Темный омут памяти

      Гермиона, твердо решившая отказаться подписывать договор, провела остаток дня в напряженном ожидании. Рано или поздно к ней придут за ответом и она должна быть готова. Мысли девушки крутились вокруг возможных последствий её решения, как ястребы, кружившие над своей добычей. Она знала, что на кон поставлена её жизнь, но для неё это не имело особого значения. Ещё тогда, во время битвы за Хогвартс, она осознанно вступила в эту игру, и теперь отступить было невозможно. В комнате висела гнетущая тишина, тяжёлая, как могильная плита. Казалось, само время замерло, ожидая развязки. Гермиона стояла у окна, всматриваясь в тёмное небо, усыпанное холодными, равнодушными звездами. Её сердце било тревожную дробь, а давление нарастало, как грозовой фронт, обволакивая душу плотным туманом. Комната, несмотря на свою роскошь, напоминала позолоченную клетку, в которой Гермиона вынуждена была ждать неизбежного. Она провела рукой по гладкой поверхности подоконника, ощущая под пальцами холод мрамора, такой же леденящий, как страх, сковывающий её изнутри. Внезапно скрип двери разрезал вязкую тишину, как острый нож. Гермиона вздрогнула — сердце пропустило удар, — и резко обернулась. На пороге стоял Драко Малфой. Его появление было подобно вторжению зимы в осенний день — внезапным, холодным и неотвратимым. Силуэт Малфоя, пронзающий полумрак комнаты, казался воплощением всех страхов Гермионы, материализовавшихся в одном человеке. Он, словно мраморное изваяние, следил за каждым её движением холодным, непроницаемым взглядом. Эти серые глаза, когда-то полные подростковой неуверенности и показной заносчивости, теперь смотрели на мир с холодной, расчетливой уверенностью. В них не осталось ни капли той мальчишеской злобы, которую Гермиона помнила. Теперь взгляд Малфоя был подобен взгляду хищника — спокойный, оценивающий, смертельно опасный. Платиновые волосы, всегда идеально уложенные в школе, теперь небрежно падали на лоб, придавая Малфою вид дикого, необузданного существа. Черная мантия облегала его фигуру, подчеркивая силу и грацию движений. Каждый его шаг, каждый жест излучал уверенность и власть. Конечно, оставленная ею царапина уже исчезла с его лица, и этот холст стал, как и прежде, идеально чистым. Энергия, исходящая от Малфоя, была почти осязаемой. Она заполняла комнату, давила на Гермиону, заставляя её чувствовать себя маленькой и беззащитной. И все же глубоко внутри, в самом сердце своего существа, она нашла силы выпрямиться и встретить его взгляд. — Грейнджер, — протянул он, делая паузу, чтобы насладиться моментом. — Я вижу, ты уже ознакомилась с великодушным предложением Темного Лорда. Гермиона невольно бросила взгляд на скомканный пергамент, лежащий на полу. Малфой проследил за её взглядом, и его губы тронула презрительная усмешка. — Да, ознакомилась, — ответила она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — И я, очевидно, отказываюсь. Малфой медленно приблизился к ней, словно хищник, кружащий вокруг добычи. Скрип его кожаных ботинок вторил тяжелым шагам, ступающим по отполированному полу. — Ты уверена, что хорошо подумала, Грейнджер? Это очень… щедрое предложение. Гермиона сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле, но не отступила. — Я не продаюсь, Малфой. Ни за какую цену. Он рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья. — Ох, Грейнджер, твоя гриффиндорская храбрость просто очаровательна. Но ты же понимаешь, что это глупо, правда? Гермиона почувствовала, как внутри неё закипает гнев. Она шагнула вперед, глядя Малфою прямо в глаза. — Глупо? Глупо — это предать всё, во что веришь, Малфой. Глупо — это стать марионеткой в руках психопата. Он наклонился ближе, его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от её. — Послушай меня внимательно, Грейнджер, — прошипел он. — Твоя бравада не спасет ни тебя, ни твою жалкую шайку фокусников, называющих себя великими чародеями. Каждого из вас коснутся самые извращенные мучения, если вы не перестанете изображать из себя героев. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не отвела взгляд. — Ты можешь меня пытать, Малфой, можешь даже убить, — её голос звенел от сдерживаемых эмоций. — Но я никогда не предам своих друзей и свои принципы. Я готова умереть за это. Малфой отступил на шаг, его лицо исказилось от разочарования и гнева. — Ты пожалеешь об этом, Грейнджер. Поверь мне, ты будешь умолять о возможности подписать этот договор. Гермиона почувствовала, как её руки начинают дрожать, но сжала их в кулаки. — Никогда, — процедила она сквозь зубы. Малфой смотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. Затем его губы растянулись в холодной улыбке. — Что ж, посмотрим, насколько ты будешь уверена в своих словах. Пойдем, я покажу тебе кое-что… интересное. Он развернулся и направился к выходу. Гермиона на мгновение заколебалась, но потом, расправив плечи, последовала за ним. Она понятия не имела куда этот подонок её приведет, но даже если он будет испытывать на ней самые изощренные яды, она скорее плюнет ему в лицо, но точно не подпишет этот проклятый договор. Они миновали длинные, мрачные коридоры. Стены были увешаны древними гобеленами, изображающими сцены жестоких битв и темных ритуалов. Гермиона старалась не смотреть на них, но жуткие образы все равно отпечатывались в её сознании. Наконец они спустились на первый этаж и остановились перед массивной дубовой дверью. Поверх неё висел тяжелый металлический засов, покрытый ржавчиной. Малфой взмахнул палочкой, и дверь со скрипом отворилась, открывая взгляду крутые каменные ступени, ведущие вниз, в темноту. С каждой ступенью, по которой они спускались, холодное чувство промозглости расползалось в груди Гермионы. Затхлый и влажный воздух пробирался под кожу и напоминал ей тюремную камеру, из которой она сама недавно вышла. Ощущение страха пропитывало каждую клетку её тела, становясь частью её самой. Спустившись вниз, они оказались в плохо освещённом помещении, где по обе стороны зияли ржавые решётки узких тюремных камер, словно пасти древних чудовищ, жаждущих новых пленников. К запаху сырости добавился тошнотворный запах крови и гнили, впитавшийся в каменные стены и полы. Каждый шаг, казалось, отзывался эхом страданий тех, кто был здесь до неё. «Тюрьма Малфоев? Серьезно? Они решили сменить мне решетку на более отвратительную, чтобы я согласилась предать друзей?» — проблеснула в голове Гермионы циничная мысль. Малфой, который все это время шел впереди, вдруг обернулся к ней, оскалившись, словно вампир, ощутивший запах крови. — Ну, как тебе обстановка, Грейнджер? Гермиона сглотнула подступивший к горлу комок, но её голос прозвучал уверенно и холодно, словно её собственные слова были сложены из стали. — Очень подходит для таких, как ты, — девушка наигранно улыбнулась, продолжая эту опасную игру, надеясь, что её маска не треснет. Глаза Малфоя вспыхнули злобой, как омут с горящими углями, но он ничего не ответил, проводя Гермиону дальше, вглубь помещения. Каждая секунда его молчания была как капля яда, медленно просачивающаяся в её сознание и отравляя её уверенность. Наконец, когда он резко остановился, Гермиона от неожиданности чуть не врезалась ему в спину. Злая, бойкая и готовая снова вступить в перепалку с Малфоем, она вышагнула вперед, поравнявшись с ним. Но тут её взгляду открылось нечто, что словно ударило её по лицу, заставив сердце остановиться на мгновение, а затем начать биться в панике. Перед их глазами предстала камера, одна из бесчисленных в этом лабиринте страданий — ржавые прутья, покрытые склизким мхом, источали зловонный запах разложения и отчаяния. На каменном полу, словно застывшие сгустки ужаса, темнели багряные пятна иссохшей крови, а в дальнем углу камеры, среди кучи слежавшегося сена и гниющего мусора, без сознания лежал… — Рон! — вырвался у Гермионы потрясённый возглас. Её голос, надломленный и хрупкий, эхом разнёсся по сырым каменным стенам, дрожа, как натянутая струна при первом прикосновении. Она бросилась к решётке, отчаянно вглядываясь в бледное, почти восковое лицо своего друга. Его одежда была изодрана, а на видимых участках кожи виднелись жуткие синяки всех оттенков фиолетового и зелёного, а также глубокие порезы, некоторые из которых всё ещё сочились сукровицей. Сердце девушки разрывалось на части от боли и ужаса. Как же так произошло? Каким образом её милый Рон, который так забавно хмурился, когда она его поправляла, который так неловко, но нежно касался её руки за ужином в Большом зале, который всегда стремился быть храбрым и отважным в самые ответственные моменты, оказался здесь, в этом богом забытом месте? Теперь он лежал здесь, подобно каменному изваянию, без малейшего намёка на ту искру жизни, что всегда горела в его глазах. Если Гермиона всегда была мозгом их трио, а Гарри — его несгибаемой волей, то Рон неизменно оставался его пылким сердцем. И сейчас это сердце, казалось, замедлило свой ритм до едва уловимого биения, оказавшись запертым в холодных, равнодушных стенах этого проклятого замка. Руки Гермионы, дрожащие, словно осенние листья на ветру, вцепились в ржавые прутья решётки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Холодный металл впивался в её ладони, но эта боль казалась ничтожной по сравнению с тем, что творилось в её душе. — Рон! — вновь позвала она, её голос срывался на шёпот, словно от боли перестал находить опору. Но Рон оставался недвижим, распростертый на полу камеры, как сломанная кукла. Его рыжие волосы, обычно яркие и непослушные, теперь были тусклыми и слиплись от крови. Гермиона не могла оторвать взгляда от его бледного лица, ища хоть малейший признак жизни. Драко, стоявший чуть поодаль, наблюдал за этой сценой с ледяным равнодушием. В его серых глазах, некогда полных юношеского высокомерия, теперь плескалась тьма, а на губах играла едва заметная усмешка. Казалось, происходящее доставляло ему извращённое удовольствие, словно он упивался чужим страданием. В этот момент что-то в Гермионе надломилось. Сдерживаемая ярость, боль и отчаяние прорвались наружу, как бурный поток, сметающий все на своем пути. Она резко развернулась и вцепилась в ворот черного плаща Малфоя с яростью загнанного в угол зверя. Она готова была убить его голыми руками. Она готова была уничтожить каждого, кто осмелился бы встать на её пути. — Мерзкий ублюдок! — прокричала девушка ему в лицо, её глаза горели праведным гневом. — Ты жалкий, ничтожный… Но не успела она продолжить свою гневную тираду, как Драко с неожиданной силой оттолкнул её. Гермиона отлетела назад, с глухим стуком ударившись спиной о железные прутья камеры. Боль пронзила её тело, но она едва заметила это, полностью поглощенная своей злостью. — Сейчас на кону голова твоего дружка, — прошипел Малфой, его голос был подобен шелесту ядовитой змеи перед броском. — Так что следи за каждым своим словом, грязнокровка. Одно неверное движение, и Уизли отправится к своим жалким предкам. Эти слова подействовали на Гермиону, как ушат ледяной воды. Отрезвляющее осознание пронзило её тело, словно электрический разряд. Она смотрела в глаза Драко и понимала, что это уже давно не тот вредный мальчик, досаждающий им в школе. Нет, перед ней стоял настоящий Пожиратель Смерти, верный прислужник Волдеморта, готовый на всё ради своего господина. Ничего не помешает ему убить Рона, если она не выполнит его условия. Этот хитрый и подлый змей точно знал, на что нужно надавить. Он знал, что, если бы не Рон, она ни секунды не держалась бы за свою жизнь и дралась бы даже ржавым гвоздём, но точно не сдалась. — Что с ним будет, если я не подпишу? — спросила Гермиона, её голос дрожал от едва сдерживаемых эмоций. В этот момент она ненавидела себя за эту слабость, за то, что позволила Малфою загнать себя в угол. Улыбка, которая расползлась по лицу Малфоя, была подобна оскалу хищника, загнавшего свою жертву в угол. Она заставила тошноту подняться к горлу Гермионы. Драко смотрел на неё, как на маленькое, неразумное существо, задавшее самый глупый вопрос из возможных. — Если ты подпишешь, он будет жить, — самодовольно произнёс Драко, растягивая слова. — А если откажешься… — он многозначительно посмотрел в сторону камеры, где лежал Рон, и в его взгляде промелькнуло что-то настолько жуткое, что девушка невольно содрогнулась. Перед её внутренним взором пронеслись все те бесконечные дни, проведённые в одиночестве в такой же холодной камере. Её сердце болезненно сжалось. Она не желала такой же участи своему близкому человеку. Но, подписав договор, она хотя бы оставит ему шанс выжить, а значит, и шанс когда-нибудь выбраться отсюда. Гермиона верила, что Гарри и Орден что-нибудь придумают, найдут способ вытащить Рона из этого ада и положат конец тирании Волдеморта. Даже если её саму, связанную магическим договором, уже будет не спасти, она будет знать, что защитила жизнь Рона. Проглотив свою гордость, словно горькое лекарство, заперев на тысячи замков свою честь и отрекаясь от самой сути своего существа, Гермиона произнесла еле слышно: — Хорошо, — каждое слово давалось ей с трудом, словно острые осколки стекла царапали горло. — Я подпишу договор. Неожиданно с лица Драко исчезли все надменные эмоции. Можно сказать, что исчезли все эмоции в принципе, оставив после себя лишь маску холодного безразличия. Взмахнув палочкой с грацией опытного дуэлянта, он призвал зачарованное перо и тот самый ненавистный кусок пергамента — вновь идеально ровный и гладкий, словно его никогда и не комкали. Конечно, чернила в таких древних и тёмных сделках не требовались — магия крови была куда сильнее любых письменных принадлежностей. Не отрывая напряжённого взгляда от Малфоя, Гермиона медленно подняла руку ладонью вверх, демонстрируя свою готовность. Одним резким взмахом палочки Драко оставил кровавый росчерк на хрупкой девичьей ладони. Малфой на мгновение задержал свой взгляд на лице Гермионы, словно что-то обдумывая, но лишь самому Мерлину было известно, какие чудовищные мысли могли роиться в его голове в этот момент. — Удивлён, что моя кровь не грязнее твоей? — с горечью бросила Гермиона, переводя потухший взгляд на свежую рану, из которой начала сочиться алая жидкость. Эти слова, казалось, вновь завели механизм Пожирателя Смерти внутри Драко. Проигнорировав колкое замечание Гермионы, он начал шептать какое-то тёмное и незнакомое девушке заклинание. Его голос звучал, как шипение змеи, каждое слово, казалось, оставляло в воздухе след тёмной магии. Перо, повинуясь невидимой силе, филигранно легло в порезанную руку Гермионы, жадно впитывая в себя её кровь. Когда заклинание было завершено, Малфой протянул Гермионе договор. Снова раскрыв плотную бумагу, девушка невольно цеплялась за те же мерзкие фразы, что были заключены в этом ненавистном документе. Каждое слово, казалось, жгло её глаза, словно кислота. »…Обещаю не совершать действий, которые могут вредить интересам Лорда Волдеморта…» — дважды перечитала она, чувствуя, как тяжесть этих слов ложится на её плечи, словно неподъёмный груз. Она была обречена быть связанной врагами, словно птица, чьи крылья безжалостно подрезали. Наконец дрожащие пальцы Гермионы сомкнулись вокруг пера. Оно казалось неестественно тяжёлым, словно было сделано из чистого свинца. Почти не дыша, девушка поднесла перо к пергаменту и, собрав последние крупицы решимости, оставила свою кровавую подпись — роковое подтверждение того, что она проиграла эту битву. Но ведь проиграть битву не значит проиграть войну, правда? Как только последний штрих подписи был завершён, пергамент, словно живое существо, издал глухое шипение и начал растворяться прямо в руках Гермионы. Опустошённая и обессиленная, она подняла взгляд на Малфоя. В её карих глазах, некогда полных жизни и любознательности, теперь плескались боль и обречённость. — Так вот какова твоя цена, Грейнджер, — произнес он с холодной усмешкой, его голос был подобен острию ледяного кинжала, вонзающегося в самое сердце Гермионы. — А я-то думал, что ты «не продаешься». Видимо, у каждого есть своя цена, даже у гриффиндорской принцессы. Эти слова ударили Гермиону, словно пощечина, оставляя после себя жгучий след стыда и горечи. Она вспомнила, как буквально недавно гордо заявляла Малфою, что никогда не предаст своих принципов. Теперь эти слова казались пустыми и наивными, словно детский лепет перед лицом жестокой реальности. Горечь поражения комом встала в горле, грозя задушить её. — Ты никогда не поймешь что такое преданность и дружба, Малфой, — прошептала она, чувствуя, как слезы начинают жечь глаза. Её голос дрожал, но в нем все еще слышались отголоски той непокорной Гермионы, которая не собиралась сдаваться без боя. Драко на мгновение замер, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на… сожаление? Но это длилось не дольше вспышки молнии, прежде чем его лицо вновь стало маской холодного презрения. — Утешай себя как хочешь, Грейнджер, — бросил он, отворачиваясь. — Факт остается фактом — ты сдалась. И теперь ты принадлежишь нам. Не сказав больше ни слова, Малфой трансгрессировал, оставляя после себя лишь холодный воздух и ощущение полного поражения. Гермиона, словно марионетка, у которой обрезали нити, рухнула на колени перед ржавой решеткой, за которой находился её близкий человек. Лицо Рона было таким бледным, что даже его веснушки, казалось, выцвели, прячась за уродливыми синяками и кровоподтёками. — Прости меня, Рон, — прошептала она в тишину. — Я надеюсь, ты поймешь… когда-нибудь. Внезапно тишину нарушил скрипучий голос: — Я должен проводить вас в спальню, мисс, — чуть громче обычного произнес Кикимер. Гермиона, затянутая в вязкие тёмные мысли, даже не заметила, как он появился. Она бросила последний взгляд на неподвижное тело Рона за решеткой, чувствуя, как каждая клеточка её тела кричит от боли и отчаяния. — Рон, — дрожащим полушепотом произнесла девушка. — Я сделаю всё, чтобы ты был жив, — её голос был подобен тонкой нити, готовой вот-вот оборваться. — Обещаю. Она хотела сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Что можно сказать человеку, который даже не слышит тебя? Гермиона протянула руку, словно пытаясь дотронуться до Рона через прутья решетки, но остановилась, не дойдя нескольких сантиметров. Ощущение беспомощности накрыло её с головой, грозя утопить в своих мрачных водах. — Мисс должна идти, — настойчиво, но не грубо произнес Кикимер. Гермиона могла бы сопротивляться, спать и жить у этой решетки, чтобы попытаться спасти Рона. Но девушка понимала, что сделает только хуже. Не себе. Рону. Теперь она безвольная кукла и должна слушать приказы монстров, которых с радостью бы задушила при первой возможности. Собрав остатки сил, Гермиона медленно поднялась. Её колени дрожали, каждый шаг давался с трудом, будто к ногам привязали тяжёлые цепи. С каждым шагом сердце болезненно сжималось, словно протестуя против необходимости уходить. Стоя перед решёткой, она последний раз посмотрела на Рона. Вид его изувеченного, неподвижного тела, казалось, выбивал землю у неё из-под ног. Кикимер ждал терпеливо, тихо, как тёмная тень в углу. Наконец, против воли оторвав взгляд от Рона, Гермиона повернулась к эльфу и кивнула. Еле держась на ногах, Гермиона вернулась в комнату. Как только эльф захлопнул дверь, девушка осела на пол, словно тряпичная кукла. Здесь, в уединении своей клетки, она наконец могла позволить себе дать волю чувствам. Гермиона не могла показать слабость перед лицом этого наглого ублюдка Малфоя. Не могла позволить ему увидеть, как глубоко он сумел её ранить, как сильно подорвал её дух и честь. Но сейчас, оставшись одна, она могла сбросить маску стойкости и выпустить на волю ту боль, что разъедала её изнутри. Гермиона обхватила себя руками, словно пытаясь удержать осколки своей разбитой души. Её тело сотрясалось от рыданий, а грудь беспощадно сдавливало, как будто железные тиски зажали её лёгкие, не давая вдохнуть. Хотелось закричать, но из горла вырывались лишь сдавленные стоны. — Рон… — горько выскользнуло в воздух родное имя, срываясь с её губ подобно последнему дыханию умирающего. Оно растворилось в тишине комнаты, утонув в море болезненных всхлипов. В этот момент Гермиона как никогда остро ощутила своё одиночество. Здесь и сейчас ей больше не на кого было положиться, не с кем разделить бремя своего горя, не к кому обратиться за советом или утешением. Она даже не знала, что сейчас происходит с остальными. Единственное, в чём она была уверена — это то, что Рон заточен где-то в мрачных подземельях этого проклятого места, и его жизнь теперь зависит от того, насколько глубоко Гермиона сможет похоронить свою честь и гордость. Свернувшись калачиком на холодном полу, девушка прикрыла глаза, но даже в темноте собственных век она не могла найти покоя. Перед её внутренним взором тут же возникло лицо Рона — холодное, бледное и… безжизненное. Он был похож на сломанную куклу, выброшенную на свалку, лишённую искры жизни и проблеска надежды. Эта мучительная картина, словно выжженная на обратной стороне её век, врезалась в сознание Гермионы, оставляя после себя болезненную кровоточину. Каждый раз, когда она пыталась отогнать это видение, оно возвращалось с новой силой, обрастая ужасающими деталями. Вот Рон дёргается в конвульсиях под действием Круциатуса. Вот его глаза закатываются, а изо рта течет струйка крови. Эти образы преследовали её, словно назойливые призраки, отказывающиеся покидать мир живых. Гермиона отчаянно пыталась сосредоточиться на чём-то другом, найти хоть какую-то опору в этом море отчаяния. Она заставляла себя вспоминать счастливые моменты, проведённые с Роном и Гарри: их смех в Большом зале, уютные вечера в гостиной Гриффиндора, даже напряжённые часы подготовки к экзаменам. Но каждое воспоминание теперь казалось искажённым, словно отражение в разбитом зеркале. Возвращаясь вновь и вновь к страшной реальности, она ощущала, как вся её жизнь разваливается на куски.