Мой внутренний мир (вход только с огнетушителем) или Секретный рецепт утреннего пробуждение: содержит 90 % кофеина и 10 % отчаяния

Вечер встречал его не солнечным светом, а тусклым, болезненно-жёлтым сиянием уличного фонаря, что пробивалось сквозь немытые стёкла и рисовало на обшарпанной стене косую решётку теней. Квартира тонула в полумраке. Минхо не включал свет, он проснулся и просто лежал на скомканных простынях и смотрел, как дрожит на потолке отблеск проехавшей за окном машины. Тело ломило так, словно его не пилон, а бетонная плита всю ночь перемалывала. В голове вата. В горле — пустыня. Во рту — привкус вчерашнего кофе и сигарет. По факту наступил день. По ощущениям, на меня. Где-то за стеной, в соседней квартире, нарастает шум. Сначала, отдалённый гул голосов, похожий на раскаты грома. Потом, визгливый женский крик, пронзительный, как сирена. И бас в ответ. И снова крик. — ТЫ ОПЯТЬ ПРОПИЛ ВСЁ! СКОЛЬКО МОЖНО, КИХЁН?! — ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ! ДАЙ ПОСПАТЬ! Грохот. Что-то падает, может, стул, может, бутылка. Звон разбитого стекла. Топот ног. Минхо дёргается. Он переворачивается на другой бок, натягивая одеяло на голову. Глухо. Темно. Только сердце колотится где-то в горле. «Да заткнитесь вы... Дайте поспать... Хоть час... Хоть полчаса...» Но соседи не унимаются. Крики продолжаются, переходя в ультразвук. К ним добавляется чья-то музыка, тяжёлые басы, долбящие по стенам. Где-то на улице орёт сигнализация. И как вишенка на торте, вой полицейской сирены вдалеке. Саундтрек его жизни. Симфония трущоб. Минхо резко распахивает глаза. Несколько секунд он просто смотрит в потолок. Там, на пожелтевшей от времени побелке, трещина. Он знает её наизусть. Она похожа на змею. Или на дорогу, которая никуда не ведёт. Он смотрит на неё каждое утро. Или вечер. Или день. Какая разница. «Ещё один день. Ещё одна ночь. Ещё одна смена. Бесконечный круг. Как трещина на потолке, никуда не ведёт, но всегда перед глазами». В груди, тяжесть. Не боль, не грусть, а именно тяжесть, как будто кто-то положил на грудную клетку бетонную плиту и забыл убрать. Это не депрессия, с депрессией он знаком, это другое. Это апатия. Вязкая, липкая, серая. Когда ничего не хочется, но надо. Надо встать. Надо идти. Надо жить. Зачем? «Затем, что долг не выплачен. Затем, что бордель ждёт. Затем, что родители оставили после себя только проблемы, и я единственный, кто может их разгрести. Хотя зачем? Они же сдохли. Им уже всё равно. А я живой. И мне не всё равно. Почему?» Он сел, и мир поплыл. Перед глазами заплясали чёрные мушки. Сердце бухнуло где-то в висках. Минхо сжал голову ладонями и замер так, считая до десяти. Потом свесил ноги с дивана. Ступни коснулись холодного линолеума, и по телу пробежала дрожь. В квартире стоял собачий холод. Батареи чуть тёплые, а за окном, промозглый осенний вечер. Он нащупал на полу телефон. Экран ослепил. 19:12. До смены — три часа. «Три часа. Три часа, чтобы разлепить глаза, залить в себя кофе, сделать лицо и притвориться, что я не труп. Отлично. Успеваю». Он встал, и колени отозвались глухой болью. Минхо потянулся, хрустнул позвоночник, хрустнули плечи, хрустнули пальцы. Поясницу прострелило. Он поморщился. Вчерашняя смена была долгой. Очень долгой. И ещё этот блондин со своей визиткой. И Чжи Хон со своей ненавистью. И весь этот клуб, пропитанный чужими феромонами и фальшивыми улыбками. Он побрёл на кухню, переступая через пустые пачки от рамёна и скомканные чеки. Холодный линолеум под ногами. Шаг. Ещё шаг. Тело ноет после вчерашней смены, мышцы забиты, запястья побаливают после пилона, шея затекла от неудобной позы во сне. Он подходит к столу, где сиротливо стоит электрический чайник и банка с растворимым кофе. Самой дешёвой марки. На донышке, совсем чуть-чуть. Надо бы купить ещё, но деньги... Деньги ушли коллекторам. Он насыпает две ложки с горкой в кружку со сколом. Заливает кипятком. Запах, резкий, химический, но бодрящий. Размешивает. Пьёт. Горячо обжигает горло, но он не останавливается. Ещё глоток. Ещё. Кофе горький, почти отвратительный, но это единственное, что сейчас держит его на плаву. «Кофе топливо для никчёмных людей. Залил в себя, поехал. Как машина. Как робот. Ни чувств, ни мыслей, ни желаний. Просто функции: спать, есть, работать, платить. И так до бесконечности». Он наливает вторую кружку. Пьёт, стоя у окна. Отодвигает штору на пару сантиметров. За окном, серый, пасмурный вечер. Облупленные стены соседнего дома, паутина проводов, чьё-то бельё на верёвке. Где-то внизу, во дворе, кричат дети. Кричат чайки. Или вороны. Или и те, и другие. Сеул живёт своей жизнью, и этой жизни плевать на Ли Минхо. «Никчёмность. Вот что это. Я никчёмный человек. Танцую в клубе, где на меня смотрят как на кусок мяса. Живу в дыре, где даже горячей воды нет. Должен денег мафии. Друзей нет. Семьи нет. Будущего нет. Только долг. Только клуб. Только лапша». Он допивает вторую кружку. Стук сердца ускоряется, кофеин бьёт по венам. Руки начинают дрожать, но это хорошо. Это значит, что он проснулся. Что он может функционировать. Что он доживёт до конца смены. Он ставит кружку в раковину, там уже скопилась гора немытой посуды. Плевать. Помоет потом. Или не помоет. Какая разница. «Смотри-ка. Даже у котов жизнь интереснее моей. У них есть цель. Рыбья голова. А у меня что? Лапша по скидке?» Он усмехнулся, без веселья, горько. Поставил кружку в раковину к остальной немытой посуде. Пора собираться. В ванной он не стал включать свет, только приоткрыл дверь, чтобы из комнаты падал тусклый луч. Не хотел видеть своё отражение во всей красе. Хватит с него. Холодная вода обожгла лицо. Он плескал её снова и снова, пока кожа не занемела. Потом просто стоял, опершись руками о край раковины, и слушал, как капает кран. Кап. Кап. Кап. Отсчёт времени до смены. До конца жизни. До выплаты долга. До чего-нибудь. «Интересно, если я просто не пойду сегодня — что будет? Позвонит администратор. Потом — босс. Потом — коллекторы. Потом — Ысын. И его бордель. Нет уж. Лучше пойти. Лучше танцевать. Лучше улыбаться этим уродам, чем... Чем что? Чем сдохнуть под забором, как бродячий пёс? А есть разница?» Он вытер лицо полотенцем, жёстким, пахнущим сыростью, и вернулся в комнату. Оделся на автомате: джинсы, чёрная футболка, толстовка, шапка. В карман, сигареты, зажигалка, телефон, ключи. Всё. Униформа для очередной битвы. У двери он задержался, глядя на своё отражение в тёмном экране выключенного телевизора. Высокий парень в мятом. С острыми скулами. С пустым взглядом. «Ты никчёмный, Ли Минхо. Ты — отработанный материал. Но пока ты кому-то должен, ты должен жить. Так что шагай. Шагай, пока ноги несут». Он проводит мокрой ладонью по лицу. Волосы зачёсывает назад, они всё равно падают обратно. Затем возвращается в комнату, хватает с дивана телефон, смотрит на время. 19:47. Через два часа нужно быть в клубе. Ещё есть время. Время на что? На жалость к себе? На кофе? На сигарету? Он натягивает чёрную толстовку, джинсы. Носки с дыркой на большом пальце, плевать. Ботинки. Шапку, чтобы скрыть беспорядок на голове. В карман, пачку сигарет, зажигалку, телефон. Всё. Он готов. У двери он на секунду замирает. Оглядывается на квартиру. Так, телефон, деньги, ключи, чувство презрения и ненависти к окружающим… вроде ничего не забыл, можно выходить. «Вот только я вернусь сюда через несколько часов. Упаду на диван. Засну. А потом снова проснусь. И снова кофе. И снова клуб. И снова лапша. И так, пока долг не будет выплачен. Или пока я не сдохну. Что наступит раньше? Ставки принимаются». Он вышел в подъезд, где пахло жареным луком и подвальной сыростью. Хлопнула дверь. За стеной всё ещё орали соседи. На улице всё ещё выла сирена. Сеул жил своей жизнью, и ему, как всегда, было плевать. Минхо закурил и шагнул в сырой, промозглый вечер. Впереди — клуб. Сцена. Чужие глаза. И его приглушённый, едва уловимый запах клубники, который сегодня казался ещё слабее, чем вчера. Почти неслышный. Почти мёртвый. Почти как он сам. *** Прошло несколько дней. А может, и недель, Минхо не считал. Дни в «Эклипсе» слипались в одну бесконечную, душную ночь, разбавленную утренней ломотой в теле и тем особым похмельем без алкоголя, которое бывает только у людей, работающих по ночам. Он просыпался затемно, жил при искусственном свете, засыпал под утро, и время потеряло смысл. Дни недели? Числа? Какая разница, если каждый вечер одно и то же: сцена, пилон, чужие лица, чаевые, лапша. Но закономерность он заметил. Сложно было не заметить. Блондин из Stray Kids начал появляться с регулярностью, которая вызывала сначала раздражение, потом — подозрение, а теперь — что-то третье, чему Минхо пока не мог подобрать названия. Он приходил не каждый день. Но всегда — в смену Минхо. Всегда — в одну и ту же вип-ложу. Всегда — один. «Совпадение? Не смеши. Таких совпадений не бывает. Либо у него доступ к расписанию, либо... либо он действительно следит. Но зачем? Что ему от меня нужно? Я просто танцор. Просто омега с дурным характером и кучей долгов. Во мне нет ничего интересного для мафиози. Нет. Ничего». Третья ночь. Или четвёртая. Или пятая — Минхо правда сбился. Зал «Эклипса» гудел привычным ульем, тем особенным, низким, вибрирующим гулом, который складывался из десятков голосов, звона бокалов, шороха шёлка и тяжёлых басов, лениво выползающих из колонок. Воздух здесь никогда не был свежим. Он был густым, как сироп, многослойным, пряным, пропитанным запахом дорогого парфюма, сигарного дыма, альфьего мускуса и той особой, едва уловимой ноткой похоти, которая висела над залом, словно невидимая дымка. Фиолетовый свет софитов разрезал этот дым, как нож, масло. Он скользил по бархатным диванам, по блестящим столикам, по лицам гостей, выхватывая из полумрака то сверкающую запонку, то бриллиантовое колье, то плотоядную улыбку какого-нибудь альфы, который уже присмотрел себе «развлечение» на вечер. На сцене, обвивая пилон, двигался Ипсан, его лавандовый запах, сладкий и приторный, долетал даже до бара. Но Минхо не смотрел на него. Он вообще мало на кого смотрел. Он стоял у барной стойки, облокотившись на неё локтями. Поза была ленивой, почти расслабленной, но внутри всё звенело от усталости. Униформа официанта, сидела на нём как вторая кожа. Никаких латексных ремней, никакой показной сексуальности. Просто чёрный силуэт на фоне синей неоновой подсветки бара. Простой. Резкий. Опасный, как лезвие. «Сколько ещё? Часа три до закрытия? Четыре? А потом домой. Лапша. Душ. Кровать. И снова сюда завтра. Бесконечный круг. Как карусель, только вместо лошадок, пилон и чужие грязные фантазии». Он поднёс к губам стакан с водой. Ледяная, с долькой лимона, она обожгла горло. Рядом Чонхо, высокий бармен-альфа с татуировками на пальцах и вечно уставшим лицом, протирал бокал. Полотенце скользило по стеклу с тихим, почти интимным скрипом. Он наклонился к Минхо и сказал вполголоса, не прекращая своего занятия: — Твой поклонник опять здесь. Заметил? — Трудно не заметить, — Минхо не обернулся. — Он сидит там уже которую ночь. У него что, своего дома нет? — Только в твои смены ходит, — Чонхо усмехнулся. — Я проверял. У меня доступ к расписанию. Совпадение? Не думаю. — Ты тоже следишь за моими поклонниками? — Минхо наконец скосил взгляд. — Может, тебе ещё досье на него завести? Фотографию приклеить? Красную ниточку протянуть? — Идея хорошая, — Чонхо хмыкнул и отошёл к другому клиенту. Минхо медленно, лениво повернул голову и посмотрел на вип-ложу. Блондин был там. Конечно, был. Куда бы он делся. Он сидел на бархатном диване тёмно-бордового цвета, закинув ногу на ногу, и в этой позе было столько естественной, врождённой властности, что Минхо на секунду скривился. Сегодня на нём был тёмно-синий, почти чёрный костюм — явно сшитый на заказ, потому что он облегал плечи с той идеальной точностью, какая не купишь в магазине. Белая рубашка без галстука. Верхняя пуговица расстёгнута, открывая бледную шею. Никаких украшений, кроме тонких серебряных запонок, блеснувших в свете софитов. В пальцах — бокал с чем-то янтарным. Виски. Хороший. Очень хороший. И он не сводил глаз с Минхо. «Смотрит. Опять смотрит. Как кот на аквариум с золотой рыбкой. Только вот я не рыбка. И аквариума тут нет. И кто из нас в итоге окажется в воде — ещё вопрос». Минхо отвёл взгляд и снова уставился в свой стакан. Лёд почти растаял. — Он что, следит за расписанием? — пробормотал он в стакан, ни к кому конкретно не обращаясь. — Маньяк. И тут резкий, металлический стук подноса о барную стойку. Звук был такой, словно кто-то хотел проломить мрамор. Минхо обернулся. Чжи Хон. Его блондинистые, уложенные гелем волосы растрепались, несколько прядей прилипли к потному лбу. Лицо, обычно надменное и холёное, сейчас пылало. Щёки раскраснелись, ноздри раздувались. Он смотрел на Минхо так, словно хотел прожечь в нём дыру и, если бы у него была такая способность, Минхо бы уже дымился. Его запах тяжёлый, горьковатый розмарин, обычно приглушённый, сейчас ударил в нос почти агрессивно, волной. «О, прекрасно. Сейчас будет сцена. Обожаю. Особенно в середине смены, когда у меня и так нет сил». — Минхо, — процедил Чжи Хон сквозь зубы, и его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. Так дрожит натянутая струна перед тем, как лопнуть. Минхо медленно, подчёркнуто медленно, опустил стакан на стойку. Стекло звякнуло о мрамор. Тишина вокруг словно сгустилась, хотя музыка продолжала играть, а гул голосов никуда не делся. — Да? — он приподнял бровь, и на его губах появилась та самая ухмылка — лёгкая, почти незаметная, которая бесила людей больше, чем откровенная насмешка. — Там клиент. Из вип-ложи, — Чжи Хон выплюнул эти слова, как косточки от вишни. — Сказал, что хочет, чтобы его обслужил именно ты. — Кто именно? — спросил Минхо, хотя уже знал ответ. Знал с той самой секунды, как Чжи Хон появился у бара. Чжи Хон сжал челюсти. Желваки заиграли на скулах. Он поднял руку и ткнул пальцем в сторону затемнённого угла, жест был резким, почти оскорбительным, как будто он указывал на что-то грязное. — Он. Тот блондин. Из Stray Kids. Который сидит тут уже которую ночь и смотрит только на тебя. Что ты с ним сделал? Приворожил? Подсыпал что-то в выпивку? Или у тебя есть секретная техника, о которой ты нам не рассказываешь? «Приворожил. Серьёзно? Вот что он обо мне думает. Что я ведьма. Или шлюха с секретом. Или и то, и другое. Прекрасно». Минхо ничего не ответил. Он перевёл взгляд на вип-ложу. Блондин смотрел прямо на него. Ухмылялся. Медленно, чувственно, уголком губ, так, словно знал что-то, чего не знал никто другой. Он поднял пустой бокал и слегка покачал им в воздухе. Жест был лёгким, почти игривым, но в нём читалось: «Ну же, иди сюда. Я жду». «Ладно. Хочешь поиграть? Давай поиграем. Посмотрим, кто кого переиграет». — Ладно, — сказал Минхо и взял с подноса Чжи Хона планшет для заказов. — Узнаем, что мафиози нужно. Он поправил фартук, чисто механический жест, развернулся и пошёл через зал. Его походка изменилась. Исчезла ленивая расслабленность. Плечи расправились, подбородок вздёрнулся. Он шёл сквозь зал, как нож сквозь масло, — плавно, бесшумно, но с той особой, кошачьей грацией, которая заставляла людей оборачиваться. Он игнорировал приветственные возгласы постоянников. Кто-то окликнул его по имени, он не повернул головы. Кто-то попытался схватить за руку, он ловко, почти не глядя, убрал локоть. «Смотрите. Смотрите все. Я иду к мафиози, и мне не страшно. Мне вообще ничего не страшно. Я слишком устал, чтобы бояться». Вип-ложа была отделена от основного зала тяжёлой бархатной портьерой, сейчас чуть отодвинутой. Свет здесь был приглушён, матовые бра на стенах отбрасывали тёплое, золотистое сияние на стол и диван. Пахло дорогой кожей и виски. Тишина здесь была другой, не такой, как в зале. Более глубокой. Более опасной. Феликс сидел в центре дивана, закинув ногу на ногу. Его поза была расслабленной, даже ленивой, но в ней не было и грамма небрежности. Так сидят люди, которые привыкли, что мир вращается вокруг них. Люди, которым не нужно ничего доказывать. Но глаза... Глаза выдавали его с головой. Острые, цепкие, сканирующие. Они двигались по Минхо, медленно, методично, изучая каждую деталь. От ботинок до лица. Задержались на бледной шее. На цепочке. На ключицах. На губах. И только потом, на глазах. «Разглядывает. Как товар на витрине. Ну давай, смотри. Я — дорогой товар. Не по карману». Минхо остановился у столика и наклонил голову в профессионально-вежливом полупоклоне. Ровно на тот угол, который требовался по протоколу. Ни градусом больше, ни градусом меньше. На его лице застыла дежурная улыбка, та самая, которую он отрабатывал годами. Вежливая. Пустая. Ничего не выражающая. — Добрый вечер. Что будете заказывать? Феликс не ответил сразу. Он продолжал разглядывать его. Молчание затягивалось, становилось некомфортным, почти вызывающим. Он словно нарочно испытывал терпение Минхо, проверял, как долго тот сможет стоять с этой фальшивой улыбкой, не дёрнувшись. «Ну давай. Тяни время. Я могу стоять так всю ночь. У меня выдержка, как у статуи. Меня в клубе закалили». — «Макаллан» 25-летней выдержки, — наконец произнёс Феликс. Его голос был глубоким, чуть хрипловатым, с ленивой растяжкой гласных — такой голос бывает у людей, которые никогда никуда не спешат, потому что мир подождёт. — Двойной. Без льда. И... — он сделал паузу, чуть наклоняясь вперёд, и на его губах заиграла та самая ухмылка, которую Минхо видел уже издалека, — ...ваше имя, официант? «Имя. Тебе нужно моё имя. Как будто ты его уже не знаешь. Как будто ты не наводил справки. Ну давай, подыграем». — Минхо. Ли Минхо, — ответил он, не меняясь в лице. — Ли Минхо, — повторил Феликс, смакуя каждый слог, словно пробовал дорогое вино. Его язык чуть запнулся на последнем звуке. — Красивое имя. Редкое. — Спасибо. Сейчас принесу ваш заказ. Он развернулся и пошёл к бару. И всю дорогу чувствовал, как взгляд блондина сверлит его спину, между лопатками, там, где футболка обтягивала позвоночник. Это не было неприятно. Скорее... настораживающе. Как будто кто-то водил пальцем по оголённому нерву. «Что тебе нужно? Не просто же „Макаллан“. Ты можешь пить его где угодно. Зачем ты приходишь сюда? Зачем в мою смену? Зачем смотришь?» Через несколько минут он вернулся. Тяжёлый хрустальный бокал на серебряном подносе поблёскивал в приглушённом свете. «Макаллан» отбрасывал янтарные блики на белую скатерть, цвет был тёплым, медовым, почти живым. Минхо поставил бокал на стол с той отточенной аккуратностью, с какой делал всё на работе. Уже собирался уходить, но... — Подождите. Голос Феликса прозвучал негромко, но в нём была та особая интонация, которая не терпит возражений. Минхо замер. Медленно обернулся. — Слушаю. Феликс взял бокал, покрутил его в пальцах, вдохнул аромат. Сделал глоток, маленький, оценивающий. И всё это время не сводил с Минхо глаз. Затем поставил бокал и чуть наклонил голову набок. В этом жесте было что-то неуловимо кошачье. Хищное. Грациозное. — Я слышал, у вас можно... уединиться, — протянул он, и его улыбка стала шире, обнажая ровные белые зубы. — В вип-комнатах. Это правда? «Ну конечно. Конечно, ты это спросишь. Все вы это спрашиваете. Деньги, статус, смазливое личико, и вы думаете, что весь мир у ваших ног. Что любой омега в этом клубе, просто товар, который можно купить. Но не я. Не сегодня. Не с тобой». Минхо не двинулся с места. Его лицо осталось маской, безупречной, фарфоровой, ничего не выражающей. Только ресницы чуть дрогнули, та самая предательская деталь, которую он не умел контролировать. — Правда, — ответил он ровно. Голос прозвучал как удар метронома. — Но не со мной. — О? — бровь Феликса приподнялась. — Почему же? — Потому что я не уединяюсь. Ни с кем. Никогда. В ложе повисла тишина. Такая глубокая, такая звенящая, что, казалось, можно было услышать, как оседают капли виски на стенках бокала. Они смотрели друг на друга, два хищника, случайно встретившиеся на одной территории. Оценивающие. Взвешивающие. Примеряющиеся. «Ну давай. Разозлись. Потребуй менеджера. Скажи, что я хам. Что ты заплатил деньги и хочешь обслуживания. Я это слышал сотни раз. Я не боюсь». Но Феликс не разозлился. Вместо этого он... усмехнулся. Не обидно, не грязно. Скорее, удовлетворённо, как человек, который только что нашёл подтверждение своим догадкам. — Так я и слышал, — сказал он, откидываясь на спинку дивана. Бархат принял его тело, как старого друга. — Просто хотел проверить. Слухи про вас не врут. — Он сделал ещё глоток, и лёд в бокале тихо звякнул. — И проверить, не купитесь ли вы на моё смазливое личико. Минхо хмыкнул. Коротко. Сухо. Без улыбки. — Не купился. — Я заметил, — Феликс рассмеялся, но смех его был не весёлым. Скорее, оценивающим. Таким смехом смеются люди, которые привыкли выигрывать, но встретили достойного противника. — Значит, у вас есть покровитель? Поэтому вы такой несговорчивый? «Господи. Опять. Опять этот вопрос. Почему всех вокруг интересует моя сексуальная жизнь больше, чем меня самого? Я что, ходячий анекдот про омегу в течке? „Почему ты один? У тебя кто-то есть? Кто тебя содержит? Почему ты не спишь с клиентами?“ Задолбали. За-дол-ба-ли». Он закатил глаза. Буквально. Прямо перед клиентом, перед мафиози, перед альфой, который мог бы его уничтожить одним звонком. И плевать он хотел на субординацию. — Нет у меня никого, — отрезал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Ни покровителя, ни папика, ни тайного любовника, ни спонсора. Я один. Это так сложно понять? Единственное с кем я встречаюсь, это с проблемами. Феликс, кажется, искренне удивился. Его брови поползли вверх, и на секунду с его лица исчезла эта вечная, раздражающая ухмылка. Он выглядел... удивлённым. Но в глазах все равно играли смешинки. — Как? — он наклонился вперёд, ставя бокал на стол. — Такой красивый парень и один? Минхо посмотрел на него. Прямо. Без страха. В его кошачьих глазах мелькнуло что-то тёмное, глубокое, та самая бездна, в которую он сам боялся заглядывать. Уголки губ чуть дрогнули. — Сдох он, сука, от счастья. — чеканит он ровным, безжизненным голосом. Пауза. Всего доля секунды, но она растянулась, как резина. Феликс просто смотрел на него, хлопая глазами. Его ресницы, длинные, светлые, почти золотистые в этом освещении, дрогнули. А потом он рассмеялся. Громко. Искренне. Запрокинул голову, и его светлые волосы упали на спинку дивана. Смех у него был красивый, низкий, переливчатый, раскатистый. Совсем не такой, какого ожидаешь от мафиози. Так смеются друзья за бутылкой соджу, а не бандиты в вип-ложах. — Боже, — выдохнул он, вытирая уголок глаза. — Вы просто... нечто. Ли Минхо. Вы — нечто. Я не встречал никого, кто говорил бы мне такое в лицо. — Мало общаетесь с людьми, — пожал плечами Минхо. — Или общаюсь не с теми. Знаете, это комплимент. — Я не напрашивался. — Именно поэтому он и ценен. Минхо взял поднос и прижал его к груди, как щит. — Я пойду. У меня ещё другие столики. — Да, конечно, идите, — Феликс махнул рукой, всё ещё улыбаясь. Минхо ушёл. Но ненадолго. Через пять минут лёгкое движение пальца из вип-ложи, и он снова там. Феликсу понадобилась закуска. Минхо принёс тарелку с брускеттами, поставил на стол, ушёл. Через десять минут, снова. Теперь ему нужен был графин с водой. Через пятнадцать, он хотел узнать, когда Минхо танцует. Ещё через десять, не мог бы Минхо порекомендовать что-то из меню? Каждый раз — вежливая улыбка. Каждый раз — «да, конечно». Каждый раз — всё быстрее и быстрее, пока Минхо не понял, что его просто водят за нос. «Он что, издевается? Это игра? Ему скучно, и он решил развлечься за мой счёт? Или он правда ждёт кого-то и убивает время? Но зачем я? Почему я? Что ему от меня нужно?» Он вернулся к бару и с грохотом поставил поднос на стойку. Мрамор жалобно звякнул. Чонхо, который как раз смешивал коктейль, поднял глаза. — Блять, — прошипел Минхо, и его голос был похож на кипящий чайник. — Этот блондин... он вообще уходить собирается? Я ему уже и выпивку, и закуски, и воду, и расписание своё на ближайшую неделю... Может, ему ещё колыбельную спеть? Или массаж сделать? Или станцевать лично для него? Чонхо отставил шейкер и взялся за полотенце. Он всегда протирал стаканы, когда думал. — Странно, — сказал он задумчиво, глядя куда-то в сторону вип-ложи. — Он вообще-то сегодня должен был встречаться с помощником Босса. С Сонхо. Но того до сих пор нет. Может, ждёт. — Помощника Босса? — Минхо нахмурился. — А я тут при чём? Пусть ждёт в другой ложе. Наймёт кого-нибудь другого. Я ему что, мальчик на побегушках? — Может, ты ему просто нравишься, Минхо, — Чонхо пожал плечами и усмехнулся в седые усы. — Нравлюсь? — Минхо фыркнул и взял стакан с водой, который ему предусмотрительно налил Чонхо. — Далась им всем моя персона. Я не десерт. Я не игрушка. Я просто хочу отработать смену и свалить домой. Но когда он в следующий раз подошёл к столику Феликса — на этот раз просто чтобы забрать пустой бокал, потому что его смена заканчивалась, — блондин вдруг заговорил иначе. Без ухмылки. Без ленивой растяжки. — Минхо-сси. — М? — Я бы хотел извиниться. За тот вопрос. Про покровителя. Это было... бестактно. Я перешёл границу. Минхо замер. Рука с пустым бокалом застыла на полпути к подносу. Он медленно поднял глаза. Лицо Феликса сейчас было другим — без привычной маски, без хищной ухмылки. Серьёзным. Почти... человеческим? «Он извиняется? Мафиози? Альфа? Передо мной? Либо это какой-то трюк, либо... либо я ничего не понимаю в людях». — Принято, — коротко ответил он. Осторожно. Не зная, чего ожидать. — И ещё, — Феликс достал из кармана пиджака визитку. Белый картон. Золотое тиснение. Никакого логотипа, никакой должности. Всего одно слово: «Феликс». И номер телефона. Он положил её на край стола, не пододвинул, не ткнул в руки, а просто оставил. Как приглашение. — Если вдруг понадобится помощь... или просто захочется выговориться. Не в этом клубе. Где-нибудь, где нет чужих глаз. Я слушаю лучше, чем говорю. Хотя по мне и не скажешь. Минхо смотрел на визитку. Маленький белый прямоугольник, подсвеченный золотым светом бра. Такой простой. Такой опасный. «Помощь? От мафиози? Просто выговориться? С каких пор бандиты предлагают психологическую поддержку? Это ловушка? Или он серьёзно? И если серьёзно — то почему? Почему я?» Он протянул руку. Медленно. Кончиками пальцев взял визитку, чувствуя, какая она гладкая и прохладная. Плотная бумага. Дорогая. Как всё у этого человека. Положил в карман фартука. Карман сразу стал тяжелее. — Я подумаю. Феликс улыбнулся. На этот раз, без хитринки, без двойного дна. Просто улыбнулся, и его лицо на мгновение стало совсем юным, почти мальчишеским. — Этого достаточно. Минхо развернулся и пошёл к бару. Визитка жгла карман. Он чувствовал её вес, чувствовал её края, чувствовал взгляд блондина, который всё ещё держал его спину. Но впервые за долгое время это не раздражало. «Ли Минхо. Во что ты ввязываешься» Он зашёл за барную стойку, опёрся на неё локтями и выдохнул. Чонхо покосился на него, но ничего не сказал. Только подвинул стакан с водой поближе. А тихий, приглушённый запах клубники, его собственный запах, который он обычно подавлял, прятал, душил, сегодня, кажется, стал чуть слаще. Совсем чуть-чуть. На один процент. Но Минхо этого не заметил. Он думал о визитке в кармане и о том, что никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не позвонит по этому номеру. «Никогда». Так он думал. Но карман всё равно жёг. *** Коридор полицейского участка встретил Минхо запахом хлорки, остывшего кофе и застарелой безнадёги. Люминесцентные лампы под потолком гудели мерзко, на одной ноте — не просто гудели, а ввинчивались в мозг, как надоедливый комар, от которого нельзя отмахнуться. Они заливали всё вокруг безжалостным, больничным светом, выбеливая лица до мертвенной бледности и превращая каждую трещинку на стенах в глубокий шрам. Стены, выкрашенные в казённый бежевый, цвет компромисса между «мы пытались сделать уютно» и «нам плевать», — облупились по углам, обнажая серую штукатурку. Пол, линолеум, истёртый тысячами ног до мутного, неопределённого оттенка. Кое-где на нём темнели несмываемые пятна: может, от пролитого кофе, может, от чего похуже. Воздух здесь был спёртый, густой, пропитанный запахом пота, дешёвого типографского тонера и той особой, казённой скукой, которая бывает только в местах, куда никто не приходит по своей воле. Вдоль одной стены тянулся ряд железных стульев для посетителей, жёстких, с продавленными сидениями, выкрашенных в тот же безнадёжный бежевый. Напротив, широкий подоконник, за которым темнело ночное небо. В стекле отражался весь коридор: мутный, искажённый, словно в кривом зеркале. Где-то в глубине участка хлопали двери, трещали рации, кто-то плакал, тонко, безнадёжно, кто-то матерился вполголоса. Вся эта какофония сливалась в монотонный, давящий на уши гул, похожий на фоновый шум старого телевизора, который забыли выключить. Минхо сидел на стуле. Не на скамье для задержанных, а именно на стуле для посетителей, хотя разницы он не чувствовал. Жёсткое сидение впивалось в копчик, спинка была слишком прямой, и он уже трижды менял позу, пытаясь устроиться поудобнее. Бесполезно. Его поза выглядела расслабленной, нога закинута на ногу, руки скрещены на груди, — но внутри всё кипело. «Сколько можно? Я просто шёл домой. Просто. Шёл. Домой. С лапшой. С чёртовой лапшой, которая сейчас стынет в пакете и превращается в холодный, слипшийся комок. В первый раз купил готовую горячую лапшу. И вот что случилось! Я даже не дрался! Я просто стоял не в том месте не в то время. Как, блять, всегда». Он потёр лицо ладонью. Кожа была жирной, поры забиты. Под глазами, он знал, залегли тени, фиолетовые, глубокие, как синяки. Чёрная толстовка с капюшоном, мятая, растянутая на локтях, висела на нём мешком. Джинсы с протёртыми коленями. Он выглядел как человек, которого подняли с постели после трёх бессонных ночей. И пах, наверное, соответственно, приглушённой клубникой, смешанной с сигаретным дымом и усталостью. — И сколько мне ещё тут торчать? — бросил он в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я вообще-то свидетель. Слышите? Сви-де-тель. Это значит, что я должен помогать следствию, а не сидеть тут как преступник. Я даже не знал этих придурков! Они просто дрались, а я просто мимо шёл. Что, в этом районе теперь нельзя мимо ходить? Надо было обойти? Через мусорные баки перелезть? Никто не ответил. Только лампа продолжала гудеть. «Конечно. Кому какое дело. У них тут своя жизнь, свои бумажки, свои преступления. А я просто мелкая помеха. Свидетель, которого можно мариновать часами, потому что он всё равно никуда не денется. И главное, лапша стынет. Это же трагедия. Почти Шекспир». Он закатил глаза и откинулся на спинку стула. Та жалобно скрипнула. В этот момент в коридор вышел он. Сначала Минхо услышал шаги, уверенные, чёткие, совсем непохожие на шарканье уставших копов или запинающуюся походку задержанных. Затем, голос. Тихий, ровный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много говорит, но никогда не повышает тона. Парень появился из-за угла, прижимая телефон к уху. Он двигался мягко, почти бесшумно, несмотря на начищенные туфли. Остановился у подоконника аккурат напротив Минхо, облокотившись на него спиной, и продолжил разговор. — Нет... Убийство нужно расследовать. Я этим займусь... Да, подключу своих... Нет, неофициально. Мы не можем светиться. Минхо навострил уши. «Убийство? Расследовать? Полиция? Ага. Ясно. Ещё один коп. Просто не в форме. Хотя... для копа он слишком хорошо одет». Он окинул парня оценивающим взглядом. Тёмно-синий костюм, явно дорогой, сшитый на заказ, сидел идеально по фигуре, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Светлая рубашка, никакого галстука, верхняя пуговица расстёгнута, открывая бледную шею и ключицы. В одной руке, кожаный портфель, в другой, телефон. Очки в тонкой металлической оправе поблёскивали под лампами. От него пахло дорогим одеколоном, что-то с нотами лаванды и сандала, а также бумагой и едва уловимым холодком, как от человека, который только что зашёл с улицы. «Сколько ему? Двадцать два? Двадцать три? Младше меня, точно. И уже расследует убийства. Либо вундеркинд, либо чей-то сынок. А костюмчик-то, моя месячная зарплата. Или две. Или три». Парень закончил разговор, убрал телефон в карман пиджака и, наконец, заметил Минхо. Их взгляды встретились. У парня были спокойные, тёмные глаза, такие, в которых ничего не отражается. Как у психолога. Или у игрока в покер. — Доброй ночи, — сказал он вежливо, чуть наклоняя голову. Минхо склонил голову набок, разглядывая его без особого стеснения. Терять ему было нечего, всё равно ждать. — Ага, и тебе не хворать, — протянул он лениво. — Ты из отдела убийств? Или как там у вас называется? Отдел «очень важных расследований по телефону в коридоре»? Потому что, знаешь, я тут сижу, никого не трогаю, и вдруг слышу: убийство, расследование, полиция... Сердце ёкнуло. Думаю всё, сейчас завербуют. Или засвидетельствуют. Или ещё чего похуже. Парень моргнул. Медленно. Один раз. Поправил очки лёгким, отработанным движением, и Минхо заметил, что пальцы у него длинные, тонкие, как у пианиста. — Прошу прощения? — Ну ты же только что обсуждал убийство, — Минхо развёл руками, изображая саму невинность. — По громкой связи, между прочим. Конспиратор из тебя так себе. Я вот теперь знаю про убийство. Знаю, что ты ведёшь расследование. Знаю, что неофициально. Мне бояться? Или ты меня теперь завербуешь? Скажешь: «Гражданин, вы теперь секретный агент, идите и шпионьте»? — Вас? — парень чуть приподнял бровь, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на интерес. — А вы кто, собственно? Свидетель? Подозреваемый? Или просто любитель подслушивать чужие телефонные разговоры? — Свидетель, — Минхо театрально прижал руку к груди. — Самый обычный, ни в чём не виноватый, кристально честный свидетель. Шёл домой, увидел драку, теперь сижу тут и теряю лучшие часы своей короткой, никчёмной жизни. Вообще-то у меня лапша стынет. Это, знаешь ли, преступление против человечности. — Лапша стынет, — повторил парень задумчиво, и его губы чуть дрогнули. — Это серьёзно. Дело государственной важности. Надо доложить начальству. — Вот именно. А ты, я так понимаю, по особо важным делам? Убийства, заговоры, похищения плюшевых медведей? Что там у вас, в полиции, сейчас в моде? — Можно и так сказать. — И давно ты в полиции? — Минхо продолжал разглядывать его с возрастающим любопытством. — Выглядишь молодо. Они что, теперь со школы набирают? Или ты стажёр, которого заставляют работать в ночную смену, пока старшие товарищи спят в участке, укрывшись одеялом из нераскрытых дел? «Сейчас обидится. Или начнёт оправдываться. Или просто уйдёт. Все они одинаковые, чуть что, сразу бегут жаловаться дежурному». Но парень не обиделся. Вместо этого он чуть улыбнулся, не обидно, не снисходительно, а так, словно услышал что-то забавное и решил поддержать игру. — Допустим, я не стажёр. И допустим, выгляжу молодо. А вы, я так понимаю, эксперт по всему на свете? Свидетель, критик, кулинар — лапша же стынет. У вас много талантов. — О, ты даже не представляешь сколько, — Минхо усмехнулся, и в его кошачьих глазах мелькнул опасный огонёк. — Я ещё танцую. И характер у меня прекрасный. Просто сегодня он решил взять выходной. Без предупреждения. Очень некрасиво с его стороны. — Заметно. Характер, я имею в виду. Точнее, его отсутствие. — Ого. У полицейских нынче учат остроумию? Или это у тебя природное? Где выдают такое, в академии или сразу с погонами? — У адвокатов, природное, — ответил парень, и его улыбка стала чуть шире, но всё ещё сдержанной. — У полицейских — не знаю, не учился. Могу узнать для вас, если интересно. Минхо на секунду завис. «Адвокат? Погоди. Он сказал — адвокат? А убийство зачем расследует? Или адвокаты теперь тоже играют в детективов? Что за бред?» Он нахмурился, и его глаза сузились, тот самый фирменный взгляд, от которого клиенты в клубе начинали нервно ёрзать. — Погоди, ты адвокат? А убийство зачем расследуешь? Адвокаты разве не после того, как поймали, работают? Типа, сидишь в суде, кричишь «мой клиент не виновен!», пафосно взмахиваешь бумажками? — Я многофункциональный, — парень снова поправил очки. — Расследую, защищаю, консультирую, иногда подаю кофе старшим партнёрам. У каждого свои недостатки. У меня их несколько. Очень удобно, всегда есть чем заняться. «Он что, сейчас пошутил? Серьёзно? Адвокат с чувством юмора. Ладно, это хотя бы веселее, чем сидеть и пялиться в стену». Минхо фыркнул и уже открыл рот, чтобы ответить, на языке вертелась отличная шутка про кофе и старших партнёров, но тут в коридор буквально влетели двое полицейских. Первый — тот самый дежурный с усами и потным лбом, который давеча махнул на Минхо рукой. Второй — кто-то повыше рангом, с нашивками на форме и лысиной, блестящей под лампами. Оба двигались быстро, почти бежали, и их лица выражали такую смесь паники и почтения, что Минхо чуть не присвистнул. — Господин Ким! — выпалил старший, и его голос — тот самый, который ещё полчаса назад звучал как рык, — теперь сжался до заискивающего полушёпота. — Прошу прощения за задержку! Мы не знали, что вы лично приедете. Если бы знали, всё бы подготовили заранее. Документы, чай... Мы не хотим проблем со Stray Kids, вы же понимаете... Второй полицейский суетливо кивал, как болванчик на приборной панели, и его усы дрожали от напряжения. «Stray Kids. Бля… Опять они…» Парень у подоконника Ким, выпрямился. Перемена произошла мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем. Исчезла лёгкая ирония в уголках губ. Исчез интерес во взгляде. Осталась только холодная, профессиональная вежливость, маска, которая сидела на нём так же идеально, как его костюм. — Проблем не будет, если документы оформлены правильно, — сказал он, и его голос стал другим. Жёстче. Старше. — Я здесь за бумагами по инциденту. И за свидетелем, — он кивнул в сторону Минхо, даже не повернув головы. — Его долго держать не планировалось, я надеюсь? — Нет-нет, что вы! — засуетился дежурный. — Сейчас всё сделаем. Одну минуту. Сию секунду. Они почтительно поклонились, оба, синхронно, словно репетировали, и исчезли так же быстро, как появились. Только стук каблуков ещё пару секунд эхом разносился по коридору. Минхо остался сидеть на стуле, но его поза изменилась. Расслабленность исчезла. Спина выпрямилась. Руки, лежавшие на коленях, чуть напряглись. Глаза сузились, став теми самыми, кошачьими, опасными, изучающими. Такими, какими он смотрел на альфу в магазине перед тем, как врезать ему коленом в пах. «Stray Kids. Мафия. Одна из трёх главных банд Сеула. „Бешеные Волки“. И этот парень, один из них. Не адвокат. Не коп. Мафиози. А я сидел тут и шутил с ним про лапшу». Он медленно перевёл взгляд на парня у подоконника. На его дорогой костюм, который теперь выглядел не просто элегантно, а угрожающе. На его идеально чистые очки, за которыми прятались спокойные, ничего не выражающие глаза. На его руки, тонкие, длинные пальцы, которые, возможно, держали не только ручку, но и оружие. «Как я не понял раньше? Он же ни слова не сказал про полицейское звание. Ни разу не поправил меня, когда я называл его копом. Он просто слушал и улыбался. Играл. Как кошка с мышкой. А я, дурак, подыгрывал». — Stray Kids, значит, — произнёс он тихо, и в его голосе больше не было язвительности. Только холод. — А я-то думал, ты полицейский. Детектив. Или адвокат. Или кто там ещё расследует убийства. Парень, Сынмин, вспомнил Минхо имя, которое назвали полицейские, — встретил его взгляд и чуть улыбнулся. На этот раз улыбка была другой. Не вежливой. Не ироничной. Понимающей. Такой, словно он всё это время знал, что Минхо ошибается, и ждал, когда тот сам догадается. — А я думал, вы просто хам, — сказал он, и его голос прозвучал почти тепло. — А вы, оказывается, ещё и сообразительный. Приятный сюрприз. — Я многофункциональный, — вернул ему фразу Минхо, но без улыбки. Его губы сжались в тонкую линию. — Вот и познакомились, Минхо-сси. «Откуда он знает моё имя? Я не назывался. Вообще никому не назывался — ни полицейским, ни ему. Значит, либо он слышал от дежурного, либо... либо он знал меня раньше. Час от часу не легче». Минхо не стал спрашивать. Просто смотрел. Запоминал. И чувствовал, как привычная стена сарказма, его броня, его щит, даёт трещину, а на её место заступает холодное, неприятное осознание. Ещё один мафиози. Ещё одна случайная встреча. Сначала — Феликс в клубе, с его ухмылками и дурацкими вопросами. Теперь — этот. Ким Сынмин. Адвокат. Или кто он там на самом деле. И этот — самый опасный из всех, кого Минхо видел за последнее время. Потому что умный. Потому что вежливый. Потому что за десять минут разговора не сказал ни одного грубого слова, не сделал ни одной угрозы, но успел узнать о Минхо больше, чем следовало. И даже не скрывал этого. «Он меня просканировал. Как рентген. И я сам дал ему материал — трепался, шутил, жаловался на лапшу. Идиот». — И что теперь? — спросил Минхо, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. — Ты меня «вызволишь»? Как своих? Поставишь печать, подпишешь бумажку, и я свободен? — Уже, — Сынмин отлепился от подоконника, беря портфель. — Вы свободны, Минхо-сси. Можете идти. Ваша лапша, кажется, совсем остыла. И, учитывая, сколько времени прошло, уже, вероятно, превратилась в холодный, несъедобный комок. Мои соболезнования. Минхо встал. Медленно. Не сводя с него глаз. Теперь они были почти одного роста — Минхо, может, чуть выше. Но это не давало преимущества. Сынмин смотрел на него снизу вверх с таким же спокойствием, с каким смотрел бы на стену. Или на книгу. Или на любой другой объект, который нужно изучить. — Спасибо, — сказал Минхо безо всякой благодарности в голосе. Слово прозвучало как пощёчина. — Не за что, — ответил Сынмин. — Увидимся, Минхо-сси. «Увидимся? С какой стати нам видеться? Ты — мафиози. Я — танцор в клубе. Наши пути пересеклись случайно. Этого не повторится. Так почему ты говоришь „увидимся“ так, словно уже всё решил?» Но Минхо не спросил. Просто развернулся и пошёл к выходу. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Спина чувствовала взгляд, спокойный, изучающий, пока он не толкнул тяжёлую дверь и не вышел в ночь. Улица встретила его прохладой. Влажный воздух после дождя. Запах мокрого асфальта. Тишина, не такая, как в участке, а настоящая, глубокая, прерываемая только далёким шумом машин. Минхо остановился на ступеньках, закуривая дрожащими пальцами. Зажигалка чиркнула, и на секунду его лицо осветилось, уставшее, бледное, с острыми скулами и поджатыми губами. Дым обжёг горло. «Stray Kids. Феликс. Теперь этот — Ким Сынмин. Сколько вас там ещё? И почему вы все лезете в мою жизнь? Мне что, заняться нечем, кроме как знакомиться с мафиози?» Он выдохнул дым в ночное небо и посмотрел на пакет в своей руке. Лапша. Та самая. Совсем остывшая. — Пиздец, а не день, — пробормотал он и, сунув сигарету в зубы, направился домой.