ГривИстория

Закат разливал по небу оранжевое и розовое, облака тянулись в сторону Кантерлота лёгкими перьями. Солнце уже почти касалось горизонта, удлиняя тени и окрашивая двор в тёплые медовые тона. Во дворе пахло ромашкой и нагретой за день травой — тот самый запах, который я уже успела полюбить как запах дома. Я сидела на крыльце, попивая ромашковый чай из большой глиняной кружки и наблюдала, как Тростинка пытается освоить новый манёвр. Она парила на высоте добрых пятнадцати метров — чуть выше верхушек старых яблонь, чьи ветви тянулись к небу, будто хотели дотянуться до неё. Тростинка набирала высоту для пике, тренировалась резко уходить вниз, чтобы потом так же резко выравниваться. Её крылья, ещё не до конца окрепшие, но уже достаточно сильные, чтоб поднимать пегаску, рассекзали воздух с настойчивостью, которой я в ней не замечала раньше. — Выше! — кричала Льдинка, задрав голову. Она стояла внизу, придерживая копытом сбившийся бантик, и щурилась от солнца. — Ты почти ушла в облака! — Я стараюсь! — донеслось сверху. Голос Тростинки звучал напряжённо, но с гордостью. — Ты не просто стараешься, — крикнула я, поднимая кружку в приветственном жесте. — Ты почти летаешь. Тростинка усмехнулась — я поняла это по движению её головы, — и снова устремилась вверх. Её тень скользнула по земле, по крыше, по моим щупальцам, которые лениво покачивались в такт ветру. Я смотрела на неё и чувствовала гордость — не за себя, а за неё. За то, как она растёт, пробует, не боится. Всё случилось за мгновение. Порыв ветра — внезапный, резкий, неожиданный даже для летнего вечера — ударил сбоку. Я видела, как Тростинку качнуло, как её крыло извернулось под неестественным углом, как она выгнулась дугой, пытаясь удержаться, — и сорвалась. Она не кричала — просто падала камнем, слишком быстро. — Тростинка! — крикнула Льдинка снизу. Её голос был тонким и испуганным. — Тростинка! — крикнула Нитка, выбегая на крыльцо. На плече её было полотенце — она вытирала посуду в кухне, и теперь застыла с ним, глядя в небо. А я замерла. Потому что расстояние было слишком большим. Потому что я не успевала добежать. Потому что щупальца, ловившие всё на свете, сейчас висели бесполезными плетьми. Она падала. Слишком далеко. Слишком быстро. Пятнадцать метров — это две высоты нашего дома. За это время можно успеть либо сгруппироваться, либо сломать крыло, либо удариться спиной и повредить позвоночник. Пегасы прочные, но не бессмертные. Я видела в её глазах страх — даже с такого расстояния. И я рванулась к ней. Не ногами. Не щупальцами. Чем-то другим — тем, что жило внутри, в кристаллите, в подпространстве, в самой глубине моей гривы. Я не думала. Я просто страстно хотела быть там. Рядом. Вовремя. Мир дёрнулся. Краски смешались — оранжевое и розовое вдруг потекли одно в другое, как акварель под дождём. Пространство сложилось гармошкой, сжалось, выстрелило меня вперёд. И я оказалась в воздухе. Это не было похоже ни на что из того, что я знала. Я висела в небе — не парила, не летела, именно висела, как будто время замерло, а я оказалась в центре пустоты, где ничто не имело веса. Подо мной был двор — маленький, игрушечный, с домом, садом, крыльцом, на котором застыла Нитка с полотенцем в копытах, и Льдинка, вскинувшая копытца к морде, и Мэттер, выбежавшая из лаборатории с блокнотом, который она даже не раскрыла. Все они смотрели вверх — на меня. На меня, которая не умела летать, но висела в воздухе, как приклеенная к небу. А напротив, в нескольких метрах, падала Тростинка. Она была вниз головой, крыло болталось под неестественным углом — я видела, как оно дёргается при каждом движении воздуха, как пегаска пытается выровняться, но не может. Её глаза были широко раскрыты, и в них застыл ужас — тот самый, который появляется, когда понимаешь, что не можешь ничего изменить. — Крафт? — выдохнула она. Голос сорвался в неразборчивый шёпот. Я не знала, как я оказалась здесь. Я не знала, как долго это продлится. Я знала только одно: я должна успеть. — Держись, — сказала я. Слова прозвучали хрипло, словно я не пила последние часы, и горло пересохло, но сейчас это было неважно. Я не успевала добежать — но я уже была здесь. Я не умела летать — но я висела в воздухе. Я не знала, как это работает — но я чувствовала, как внутри, в самой глубине, пульсирует что-то живое, что-то, что я никогда не использовала раньше. Щупальца метнулись вперёд. Они обвили Тростинку — мягко, быстро и точно, надёжно зафиксировав её тело, прижали ко мне. Я чувствовала, как она дрожит — от холода, от страха, от адреналина. Я чувствовала, как бьётся её сердце — быстро, испуганно, и я слышала его даже сквозь ветер. — Я держу, — прошептала я. — Я тебя держу. Тростинка не отвечала. Она просто смотрела на меня, и в её глазах постепенно угасал страх. Я видела, как она выдыхает, как плечи опускаются, как она доверяется мне — полностью, без оговорок. И в тот же миг мир снова дёрнулся. Удар. Я приземлилась на спину, на жёсткую землю, и воздух с хрипом вырвался из лёгких. Тростинка упала сверху — прямо на меня, прижатая щупальцами, которые всё ещё держали её. Я чувствовала, как она тяжело дышит, дрожа всем телом, пытаясь отдышаться. Щупальца разжались, разлетелись во все стороны, как спугнутые змеи, оставляя нас обеих на земле — растрёпанных, мокрых от пота, но живых. — Ох-х-х... — выдохнула я. — Ай, — сказала Тростинка. Она лежала на моей груди, уткнувшись носом в мою шею. Просто лежала, и я чувствовала, как как она пытается успокоиться. — Девочки! — Нитка уже была рядом. Она ощупывала Тростинку, отодвигая мои щупальца и проверяя, всё ли цело. — Ты цела? Ты жива? — Жива, — выдохнула Тростинка. Голос дрожал, но она улыбалась. — Жива. Крыло… больно. — Сейчас, сейчас, — Нитка уже кричала в дом: — Молот! Молот, неси аптечку! И воду! И полотенце! Я лежала на земле, смотрела в небо и пыталась понять, что только что произошло. Небо было оранжевым и розовым, облака плыли медленно, и казалось, что всё это было сном. Но щупальца всё ещё дрожали. — Ты жива, — прошептала я. — Ты меня спасла, — ответила Тростинка. Она всё ещё лежала на мне — не двигалась, не пыталась встать. Я не торопила её. Я просто лежала и смотрела в небо, чувствуя, как тяжесть её тела постепенно становится теплом. — Ты меня спасла, — повторила она. — Я не могла иначе, — ответила я. — Знаю, — она уткнулась носом в мою шею. — Поэтому ты — Крафт. Тростинка отделалась испугом и растяжением крыла. Ничего не сломано. Нитка перевязала ей крыло и уложила на диван, строго-настрого запретив летать как минимум неделю. Я сидела на крыльце, обхватив себя щупальцами, и смотрела на свои копыта. Пряди больше не светились — они устали, как и я. — Ты телепортировалась, — сказала Мэттер, появившаяся на шум с блокнотом. Она стояла рядом и смотрела на меня так, будто видела впервые. — Прямо в воздух. На высоту пятнадцати метров. — Я знаю, — ответила я, продолжая рассматривать копыта. — Ты никогда не телепортировалась раньше. — Знаю. — Это невозможно для земной пони. У тебя нет рога. — Мэттер, — я подняла голову. — Я только что пролетела тридцать метров туда и обратно за долю секунды. Не грузи. Она замолчала. Потом села рядом и тоже уставилась в небо. — Как ты это сделала? — спросила она тихо. — Не знаю, — я покачала головой. — Я просто… хотела быть там. И оказалась. — Значит, твоя магия работает на желание, — она записала что-то в блокноте. — На сильное желание. На эмоцию. — Да, — я кивнула. — На страх. На любовь. — На любовь? — она повернулась ко мне. — Я не могла потерять её, — я посмотрела на дом. — Тростинку. Она же… она моя. Мэттер ничего не сказала. Но я видела, как дрогнула её магия, когда она записывала. Телекинез на миг почти потух. *** Вечером, когда всё успокоилось, Тростинка подошла ко мне. Крыло было перевязано, но она улыбалась. — Крафт, — сказала она. — Ты меня спасла. — Я просто… — Ты метнулась в воздух, — перебила она. — Ты не умеешь летать, но ты прыгнула в небо, чтобы поймать меня. Я видела, как ты смотрела на меня снизу. Пятнадцать метров — это два наших дома. — Не считай, — я покачала головой. — Почему? — Потому что я не думала о высоте. Я думала о тебе. Тростинка обняла меня. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За то, что не дала разбиться. — Я не могла иначе, — я прижала её к себе — осторожно, чтобы не задеть перевязанное крыло. — Ты — моя семья. Мы сидели так долго, пока Нитка не крикнула, что ужин готов. Тростинка рассмеялась и пошла в дом, чуть прихрамывая. Я смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри разливается тепло. *** Ночью я лежала в кровати и смотрела в потолок. Щупальца тихо покачивались — они тоже устали, но были довольны. — Щупальца, — прошептала я. — Вы умеете телепортироваться? Одно из них лениво шевельнулось. — Умеете? Шевельнулось другое. — И молчали? Они не ответили. Я вздохнула. — Вы не молчали. Вы просто ждали. Когда понадобится. Щупальца согласно колыхнулись. — Тростинка права. Мы — одно. И я должна была понять это раньше. Они обвили меня, согревая. — Спокойной ночи, щупальца. «Спокойной ночи», — ответили они. За окном сияли звёзды. Где-то там, в Кантерлоте, принцессы спали, не зная, что в Понивилле бывшая злодейка только что совершила невозможное. Но я знала. И этого было достаточно. *** — Крафт! — Льдинка влетела в комнату на следующее утро. — Ты сегодня телепортируешься? — Нет, — ответила я, не открывая глаз. — А завтра? — Льдинка, дай мне проснуться. — Но ты же теперь умеешь! — Я умею только в стрессовых ситуациях, — я села. — А стрессовых ситуаций с утра не бывает. — А если Тростинка опять упадёт? — Она не упадёт. Мама запретила летать. — А если… — Льдинка, — я погладила её по голове. — Иди завтракать. — Ладно, — она вздохнула. — Но если что — телепортируй! — Обязательно. Она выбежала. А я осталась сидеть на кровати, смотреть на свои щупальца и думать: что ещё они умеют? — Покажете, когда надо? — спросила я. Они кивнули. — Тогда ждём. Я встала и пошла на кухню. Впереди был новый день.