Цветы, которые не вянут

Она возвращалась домой после долгой миссии. Дорога от ворот Конохи до её квартиры казалась бесконечной — ноги гудели, веки тяжелели, а в голове пульсировала усталость, которая въелась в каждую клетку тела. Сакура почти не смотрела по сторонам, хотя вечерний город был красив — фонари зажигались один за другим, бросая тёплый свет на мостовые, и ветер доносил запах цветущих деревьев. Она просто шла, чувствуя, как её разум медленно погружается в туман. И вдруг — голос. Тихий, низкий, с хрипотцой, от которой по позвоночнику пробежал электрический разряд. Сакура замерла на месте, не сразу поверив своим ушам. — Сакура. Она медленно обернулась. Ино Яманака стоял в десяти шагах от неё, под высоким фонарём, чей свет струился по его плечам, окутывая фигуру золотистым ореолом. Он изменился — за время их разлуки стал выше, шире в плечах, черты лица заострились, приобрели мужскую резкость. Длинные светлые волосы падали на плечи, чуть колыхаясь на ветру, и в этом движении было что-то до боли знакомое — то, как они касались его скул, то, как он откидывал их, когда нервничал. Он выглядел красивым — неестественно, почти пугающе красивым. Как картина, которую хочется рассматривать бесконечно, боясь дышать. Но что-то было не так. Сакура шагнула ближе и увидела: его глаза — эти ярко-голубые глаза, в которых всегда горел огонь, — теперь казались тусклыми. Под ними залегли тени, губы побледнели, а на щеках лежала мертвенная бледность. Он выглядел так, будто не спал неделями. Будто таял на глазах. — Ты… — её голос дрогнул. — Ты вернулся. Ино улыбнулся — той самой улыбкой, которую она знала с детства, но в ней не было прежней наглости. Только усталость и какая-то отчаянная нежность. — Два часа назад, — сказал он, и голос его звучал хрипло, будто он долго молчал. — Я сразу к тебе. Сакура хотела сказать что-то колкое, как раньше, но слова застряли в горле. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается тревога. Что-то было не так. Что-то было очень не так. Он кашлянул — тихо, сдавленно, прикрывая рот ладонью. И Сакура увидела. Краешек белого лепестка, мелькнувший между его пальцев. Он быстро убрал руку, но она успела заметить. Пион. Белый пион, с розовым краешком. — Ты… — начала она, но Ино перебил. — Ты выглядишь как смерть, Сахарок, — сказал он, и в его голосе прозвучала попытка шутить. Но шутка вышла горькой. — А ты как принц из сказки, — ответила она автоматически, но внутри всё холодело. Она хотела спросить о том лепестке, но он смотрел на неё с такой надеждой, что язык не повернулся. — Ты свободна сегодня? — спросил он, и в его голосе послышалась мольба, которую он пытался скрыть. Сакура покачала головой, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. — Извини, Ино. Я долго не спала. Мне надо… — Спи, — перебил он, и улыбнулся — слабо, вымученно. — Я зайду завтра. Он развернулся и пошёл прочь, и Сакура смотрела ему вслед, чувствуя, как её сердце сжимается от непонятной боли. Она хотела окликнуть его, спросить, что случилось, но слова не шли. Она просто стояла и смотрела, как он уходит, и как его плечи опускаются, будто под тяжестью невидимого груза. Ночь опустилась на Коноху, как тёплое одеяло, но Сакура не могла уснуть. Она лежала в своей кровати, глядя в потолок, и перед глазами стояло лицо Ино — бледное, осунувшееся, с крошечным белым лепестком на бледных губах. Она переворачивалась с боку на бок, сбрасывала одеяло и снова натягивала его до подбородка, но сон не шёл. Вместо него приходили воспоминания — медленно, как кадры старого фильма, проступающие из тумана. Первый раз она увидела его в Академии. Ей было семь. Он сидел за соседней партой и улыбался ей — широко, открыто, обнажая молочные зубы. Светлые волосы были заплетены в хвост, и он казался ей самым красивым мальчиком на свете. — Ты Сакура? — спросил он. — Я Ино. Давай дружить? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, а он протянул ей руку — маленькую, с чистыми ногтями — и она вложила в неё свою ладонь, чувствуя, как внутри расцветает тепло. Они были неразлучны. Он защищал её от обидчиков, она смеялась над его шутками, они вместе ели обед, прячась на крыше, и он всегда находил для неё самые сладкие конфеты, которые приносил из дома. «Ты моя лучшая подруга», — говорил он. «И ты мой лучший друг», — отвечала она. Восемь лет. В класс вошёл чёрноволосый мальчик с холодными чёрными глазами. Саске Учиха ни на кого не смотрел, ни с кем не говорил, но Сакура увидела его и забыла, как дышать. Она подошла к Ино, сияя, и сказала: — Посмотри, какой он красивый! Саске-кун! Ты видел? Ино смотрел на неё, и в его глазах мелькнула боль — острая, режущая, которую она не заметила. Он отвёл взгляд и сказал тихо: — Он холодный, Сакура. Он даже не смотрит на тебя. — Он просто стесняется! — воскликнула она, и в её голосе звенело счастье. — Ты ничего не понимаешь! Она отвернулась от него и побежала к Саске, а Ино остался стоять, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Десять лет. Её дразнили из-за лба, и Ино появился из ниоткуда, разогнал обидчиков и обнял её, прижимая к себе. «Я всегда буду защищать тебя», — шепнул он. Она подняла на него заплаканные глаза и увидела в его взгляде такую любовь, что на миг у неё перехватило дыхание. Но тут же она повернула голову и увидела Саске, стоящего в стороне. Он смотрел на неё. Всего лишь смотрел. И этого было достаточно, чтобы Сакура отстранилась от Ино и пошла к Учихе, даже не оглянувшись. Тринадцать лет. Они тренировались на площадке, и Ино дразнил её: «Сахарок, ты слишком слабая!». Она злилась, бросалась на него, и они падали на траву — она сверху, он снизу. Она чувствовала, как бьётся его сердце под её ладонью — быстро, отчаянно — и видела, как его глаза темнеют от чего-то такого, чему она не знала названия. Он сказал: «Ты становишься еще красивее, чем была». И она смутилась. И тут же увидела Саске, проходящего мимо. Она сорвалась с места и побежала за ним, оставив Ино на траве с его разбитым сердцем. Пятнадцать лет. Крыша старого склада. Они ссорились, и она кричала на него, не желая слушать, а он кричал в ответ, и голос его ломался. «Он холодный Сакура! Ты теряешь себя!» — «Ты просто завидуешь!» — крикнула она и ушла, не обернувшись. Он пал на колени, и его вырвало кровью. И белыми лепестками пионов. Она не видела этого. Девятнадцать лет. Сакура открыла глаза. Её лицо было мокрым от слёз. Она сидела в кровати, прижимая колени к груди, и чувствовала, как внутри разрастается холод. Она вспомнила все эти годы — как он смотрел на неё, как он защищал её, как он страдал, а она не замечала. Она помнила его слова: «Ты заслуживаешь лучше». И она поняла — он говорил о себе. — Ино, — прошептала она в темноту. — Что я наделала? Стук раздался среди ночи — резкий, настойчивый, полный отчаяния. Сакура подскочила, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. Она сбросила одеяло, накинула халат и пошла к двери, чувствуя, как ноги дрожат. Стук повторился — громче, отчаяннее. Она распахнула дверь. Ино стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. Он был пьян — от него пахло сакэ, и глаза его блестели лихорадочным блеском. Рубашка была расстёгнута на две пуговицы, длинные волосы растрёпаны, а лицо… лицо было бледным, как полотно. — Ино? — прошептала она. Он поднял на неё глаза — голубые, мокрые, полные боли — и улыбнулся. Криво, горько, безнадёжно. — Я не мог… — его голос сорвался. — Я не мог больше молчать, Сакура. Он шагнул вперёд, и ноги подкосились. Сакура рванулась к нему, пытаясь подхватить, но он упал на колени прямо на пороге. И закашлялся. Надрывно, судорожно, всем телом. И из его рта вылетели цветы. Белые пионы — нежные, трепетные, покрытые алыми каплями крови. Они падали на пол, на его рубашку, на её босые ноги, и Сакура смотрела на них, не в силах пошевелиться. — Ино… — её голос был хриплым, сдавленным. — Что это? Он поднял на неё глаза — уставшие, просящие прощения за то, что он жив. — Ханахаки, — прошептал он. — Пять лет, Сакура. Пять лет я кашляю цветами. Твоими цветами. Сакура затащила его в квартиру, прислонив к стене в коридоре. Он сидел на полу, запрокинув голову, и дышал тяжело, хрипло. Белые лепестки были разбросаны вокруг него, как снег. Она села рядом на колени, взяла его лицо в ладони — оно было холодным, влажным. — Ино, — прошептала она, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. — Как долго? — С того дня, — ответил он, и голос его звучал как из-под воды. — С того дня на крыше. Когда ты ушла и не обернулась. — Глупый, — её голос дрогнул. — Самый глупый человек на свете. Ино улыбнулся — слабо, смирённо. — Я знаю. Он кашлянул снова, и из его губ выпал бутон. Белый, с розовым краешком. Она взяла его в руки и поняла: это пион. Её любимый цветок. Он кашлял её цветами. — Почему ты не сказал? — Я не хотел заставлять тебя любить меня, — ответил он, глядя на неё с такой любовью, от которой сердце разрывалось на части. — Ты любила Саске. Ты всегда любила только его. Я не хотел… я не хотел быть тем, кто отнимет у тебя мечту. — Глупый, — повторила она. — Саске никогда не был моей мечтой. Он был ошибкой. Она наклонилась и поцеловала его. Вкус крови и цветов был у неё на губах. Ино вздрогнул, не веря, а потом его руки обхватили её за талию, прижимая к себе. — Сакура, — прошептал он в её губы. — Ты серьёзно? — Серьёзно, — ответила она. — Я люблю тебя, Ино. Я всегда любила. Я просто была слепа. Он посмотрел на неё, и в его глазах зажглась надежда — слабая, хрупкая, но живая. — Не из жалости? — спросил он, и голос его дрожал. — Не из жалости, — твёрдо сказала она. — Из любви. Они целовались долго — медленно, отчаянно, будто пытаясь наверстать все потерянные годы. Руки Ино дрожали, когда он касался её лица, её шеи, её волос. Он был слабым, но его поцелуи были жаркими, голодными, как у человека, который верил, что умирает, и вдруг получил шанс жить. Сакура вела его в спальню, чувствуя, как он почти падает от слабости. Она уложила его на кровать, накрывая своим телом, и начала медленно расстёгивать пуговицы его рубашки. Она целовала его грудь, его плечи, его шею, чувствуя под губами его прерывистое дыхание. На его груди, прямо над сердцем, была татуировка. Пион. Белый, с розовым краешком — точь-в-точь как те цветы, которыми он кашлял. — Что это? — спросила она, касаясь рисунка кончиками пальцев. — Твой любимый цветок, — ответил он, глядя на неё сверху вниз. — Чтобы помнить. Чтобы знать, ради чего я живу. Сакура плакала, целуя татуировку, чувствуя, как под губами бьётся его сердце — слабо, но упорно. — Ты не умрёшь, — прошептала она. — Я не дам тебе умереть. Она двигалась медленно, давая ему время привыкнуть к её теплу, к её близости. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах было столько благодарности, что у неё сжималось горло. Она чувствовала его внутри, чувствовала, как он дрожит, как его пальцы сжимают её бёдра. — Сакура, — прошептал он, и его голос сорвался. — Я люблю тебя. — Я знаю, — ответила она, двигаясь в такт с ним, чувствуя, как они становятся единым целым. — Я тоже. Он кончил и закашлялся. Но в этот раз — без крови. Только белые лепестки. Утро пришло тихо — через неплотно задёрнутые шторы, золотыми лучами, касающимися их лиц. Сакура проснулась первой. Она лежала рядом с Ино, чувствуя его руку на своей талии, его дыхание на своей шее. Он спал — ровно, спокойно, без мук. Его лицо было расслабленным, бледность ушла, на щеках появился слабый румянец. Он дышал так легко, как не дышал годами. Сакура смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается тихое, тёплое счастье. Она взяла его ладонь и поднесла к своим губам, целуя каждый палец. — Я люблю тебя, — прошептала она. Ино открыл глаза и улыбнулся ей — той самой улыбкой, которую она помнила с детства. Тёплой, счастливой, мальчишеской. — Доброе утро, Сахарок. — Не называй меня так, — сказала она, но в голосе не было злости. Он притянул её к себе, утыкаясь носом в её волосы, и она чувствовала, как его сердце бьётся ровно — в такт с её собственным. — Ты всегда будешь моей девочкой, — прошептал он. — прикасаясь к нему всем телом. На полу — сухие, увядшие лепестки. Без крови. Без боли. Только цветы. И любовь.