берется за кисть. — Просто чувство юмора, это не всем дано. Как и мозги. Ипсан хихикает, но тут же замолкает под гневным взглядом Чжи Хона. Донг Ук ухмыляется, но продолжает ковыряться в своем телефоне. Конфликт потушен. По крайней мере, на поверхности. Разговор возвращается в прежнее русло, к новому клиенту, к его «симпатичному лицу» и «дорогим запонкам», к планам затащить его в VIP и выкачать побольше денег. Ипсан мечтательно вздыхает, Чжи Хон прикидывает стратегию. Донг Ук комментирует их планы короткими, саркастичными замечаниями. Минхо больше не слушает. Он смотрит на свое отражение. Теперь там, идеальная кожа, подведенные кошачьи глаза, блеск на скулах. Маска готова. Он берет черный карандаш и последним штрихом чуть удлиняет внутренний уголок глаза, делая взгляд еще более хищным. Еще более опасным. «Пусть болтают», — думает он, промокая губы салфеткой. Ему плевать. Ему нужны только деньги. И плевать на слухи, на колкости, на этих фальшивых кукол за соседними столиками. Он здесь не ради дружбы. Он здесь, чтобы выжить. Он встает, отряхивает с колен невидимые пылинки и направляется к костюмерной. Блестки хрустят под ногами. За спиной Чжи Хон снова начинает щебетать про VIP-комнату. Минхо кривится, но даже не оборачивается. VIP-комнаты. Он помнит крики. Помнит синяки, которые не скрыть никаким тональником. Помнит, как слышал, что администратор Мистер Кан, жирный ублюдок с потными ладонями, говорил: «Ну ты же сам согласился, мальчик. Претензий нет. Деньги получил и забудь». Но как такое забыть? Нет уж. Лучше пахать на сцене, ловить косые взгляды коллег и питаться лапшой по скидке, чем хоть раз оказаться в этой комнате с розовыми стенами и запахом чужой похоти. Костюмерная — это закуток, отгороженный от основного коридора тяжелой бархатной шторой бордового цвета. Ткань засалена по краям от бесконечных прикосновений потных ладоней. Минхо отодвигает штору и заходит внутрь. Здесь пахнет дешевым кондиционером для белья, которым пытаются заглушить запах пота, въевшийся в каждую нитку этих сценических тряпок. Вдоль стен, металлические стойки, забитые одеждой. Все оно, по сути, одинаковое: вариации на тему «раздет, но прикрыт ровно настолько, чтобы не подкоситься под статью о публичной непристойности». Пальцы Минхо лениво перебирают вешалки. Блестящие ткани, сетка, лаковые ремни. Он выуживает то, что кажется наименее отвратительным. Черные кожаные шорты, обтягивающие бедра так плотно, что они напоминают вторую кожу. Высокая талия подчеркнута широким ремнем с серебряной пряжкой. Сверху нечто, что дизайнер, вероятно, гордо назвал «топом», но на деле это просто перекрещивающиеся полоски черного латекса, которые обхватывают его торс, оставляя спину, плечи и большую часть груди абсолютно голыми. Латекс поблескивает в тусклом свете, словно змеиная чешуя. На шею он вешает тонкую серебряную цепочку, которая холодной змейкой скользит по ключицам. Обувь, высокие ботинки на шнуровке, до середины икры. Каблук невысокий, но достаточно массивный, чтобы звук шагов был тяжелым и веским. Он смотрит на себя в маленькое зеркало, прибитое к стене. В отражение бледное тело, перечеркнутое черными полосами, острые ключицы, худые, но сильные руки. Выглядит как оружие. Холодное, блестящее, опасное. Или как дорогой десерт в витрине, который все хотят попробовать, но никто не может себе позволить. Минхо выходит из-за шторы и направляется в главный зал. Переход из служебных коридоров в основное пространство клуба, это как нырнуть с головой в ледяную воду. Темнота, камерность, запах хлорки, все это разом сменяется ослепительным блеском, гулом голосов и тяжелым, пряным воздухом, пропитанным чужими феромонами, алкоголем и деньгами. «Эклипс» — это не просто клуб. Это храм порока, вырядившийся в одежды роскоши, который работал круглосуточно. Огромное двухуровневое пространство тонет в фиолетовом и золотом свете. Главная сцена в центре зала, круглый подиум, окруженный шестами из нержавеющей стали, сияющими, словно клинки. Над сценой, сложная система софитов и лазеров, которая разрезает густой, дымный воздух на разноцветные лучи. Вокруг сцены столики, укрытые тяжелыми скатертями, с низкими диванами, обитыми темно-синим бархатом. Каждый столик, это островок интимности в этом море разврата. Свечи в матовых стеклянных подсвечниках отбрасывают дрожащие тени на лица посетителей. На втором уровне, куда ведет винтовая лестница, VIP-ложи с затемненными стеклами. Что там происходит, можно только догадываться. Стены задрапированы черным шелком, который приглушает звуки, делая музыку, сейчас она тихая, расслабленная, глубокой и обволакивающей. Барная стойка тянется вдоль всей левой стены, подсвеченная снизу неоном холодного синего цвета, словно ледяная глыба в этом жарком, душном помещении. Полки за ней уставлены бутылками: янтарный виски, рубиновый портвейн, хрустальные графины. Бармен, высокий, худой парень-бета с татуировками на пальцах, ловко смешивает коктейли, жонглируя шейкером. Воздух тяжелый. Густой от сигарного дыма, сладких духов и альфьего мускуса. Он липнет к коже, оседает на языке. Музыка, медленный, тягучий R'n'B с глубокими басами, которые вибрируют где-то в солнечном сплетении. Минхо идет к бару, и его каблуки стучат по мраморному полу, устланному ковровой дорожкой с вышитым золотом логотипом клуба полумесяц, закрывающий солнце. Он обходит столики, лавируя между официантами с подносами, и чувствует, как по коже скользят чужие взгляды. Липкие, оценивающие, раздевающие. Он их игнорирует. Привычка. У барной стойки он присаживается на высокий табурет и облокачивается локтями о прохладную мраморную поверхность. Бармен замечает его и кивает. На его лице, усталая улыбка. Он один из немногих, кого Минхо переносит без раздражения. — Привет, Ли, — он вытирает руки полотенцем и подходит ближе. — Как всегда? Воду без газа и дольку лимона? — Ты знаешь меня лучше, чем моя мать, Чонхо, — Минхо слабо улыбается. — Давай. Чонхо хмыкает и ловко наливает воду в высокий стакан, добавляет лед и аккуратно насаживает на край дольку лимона. Пододвигает к Минхо. Тот берет стакан и делает глоток. Холод обжигает горло. Хорошо. Он разворачивается на табурете, спиной к стойке, и обводит зал взглядом. Вот она, «элита». Мужчины в костюмах за десять тысяч долларов, с запонками, которые стоят больше, чем его месячная аренда. Женщины в вечерних платьях от-кутюр, с бриллиантами на шеях, которые сверкают даже в этом полумраке. Они смеются, пьют шампанское, заключают сделки на миллионы вон между глотком «Дом Периньон» и приватным танцем. Они приходят сюда не ради секса ну, не только ради него. «Эклипс» это место, где бизнес встречается с пороком. Где можно подписать контракт, глядя на извивающееся на пилоне тело, и это будет считаться проявлением «гостеприимства». Где альфы меряются кошельками, а не силой. — Отбросы, — тихо шепчет Минхо в свой стакан. Губы едва шевелятся. Он рассматривает их лица. Вот тот лысеющий мужчина в полосатом костюме, владелец сети ресторанов, который в прошлом месяце сломал нос одному из танцоров в VIP-комнате, просто потому что мог. Вот та женщина в красном платье, которая смотрит на сцену с видом голодной кошки, она оставляет после себя такие чаевые, что администрация закрывает глаза на все. Вот двое мужчин в углу, которые делают вид, что обсуждают бизнес, но их руки уже блуждают под скатертью. И все они, с жирными кошельками и пустыми душами. — И я среди них, — добавляет он почти беззвучно. — Просто тело для потехи. На сцене сейчас Чжи Хон. Он танцует медленно, лениво, обвивая шест бедром, запрокидывая голову. Его белая блестящая туника развевается, а лицо выражает ту самую смесь невинности и похоти, которую так ценят клиенты. Он хорош. Минхо не может этого не признать. Но смотреть на это, все равно что смотреть на красивую упаковку, зная, что внутри  гниль. — Ли Минхо! — голос вырывает его из размышлений. К нему, переваливаясь и сияя улыбкой, приближается Гаон. Старший администратор и помощник директора, бета с круглым, лоснящимся лицом и животом, который перетянут поясом брюк, как сарделька. Его лысина блестит в свете софитов, а рубашка, кажется, вот-вот треснет на пуговицах. Несмотря на вечно потный вид, Гаон, мужик не злой. Скользкий, как угорь, но не злой. — Как настроение? — он подходит вплотную, и Минхо чувствует запах его одеколона, приторный и тяжелый, смешанный с запахом пота. — Боевое? Минхо делает еще один глоток воды. Лед звенит о стекло. Он поднимает глаза на Гаона, и его губы чуть кривятся в подобии усмешки. — На боевое лицензии нет. Травматическое. Гаон запрокидывает голову и смеется. Его живот колышется в такт смеху. Хлопает себя по ляжке и вытирает выступившую слезу. — Ха-ха! Ли, ты как всегда! Как скажешь, хоть стой, хоть падай! — он качает головой, все еще улыбаясь. — Слушай, пойдешь следующим? После Чжи Хона. Разогреешь публику. Минхо переводит взгляд на сцену. Чжи Хон как раз делает эффектный прогиб, и зал взрывается аплодисментами и одобрительным свистом. Он снова смотрит на Гаона, и уголки его губ чуть приподнимаются. Не улыбка, так, намек на нее. Ровно столько, чтобы не выглядеть угрожающим. — Конечно. — Вот и отлично... отлично... — Гаон треплет его по голому плечу. Ладонь у него влажная и горячая. Минхо едва сдерживается, чтобы не дернуть плечом. — Жду от тебя огня. — Будет огонь, — бормочет Минхо. — Может, даже пожар. Гаон удаляется, переваливаясь и что-то бормоча в свою гарнитуру. Минхо допивает воду и ставит стакан на стойку. Пора. Он соскальзывает с табурета, поправляет латексные полоски на груди и направляется к сцене. Его шаги тяжелы и ритмичны. Ботинки отбивают чечетку по мрамору. Он проходит мимо столиков, и разговоры на мгновение стихают. Взгляды приклеиваются к его голой спине, к перекрестьям черных ремней, к бледной коже, на которой играют блики от софитов. Он не оборачивается. Не кланяется. Не улыбается. Он — Ли Минхо. Танцор на этой сцене, он не будет милым. Он будет опасным. Потому что иначе нельзя. Потому что этот клуб, джунгли. И здесь выживает либо самый хищный, либо самый незаметный. Минхо выбрал первое. Его путь к пилону, на свет, в огонь. В очередную ночь, полную чужих голодных взглядов и звона монет. Свет в зале гаснет. Не резко. мягко, словно кто-то прикрывает глаза огромному зверю. Гул голосов стихает до шепота. И в этой внезапной, вязкой темноте раздается первый удар баса, низкий, утробный, проходящий сквозь пол и поднимающийся по ногам в самое нутро. Удар. Еще удар. Медленный, тягучий ритм, от которого вибрируют ребра. Луч прожектора врезается в центр сцены. Ослепительно-белый, с легкой голубизной, он выхватывает из мрака одинокую фигуру. Минхо стоит у пилона. Голова опущена, подбородок прижат к груди. Черные волосы, спадают на лицо, скрывая его. Одна рука заведена за спину и держится за стальной шест. Тело неподвижно, как у статуи. Бледная кожа в перекрестьях черных латексных ремней кажется почти мраморной в этом безжалостном свете. Тишина. Никто не свистит. Не аплодирует. Зал замер, затаил дыхание, разглядывая его, как разглядывают дорогую картину перед аукционом. «Считаете меня красивым? — мысль проносится в голове, холодная и колючая. — Давайте. Смотрите. Только не думайте, что сможете прикоснуться». Бас сменяется ритмом. Где-то в колонках просыпается низкий, хрипловатый женский вокал, обволакивающий и порочный, словно дым кальяна. Минхо поднимает голову. Медленно. Плавно. Позвонок за позвонком. Его лицо открывается свету и зал взрывается свистом. Кто-то выкрикивает его имя. Кто-то хлопает. Шум нарастает, но он его не слышит. Точнее, слышит, но не слушает. Это просто фоновый гул, как шум прибоя. Он отпускает пилон и делает шаг. Бедро касается холодной стали. Рука поднимается над головой, пальцы обхватывают шест. Мышцы на спине перекатываются под кожей, когда он, оттолкнувшись от пола, легко, словно не весит ничего, поднимает тело в воздух. Ноги обвивают пилон. Вдох. Выдох. Он откидывается назад, разрывая контакт с шестом, удерживая себя лишь силой бедер и пресса, и застывает в этом прогибе. Его спина изгибается дугой, голова запрокидывается, цепочка на шее скользит к подбородку. Зал ахает. «Больно? Да. Но вам-то какое дело. Вы же сюда пришли не за болью. Вам нужна красота. Получайте». Он возвращается в вертикальное положение, скользит по пилону вниз, но не касается пола. Зависает, удерживаясь на одних руках, и начинает медленное вращение. Тело раскрывается, словно цветок. Одна нога вытягивается в шпагат, вторая обвивает шест. Латекс поблескивает. Мышцы дрожат от напряжения, но лицо остается бесстрастным. Ни боли, ни усилий. Только холодная, отстраненная чувственность. «Кручусь, как кукла на веревочках. А вы и рады. Думаете, это для вас? Нет. Это ради денег. Только ради денег». Музыка меняется. Ритм ускоряется. Вступает тяжелый бит. Минхо спрыгивает с пилона, приземляясь на обе ноги с грацией кошки. Каблуки ботинок глухо стучат по сцене. Он обходит шест, ведя по нему кончиками пальцев, и в его движениях появляется что-то хищное, крадущееся. Он больше не статуя. Он пантера в клетке. Бедра качаются в такт музыке. Позвоночник волнообразно изгибается. Он подходит к краю сцены, останавливается на секунду, глядя в зал, и в его кошачьих глазах, подведенных черным, плещется вызов. «Нравится? Хотите еще? Конечно, хотите. Вы всегда хотите больше. Больше кожи, больше страсти, больше меня. Но больше не будет. Это максимум. Берите что дают». Он резко разворачивается, взметнув волосами, и возвращается к пилону. Прыжок. Ноги обхватывают шест высоко над полом. Он скользит вниз, замедляя падение лишь трением бедер о сталь, и застывает в эффектном, драматичном изгибе. Мышцы напряжены. На виске блестит капля пота. Сердце колотится где-то в горле. И тут он замечает его. Сквозь пелену дыма и разноцветные лучи софитов он видит блондина. Тот сидит в глубине зала, откинувшись на бархатном диване, и смотрит. Даже не смотрит, сканирует. Его лицо, вызов природе: альфа, чьи черты настолько тонкие и изящные, что его можно было бы принять за омегу. Но что-то в разрезе глаз, в том, как лениво и властно он держит бокал с янтарной жидкостью, выдает его с головой. Светлые, почти пепельные волосы гладко зачесаны назад. Костюм сидит идеально, подчеркивая широкие плечи и узкую талию. Он не просто красив, он опасен. И эта опасность исходит от него волнами, даже на расстоянии. Вокруг его столика, свободное пространство, словно невидимый барьер не пускает никого. «А ты еще кто такой, красавчик? — мысль проскакивает мимолетно, но Минхо не отводит взгляд. — Новенький? Тот самый, о котором они там кудахтали? Да, хорош. Слишком хорош. Такие, как ты, обычно приносят одни проблемы». Блондин перехватывает его взгляд. И ухмыляется. Медленно. Уголком губ. Словно Минхо только что подтвердил какую-то догадку, известную ему одному. Его глаза, даже с такого расстояния, блестят опасным, хищным огоньком. Это не раздевающий взгляд, нет. Это взгляд оценщика, который только что решил, что этот лот на аукционе, самый интересный. Минхо первым отводит глаза. Не потому что смутился, потому что музыка достигла крещендо. Финальный аккорд. Он разбегается, отталкивается от пола, взлетает на пилон. Один оборот. Второй. На третьем он отпускает руки и скользит вниз головой, тормозя бедрами у самого пола. Музыка обрывается. Минхо замирает, стоя на коленях, с широко разведенными в стороны руками. Голова запрокинута. Грудь тяжело вздымается. Латекс блестит от пота. Он похож на падшего ангела, который только что завершил свой танец в аду. Тишина. Долю секунды. А потом, взрыв. Аплодисменты, свист, крики «браво». Купюры летят на сцену, словно бумажный дождь. Минхо медленно, не торопясь, поднимается с колен. Не кланяется. Не улыбается. Просто уходит со сцены, и его спина, перечеркнутая черными полосами, последнее, что видит зал. После выступления, рутина. Перерыв закончился, началась его смена разносчика. Минхо скинул латексные ремни, натянул черную облегающий топ и такие же черные шорты, простая униформа официантов «Эклипса», но даже она на его фигуре смотрится вызывающе. В руках, поднос с напитками. Он лавирует между столиками, и это другая сцена, другое шоу. Шоу «отшей придурка, сохранив улыбку». — Можно с вами познакомиться? — молодой альфа с прыщавым лицом и дорогим костюмом, явно новенький, хватает его за локоть, когда Минхо ставит на стол его заказ. Минхо медленно опускает взгляд на чужую руку. Потом, на лицо альфы. Улыбается. Сладко. Ядовито. — Не надо. — Почему? — альфа явно не привык к отказам. — Мне с вами будет скучно, — Минхо высвобождает локоть, — а вам со мной, непонятно. — Почему? — тупит альфа, нахмурившись. — Потому что мне уже скучно, а вам непонятно. Повисает тишина. Альфа хлопает глазами, пытаясь переварить услышанное. Его друзья за столиком, двое бет и альфа постарше, на секунду замирают, а потом разражаются громогласным хохотом. Один из них, альфа в сером костюме, постоянник по имени Сонхо, хлопает ладонью по столу и вытирает выступившие слезы: — Вот за это мы тебя и любим, Минхо! — он все еще смеется, качая головой. — Ты необычный. Всегда выдаешь что-то запредельное. Никогда не знаешь, что от тебя ожидать! — Я знаю. — сухо отвечает Минхо. И, не дожидаясь ответа, он закатывает глаза и уходит. За спиной снова грохочет смех. На подносе, когда он возвращается к бару, несколько смятых купюр. Чаевые. За остроумие. У барной стойки он с облегчением ставит поднос и трет затекшие плечи. Чонхо, высокий бармен-альфа с вечно уставшим лицом и руками в татуировках, пододвигает к нему чашку с черным кофе. — Угощаю, — говорит он, не прекращая протирать бокал. У них с Минхо отношения без драм и без подкатов. Просто двое людей, которые слишком много работают и слишком мало спят. Иногда Чонхо подливает ему виски, когда видит, что ночь совсем тяжелая. — Спасибо, — Минхо отпивает и кивает в сторону вип-ложи. — Че за новенький? Слышал, как на него глаз положили омежки из гримерки. Чонхо перестает протирать бокал. Его лицо мрачнеет. Он оглядывается и, убедившись, что поблизости никого нет, наклоняется ближе. Его голос падает до шепота: — Это они зря. Он из верхушки Stray Kids. Минхо замирает. Чашка застывает на полпути к губам. Stray Kids. Он слышал это название. В новостях их, конечно, не показывают, но слухи ползут по Сеулу быстрее крыс. В народе их называют «Бешеные Волки». За свирепость. За жестокость. Они одна из трех главных банд столицы, наравне с «Ночными Ястребами» и «Красными Драконами». — М-м-м, — тянет он, и его кошачьи глаза снова устремляются к вип-ложе. — И что он тут забыл? Ведет себя так вальяжно... — А как ему еще себя вести? — Чонхо пожимает плечами и снова принимается за бокалы. Полотенце скользит по стеклу с тихим скрипом. — Слышал, у них с Боссом какая-то сделка. Босс. Директор клуба и по совместительству теневой делец. Минхо никогда не видел его лично, но знал достаточно, чтобы понимать: если тот ведет дела с «Бешеными Волками», значит, в «Эклипсе» скоро будет жарко. Он снова смотрит на блондина. Тот все еще сидит в своей ложе, потягивая виски, словно весь клуб принадлежит ему. И, словно почувствовав взгляд, он поворачивает голову. Их глаза встречаются. Блондин поднимает бокал в немом тосте и снова ухмыляется. Медленно. Опасно. Минхо не улыбается в ответ. Он просто отводит взгляд и ставит чашку на стойку. «Stray Kids, значит... — мысль крутится в голове, как заезженная пластинка. — Нет уж. С меня хватит одной банды. Пусть другие омежки охотятся на этого красавчика. А я пас». — Еще кофе? — спрашивает Чонхо. —Спрашиваешь... Конечно! Ночь только началась. И что-то подсказывало Минхо, что легкой она не будет.