Олень и черепаха

Он отошёл на метров двести, может, триста. И с каждым шагом уверенность спадала. Сначала это было просто сомнение — лёгкое, как утренний туман. Карл думал: «Ну, может, я погорячился. Может, всё не так страшно. Тот человек просто искал еду, он не заметил люк. А если и заметил — что ему делать в старом подвале? Одеяла? Консервы, которые я почти все съел?» Но туман сгущался, превращался в тяжёлое давящее ощущение в груди. Карл перебирал в голове все аргументы «за» и «против», и почему-то аргументов «против» было больше. Гораздо больше. «А что, если он не один был? Что, если его друзья остались снаружи, а он просто ходил на разведку? Что, если они вернутся и найдут люк, пока меня нет? Что, если они решат, что в подвале что-то ценное, и вскроют его? Что, если...» Карл остановился. Вцепился руками в лямки сумки — так сильно, что побелели костяшки. Паника подкатывала медленно, но верно, как весенний паводок — сначала тихо, незаметно, а потом вода уже по колено, по пояс, и ты уже по уши в дерьме понимаешь, что не можешь дышать. Он нашёл всё больше причин повернуть назад. Люк можно укрепить. Завалить сверху мебелью. Замаскировать получше. Или вообще забить гвоздями — у него же есть гвозди, он видел в гараже банку с гвоздями. Или сделать второй выход — хотя это бред, какой второй выход, он не умеет копать. Или поставить сигнализацию — верёвку с банками, чтобы гремело, если кто-то откроет люк. «Глупости, — сказал он себе. — Я несу глупости. Никакая сигнализация не спасёт, если кто-то захочет войти. Они просто залезут и убьют меня. Или не убьют — что ещё страшнее». Он вспомнил Финна. Вспомнил его руки. Его дыхание. Вспомнил, как Винс кивнул, когда Финн посмотрел на него. Вспомнил, как Джек отвернулся. «Там, внизу, я беззащитен. Всего один выход. Если они найдут люк, пока я сплю, — всё. Я даже не успею выстрелить». Карл сделал ещё несколько шагов. Потом остановился снова. Развернулся в сторону дома. Сделал шаг обратно. И замер. Он стоял на лесной тропе, сжимая лямки рюкзака, и смотрел туда, где среди голых весенних деревьев виднелась крыша его убежища. Серое небо, серый дом, серая земля. Всё казалось одинаково безнадёжным. «Может, я зря ушёл? Может, можно было остаться? Ну походил бы кто-то сверху — и ушёл. Никто не полез бы в люк. Зачем им лезть в какой-то подвал?» Он почти убедил себя. Почти развернулся. Уже представил, как возвращается, как задвигает люк, как засыпает на своей лежанке, под одеялами, в безопасности. Уже почувствовал тепло. И потом — в голове щёлкнуло. Как тот осколок, который вошёл в горло Финна. «Я бегу назад, потому что боюсь. Потому что неизвестность страшнее, чем смерть. Потому что лучше знакомый подвал, где ты провёл зиму, чем лес, в котором ты можешь заблудиться». Карл выдохнул. Сжал лямки сильнее. «Но если я вернусь сейчас — я никогда не уйду. Буду сидеть в подвале, пока кто-то не найдёт меня. Или пока не кончится еда. Или пока... пока я не сойду с ума от страха. А страх не сойдёт. Он будет сидеть с мной в подвале и ждать». Он развернулся обратно. Сделал шаг — не в сторону дома, а от него. Потом второй. Третий. — Иди, — сказал он себе вслух. — Иди, блять. Не останавливайся. Если остановишься — пропадёшь. Он шёл и смотрел под ноги. На мокрую землю, на прошлогодние листья, на маленькие лужицы, в которых отражалось серое небо. В голове было пусто — он выгнал все мысли, как выгоняют надоедливых гостей. Только одна осталась — заноза, которую нельзя было вытащить. «Правильно ли я сделал?» Карл не знал ответа. И знал, что не узнает никогда. Не сегодня. Не завтра. Может, через месяц, когда он найдёт новое место и оглянется назад. А может, никогда. «Но я сделал выбор. И теперь надо идти. Не оглядываться. Не думать. Просто идти». Он шёл. Лес становился гуще, деревья — выше. Солнце, которое он видел ещё час назад, скрылось за тучами, и стало темнее. Карл не знал, куда идёт — на юг, на запад, по кругу. Просто шёл, выбирая путь наугад — там, где меньше снега, где не нужно перелезать через поваленные стволы, где не слышно ходячих. Сумка тянула плечо. Винтовка била по лопатке. Ноги утопали в талом снегу и грязи. Карл устал — не физически, нет той привычной усталости, которая проходит после часа отдыха. По-другому — глубоко, внутри, где-то под рёбрами. Ему хотелось лечь прямо здесь, в мокрую листву, и не двигаться. Он шёл дальше. Потому что останавливаться было страшнее, чем идти. Впереди, сквозь деревья, показался просвет. Карл прибавил шагу, надеясь на дорогу или поляну — место, где можно передохнуть и оценить направление. Лес расступился, выпуская его к старой, заброшенной дороге. Асфальт потрескался, кое-где пророс травой, кое-где ещё лежал грязный снег. Карл стоял на обочине, смотрел в обе стороны — и не знал, куда повернуть. — Налево или направо? — спросил он у воздуха. — Или прямо, через лес? Воздух не ответил. Карл вздохнул. Пошёл налево — просто потому, что левая нога сделала первый шаг. «Если я иду в никуда, — подумал он, — то неважно, куда идти. Всё равно никуда». Мысль была грустной. И какой-то даже освобождающей. Если неважно, куда идти — значит, нет неправильного пути. Есть просто путь. И он — на нём. Карл поправил сумку, переложил винтовку поудобнее и зашагал по разбитой дороге. Вдалеке, за поворотом, виднелся мост. Старый, железобетонный, с проржавевшими перилами. Карл пошёл к нему — не потому, что хотел, а потому, что это было единственное, что нарушало однообразие леса и пустых полей. «Мост — это хорошо, — подумал он. — Под мостом можно переночевать, если вдруг не найдёшь ничего лучше». Он шёл и не знал, что ждёт его за мостом. Может, город. Может, лес. Может, ничего. Но он шёл. Потому что другого выбора не было. И потому что где-то глубоко, под слоями страха, сомнений и усталости, в нём ещё теплилась маленькая, глупая надежда. Что за поворотом — что-то есть. Что-то хорошее. Карл не верил в это. Но продолжал идти. Как будто надежда была единственным, что осталось. Карл шёл через лес. Начинало темнеть — небо на западе густело, становилось фиолетовым, и первые звёзды уже проклюнулись над верхушками деревьев. Значит, пора искать место на ночлег. Для того чтобы ночевать на деревьях, было ещё слишком холодно. Весна только вступила в свои права, ночи оставались промозглыми, сырыми, и ветер пробирал до костей даже сквозь куртку. Карл знал: если заночует на ветке — замёрзнет. Не насмерть, может, но простудится снова, а это ему сейчас было не нужно. Поэтому нужно было искать что-то с крышей. Но на какую крышу он мог рассчитывать в этом блядском лесу? Нору у зайца отобрать? Он шёл, ноги проваливались в грязь и мох. Давно ему не приходилось уходить на большие расстояния — всё время в убежище, всё время на одном месте. За это он расплачивался сейчас: икры гудели, ботинки промокли, каждый шаг давался с трудом. Карл делал короткие передышки — просто постоять, перевести дыхание, перекусить вяленым мясом. А на одной из полян он достал комикс и пролистнул пару страниц. Глупо было вот так стоять посреди леса и читать. Ходячие могли выйти из кустов в любую минуту. Но Карлу было скучно. Усталость притупила страх, а ничем другим занять себя он не мог. Читал и жевал мясо, и на несколько минут забыл, где находится. Потом спрятал комикс, отряхнул колени и пошёл дальше. Под вечер он наткнулся на хижину. Хижину, мать его. Она стояла в низине, прижавшись к большому старому дубу, и выглядела так, будто выросла здесь сама собой — из мха, листьев и человеческого отчаяния. Карл почти прошёл мимо — ещё несколько шагов, и он бы её не заметил. Но он услышал. Ходячие. Рычание, хрипы, влажные щелчки челюстей. Карл замер, присел, вглядываясь в сумерки. И увидел их. Они были привязаны к деревьям вокруг хижины — четверо, может, пятеро, гнилые верёвки на запястьях и шеях, которые тянулись к ржавым гвоздям, вбитым в кору. Ходячие дёргались, рвались, но не могли освободиться. Выглядело это пиздец жутко. В сумеречном свете их силуэты казались тенями, которые не могли отделиться от деревьев. Звуки были ещё хуже — непрерывный, ровный хор голодных мертвецов, который звучал как зловещая колыбельная. Карл стоял, не двигаясь, и ждал. Но ходячие были привязаны. Они не могли до него добраться. Дверь хижины была открыта настежь. Тёмный прямоугольник, в котором ничего не было видно. Карл осторожно подошёл к крыльцу — деревянные ступеньки прогнулись под ногами, но не проломились. Он заглянул внутрь — никого. Только ветер, который заставлял дверь медленно покачиваться и скрипеть. Взгляд упал вниз. Перед дверью лежал коврик — грязный, выцветший, с надписью, которую можно было разобрать с трудом: «Добро пожаловать». — Приглашение, — прошептал Карл. — Приглашение в фильм ужасов. Он вошёл. Внутри было пыльно. Пыль лежала на всём — на столе, на стульях, на подоконнике, толстым слоем, как пепел после пожара. Карл чихнул, и эхо ударило по пустым комнатам, возвращаясь к нему приглушённым, почти мёртвым звуком. Хижина была маленькой — кухня, гостиная, маленький закуток, который, видимо, служил спальней. Везде валялся мусор: пустые банки, смятые бумажки, окурки. На плите — кастрюля с чем-то, что когда-то было едой, а теперь превратилось в чёрную, засохшую массу. На столе — кружки с остатками кофе, на дне которых плесень распустилась причудливыми узорами. Карл тщательно осмотрел дом. Заглянул в каждый угол, под кровать, в шкафы. В спальне — старая кровать, пружины вылезли наружу, матрас в пятнах. В гостиной — продавленный диван и кресло-качалка, которое всё ещё покачивалось от сквозняка. На стенах — фотографии. Карл подошёл ближе — размытые лица, улыбки, люди в другой жизни. Он открыл дверь в маленькую кладовку — пустые полки, только банка с гвоздями и моток верёвки. Забрал верёвку — пригодится. Везде были следы того, что здесь уже давно никто не живёт. Но жил раньше. Кто-то, кто пытался обустроить этот угол леса, сделать его домом. Не получилось. Никого. Карл выдохнул и закрыл дверь. Задвинул засов — хлипкий, ржавый, но лучше, чем ничего. А потом он заметил чердак. Маленький люк в потолке гостиной, рядом с ним — складная лестница, прибитая к стене. Карл подошёл, прислушался. Тишина. Дёрнул за верёвку — лестница со скрипом опустилась вниз. Он полез наверх, держа пистолет наготове. Чердак оказался сухим. Пахло старой древесиной, пылью и чем-то сладковатым — может, травами, которые когда-то развесили для просушки. Пол был деревянным, без дыр, и это уже было хорошо. В углу стоял старый сундук, на стене висело зеркало в треснутой раме. И явно были мыши — Карл видел их следы на пыльном полу, маленькие отпечатки лапок. Самих мышей он не видел, значит, надо следить за сумками, чтобы не залезли и ничего не стащили. — Ладно, — сказал он. — Здесь переночую. Хоть какая-то крыша. Он снял сумку, достал одеяло — одно взял с собой, самое тёплое. Расстелил на полу, свернул из куртки подушку. Лёг, проверяя, не жёстко ли. Жёстко. Но он спал и на голой земле, переживёт. Перед сном он решил осмотреть чердак — вдруг найдётся что-то полезное. Ходил по доскам, пригибаясь под балками, заглядывал в углы. В сундуке — старое тряпьё, больше ничего. На полках — пустые банки из-под крупы. В ящике, прибитом к стене, — гвозди, молоток, моток изоленты. Карл забрал изоленту — пригодится. И нашёл тетрадь. Она лежала за сундуком, прижатая к стене, будто кто-то специально засунул её туда, подальше от чужих глаз. Карл едва заметил её — тёмный корешок на тёмном дереве. Пришлось отодвинуть сундук, залезть в щель, выудить находку. Тетрадь была старой, в кожаном переплёте — хорошая, дорогая вещь, не из тех, что продаются в супермаркетах. Страницы пожелтели, кое-где слиплись от влаги, но в целом — читать можно. Карл открыл её, пролистнул несколько страниц. Почерк был красивым, аккуратным — каллиграфическим, почти печатным. Строчки ровные, поля отчерчены. — Дневник, — сказал он. — Чей-то дневник. Он устроился на лежанке, при свете маленького фонарика — динамо-машина, которую он взял с собой — и начал читать. Первая запись была похожа на отчёт. «7 ноября. Второй месяц в хижине. Ловушки работают, кроликов достаточно. Вода из ручья, кипячу по два раза. Гнилые не беспокоят — я привязал их к деревьям для маскировки, их запах перебивает человеческий и отпугивает других». Карл поднял брови. Ходячие — для маскировки? Он не думал об этом. В книгах по выживанию такое не писали. Но логика была: если вокруг пахнет мертвечиной, ни живые, ни мёртвые не сунутся. А ходячие, привязанные к деревьям, не могут напасть. — Хитро, — прошептал Карл. — Надо запомнить. Дальше были другие записи. Мужчина — автор дневника — описывал свои наблюдения за ходячими. Как они реагируют на звуки, как быстро двигаются в зависимости от температуры, как привлечь их внимание и как увести за собой. «Зимой они почти не опасны. Медленные, скованные, в сильные морозы замерзают стоя. Если нужно пройти мимо стаи — идти тихо, не дышать на них. Они чувствуют тепло». «Весной оживают. Становятся быстрее. Нужно переждать оттепель в укрытии, если есть запасы. Если нет — шумовые ловушки отвлекают лучше всего. Банка с камнями, брошенная в сторону, работает как приманка». Карл читал и запоминал. Не всё было новым — некоторые вещи он знал от Дэрила, от отца, от собственного опыта. Но были детали, о которых он не думал. Про запах. Про то, что ходячие хуже видят в сумерках. Про то, что их можно использовать как живой щит, если правильно привязать. — Полезно, — сказал он. — Очень полезно. Потом записи стали другими. Мужчина всё чаще писал о дочери. Она была взрослой — Карл понял это по обрывкам фраз. «Эмили сказала, что хочет уйти. Найти людей. Говорит, что так нельзя жить, в лесу, одним. Я говорю — так безопаснее. Она не слушает». Они ругались. Часто. О том, стоит ли рисковать, идти к людям, или оставаться в хижине, где есть крыша, вода и еда. Отец говорил — остаться. Дочь говорила — уйти. Карл читал эти споры и вспоминал отца. Они почти не ругались — Рик был мягче, умел убеждать, а не давить. Но Карл знал, что отец тоже переживал, когда он спорил с ним. Теперь знал, как это выглядело со стороны. «Эмили сказала, что я трус. Что боюсь людей больше, чем гнилых. Может, она права. Но я видел, что люди делают друг с другом. До всего этого. И после — лучше не стало». Карл прочитал это и надолго задумался. Потом зевнул, закрыл дневник, спрятал в сумку. Завтра дочитает. Лёг на лежанку, укрылся одеялом, выключил фонарик. Заснул почти сразу — усталость взяла своё. Утром он проснулся от птичьего гомона. Солнце уже стояло высоко, пробиваясь сквозь щели в крыше. Карл потянулся, зевнул — не выспался, но нужно было идти дальше. Завтракал вяленым мясом, запивая водой из фляжки. Выглянул в окно на чердаке — вокруг хижины всё так же рычали привязанные ходячие. Никого живого. Карл спустился вниз, проверил дверь, окна. Задвинул засов обратно — на всякий случай. Потом вернулся на чердак, достал дневник и продолжил читать. Записи шли одна за другой. Будничные, скучные — о том, как заколачивал окна, как ставил силки, как убивал ходячих. Но всё чаще проскальзывали слова о дочери. Они ссорились — снова и снова. Она хотела уйти, он — остаться. «Она сказала, что ненавидит меня. Что я держу её в клетке. Что лучше быть мёртвой, чем жить такой жизнью. Я не ответил. Что я мог сказать?» Потом записей долго не было. Карл пролистывал страницы — дни, недели, может, месяц. Тетрадь была почти пустой. А потом — записи появились снова. Почерк изменился. Он был не таким строгим, не каллиграфическим. Буквы дрожали, прыгали, кое-где были размазаны. Страницы выглядели иначе — волнистые, будто намокли и высохли, и на них остались следы — не воды. Карл понял, когда провёл пальцем. Слёзы. Кто-то плакал, пока писал. Он начал читать. «Они нашли её раньше, чем я». Карл замер. Сердце пропустило удар. «Я искал её два дня. Два дня, чёрт возьми. Шёл по следам, звал, надеялся, что она просто заблудилась. Что вернётся сама. Что мы снова поссоримся, и я скажу ей, что люблю её, а она отмахнётся, но я всё равно скажу. Я не сказал». Страница дальше. «Они были в лесу. Четверо. Я услышал крики, побежал. Поздно. Уже поздно. Они не тронули меня — избили, бросили, заставили смотреть. Сказали, чтобы смотрел. Чтобы запомнил. Я запомнил. Я запомню навсегда». Карл перелистнул страницу. Дрожащими руками. «Она лежала на земле, грязная, бледная. Глаза открыты. Она не кричала — уже нет. Я закрыл ей глаза. Хотел умереть рядом с ней. Но не смог. Она не хотела бы». Следующая страница. «Я похоронил её под дубом. Где мы любили сидеть. Я не знаю, что теперь делать. Не знаю, зачем жить. Но она не хотела бы, чтобы я сдался. Поэтому — живу. Пишу эти строки, чтобы помнить. Чтобы не забыть, кто это сделал. Чтобы если когда-нибудь встречу их — быть готовым». Карл закрыл дневник. Положил на колени. Посмотрел в окно на ходячих, привязанных к деревьям. — Боже, — прошептал он. — Боже, какое дерьмо. Он вспомнил отца. Вспомнил тот день, на диване. Вспомнил, как убежал, как оставил его там одного. И подумал: а что, если бы он остался? Что, если бы он не сбежал? Он бы умер вместе с отцом? Или отец бы выжил? Или они оба? Он никогда не узнает. Карл спрятал дневник в сумку. Не выбросил — не смог. Может, потом, когда-нибудь, он дочитает его до конца. А может — нет. Он собрал вещи, проверил оружие, спустился с чердака. Вышел на крыльцо. Ходячие дёргались на верёвках, тянулись к нему, щёлкали зубами. Карл прошёл мимо, не глядя на них. — Всё правильно он сделал, — сказал он, не зная, к кому обращается — к мужчине из дневника или к себе. — Привязал их. Чтобы никто не пришёл. Чтобы не нашли то, что он хотел спрятать. Он поправил сумку на плече и пошёл дальше. Карл чаще стал пользоваться дневником. Не той частью, где было про дочь — туда он старался не заглядывать, перелистывал страницы, пока не находил нужные. А нужными были записи из начала. Там, где мужчина описывал свои будни, но между строк проглядывало главное — выживание. Дневник стал его картой и учебником. Мужчина был опытным — может, военным, может, просто охотником со стажем. Он знал, что в лесу можно найти не только грибы и ягоды, но и другие вещи, которые Карл раньше не замечал. «В сосновых лесах есть маслята, даже зимой под снегом. Если знать, где растут, можно откопать». Карл попробовал. Нашёл несколько замёрзших грибов, оттаял их у костра. Грибы были скользкими, на вкус — никакими, но он всё равно съел. Еда есть еда. «Берёста — лучший растопочный материал. Собрать сухую, с мёртвых деревьев, она не впитывает влагу». Карл набрал берёсты, и огонь стал разгораться быстрее. Зажигалку он берёг, а спички давно кончились, но теперь ему хватало кресала, которое он сделал сам. «Следы птиц могут привести к воде. Если видно, что вороны летают в одном направлении утром и вечером — там ручей или река». Карл следил за птицами. И нашёл небольшой ручей, о котором раньше не знал. Вода была чистой, холодной, без запаха тины. Он записывал эти советы на последних страницах дневника — карандашом, который носил с собой. Своим почерком, кривым и неаккуратным, рядом с красивыми буквами мужчины. Потом он нашёл запись про ветклинику. «В ветеринарных клиниках есть антибиотики, обезболивающие и хирургические инструменты. Люди обходят их стороной, а зря. Многие лекарства для животных подходят и людям. Дозировку надо смотреть по весу. Риск есть, но в апокалипсисе риск — это жизнь». Карл перечитал этот абзац три раза. В его голове щёлкнуло — как затвор, как осколок, которым он... Он отогнал воспоминание. До ветклиники нужно было идти через лес, потом через небольшой посёлок, который он проходил пару дней назад. Карл не хотел возвращаться туда — посёлок казался пустым, а пустые места пугали больше, чем ходячие. Но лекарства были нужны. Антибиотики кончились ещё после болезни. Если он заболеет снова — может не выжить. Карл собрался, взвесил сумку и пошёл. Ветклиника нашлась не сразу — вывеска заросла кустами, здание прижалось к старой заправке на окраине посёлка. Дверь была заперта, Карл выбил её плечом — заржавевший замок поддался со второго удара. Внутри пахло мокрой шерстью, дешёвым освежителем и чем-то сладковато-гнилостным. Карл включил фонарик — динамо-машину, на которой он уже наловчился крутить. Стены в разводах, пол скользкий, стойка регистрации завалена бумагами. За стойкой — табличка: «Приём строго по записи». Карл усмехнулся. Он прошёл в операционную. Стол с ремнями, шкафы с инструментами. Пусто — всё, что могло пригодиться, уже унесли. Но Карл не сдался. Он шарил по углам, заглядывал в коробки, под столы, в подсобку. Нашёл ящик с ампулами — наполовину полный, с названиями, которых он не знал. Но на некоторых было написано по-человечески: «Амоксициллин» и «Дексаметазон». Он не знал, что это, но звучало как лекарство. В углу кладовки он нашёл перевязочные материалы — стерильные бинты и пластырь. Забрал всё, что мог унести. В холодильнике — пусто. В шкафчике — пузырёк с йодом и маленькие ножницы. Карл сунул всё в сумку. На выходе он задержался у доски объявлений. Фотографии пропавших животных — кошки, собаки, один попугай. «Нашедшему — награда». Карл сорвал одну картинку — щенок золотистого ретривера, смешной, с большими лапами. Спрятал в карман. Потом — в аптеку. Совсем рядом, через улицу. Карл не надеялся найти там много — всё разграблено, наверное. Но дневник советовал заглядывать в самые дальние углы. Аптека была разгромлена — стеллажи опрокинуты, таблетки рассыпаны, по полу разлиты какие-то жидкости. Карл обошёл её, заглянул за стойку. Пусто. В подсобке — ящик с ампулами, пустыми. В туалете — пузырёк с перекисью. Карл забрал. И уже почти ушёл, когда заметил аптечку под стойкой. Маленькую, красную, с выцветшим крестом. Приклеена скотчем к нижней полке — специально спрятана. Карл отодрал скотч, открыл. Бинт, пластырь, аспирин, антибиотики — в блистерах, почти полные. И маленькая бутылочка с йодом. Он сложил всё в сумку, ощущая, как та тяжелеет. — Кое-что всё-таки осталось, — сказал он. — Люди не всё унесли. Побрезговали, наверное. Или просто не знали, где искать. Он вышел из аптеки, огляделся. Ходячих не было — только ветер гонял мусор по улице, да где-то вдалеке хлопала ставня. Карл пошёл обратно в лес — к хижине, к своему временному убежищу. В голове уже крутились планы: разобрать добычу, переписать рецепты, запомнить, где что лежит. Дневник стал его сокровищем. Не потому, что он был красивым или дорогим. А потому, что в нём был опыт. Чужой, выстраданный, оплаченный кровью и слезами. Карл бережно нёс его в сумке, прижимая к боку, и чувствовал, что с этой тетрадью он стал чуточку сильнее. Или — чуточку меньше боялся. На следующее утро он снова листал дневник. Нашёл ещё несколько полезных советов: «В старых бочках на фермах может оставаться питьевая вода. Запах ржавчины не значит, что вода испорчена. Кипятить — и пить можно». «Птицы — лучший индикатор опасности. Если они резко замолкают и улетают — рядом человек или хищник. Гнилые не пугают птиц». «На заброшенных трассах в машинах часто остаются аптечки, инструменты, одеяла. Не брезговать ничем». Карл запомнил и это. Теперь, когда он шёл по лесу, он чаще поднимал голову, слушал тишину, всматривался в горизонт. И мир вокруг становился чуть понятнее. Не намного. Но настолько, чтобы не сойти с ума. Он свернул дневник, засунул в сумку, затянул лямки. Впереди был лес и неизвестность. Но за плечами — чужой опыт, нацарапанный на пожелтевших страницах. Карл шагнул вперёд. Он наткнулся на автобус случайно. Дорога, по которой он шёл, резко свернула влево, уходя в лес, а справа, в овраге, за голыми весенними деревьями, мелькнуло что-то жёлтое. Сначала он подумал — показалось. Просто блик солнца на мокрой коре. Но потом раздвинул ветки и увидел. Школьный автобус стоял, привалившись к старому дубу, который остановил его падение. Нос машины уткнулся в ствол, задняя часть задралась вверх, колёса повисли в воздухе, медленно вращаясь на ветру. Автобус съехал с дороги — наверное, в первые дни, когда люди ещё пытались уехать, спастись, увести детей подальше от городов. Кто-то за рулём не справился с управлением, или уснул, или уже был мёртв, когда нога нажала на педаль. Не спаслись. Карл обошёл автобус, заглянул внутрь через выбитое боковое стекло. Никого. Ни живых, ни мёртвых. Только старые рюкзаки на полу, порванные учебники, чья-то куртка, забытая на сиденье. Вещей было мало — это радовало. Значит, люди просто ушли. Не бросили — ушли. Может, до сих пор где-то бродят. Может, даже живы. Переднее стекло было в паутине трещин, но держалось. Задняя дверь — открыта. Карл дёрнул механизм — пневматика шикнула, и створки послушно разъехались шире. Закрылись — тоже послушно, с мягким, уютным шипением. Это создавало иллюзию безопасности. Как будто автобус был не грудой металла на обочине, а настоящим убежищем. Карл решил остаться. Сиденья были жёсткими, но не настолько, как земля. Обтянутые выцветшей тканью, с продавленными углами, они пахли потом, жвачкой и чем-то ещё — тем особым запахом школьного автобуса, который невозможно забыть. Карл сел, прислонился спиной к окну, и воспоминания нахлынули сами, без спроса. Он ненавидел ездить на школьном автобусе. Шумные одноклассники, которые орали на задних сиденьях, пихались, кидались бумажными самолётиками. Старшеклассники, которые занимали последние ряды и матерились так, что водитель орал на них, но они не слушали. Девчонки, которые хихикали над чем-то своим и рисовали сердечки на запотевших стёклах. Карл сидел в середине, у окна, и смотрел, как проплывают мимо дома, деревья, рекламные щиты. Иногда он читал — комиксы, которые прятал в рюкзаке, чтобы никто не видел. Иногда просто смотрел в окно и ждал, когда автобус подъедет к его остановке. Ему хотелось выйти. Не из автобуса — из этой жизни. Побыстрее бы закончилась школа. Теперь он хотел бы вернуться. Не в школу — в тот автобус. Среди этих крикливых, глупых, живых детей. Сидеть на жёстком сиденье, слушать, как старшеклассники матерятся, как девчонки обсуждают мальчиков, как водитель орёт на весь салон: «Сядьте! Сядьте немедленно!» — хотя его никто не слушает. И знать, что дома ждёт папа. А мама — на кухне. Он вспомнил, как папа иногда забирал его из школы. Не на автобусе — на полицейской машине. Это были лучшие дни. Рику удавалось сменить смену или договориться с коллегой, и он приезжал к школьным воротам в чёрно-белом «Форде» с мигалками на крыше. Карл выходил из школы, видел эту машину — и чувствовал себя самым крутым мальчиком в мире. Он садился на пассажирское сиденье, смотрел на приборную панель с кучей кнопок, на рацию, которая стрекотала чужими голосами, и спрашивал: «Пап, а мы можем включить мигалки? Просто так?» — Мигалки — для вызовов, сынок, — отвечал Рик, но иногда, если настроение было хорошее, он щёлкал тумблером, и красные и синие огни начинали вращаться, отбрасывая блики на лица прохожих. Карл сидел, сжимая в руках рюкзак, и улыбался до ушей. — Мигалки круче, чем школьный автобус, — сказал он сейчас, в пустом салоне, глядя в разбитое лобовое стекло. — Даже если просто так ехать. Без вызова. Просто — потому что папа полицейский. Он помолчал, глядя на темнеющее небо. Папа был полицейским. Теперь папы нет. А он сидит в школьном автобусе, на обочине, и вспоминает. Он расстелил на полу между сиденьями всё, что мог найти: одеяло, чью-то куртку, футболку, кусок брезента, который носил с собой. Лёг, положив под голову свой рюкзак. Достал дневник. Фонарик — маленький, динамо-машину — он повесил на спинку сиденья, чтобы свет падал на страницы. Внутри автобуса было тихо, только ветер гулял между выбитыми окнами, шелестел вырванными страницами учебников. Карл открыл дневник там, где остановился в прошлый раз. Почерк оставался таким же нестабильным. Буквы прыгали, наклон менялся от страницы к странице, кое-где были помарки, зачёркивания, слова, написанные поверх других слов. Местами страницы были смяты, будто кто-то сжимал их в кулаке, а потом разглаживал дрожащими пальцами. Карл начал читать. «19 апреля. Мне кажется, за мной следят. Не гнилые — они не умеют красться. Живые. Я слышу шаги по ночам. Выхожу — никого. Может, это ветер? Может, я схожу с ума. Но я не верю в совпадения». «23 апреля. Сегодня нашёл свежие следы возле хижины. Чьи-то ботинки, размер больше моего. Кто-то ходил вокруг, заглядывал в окна. Я проверил ловушки — пусты. Они знают, где я живу. Они ждут. Чего — не знаю. Но я не собираюсь ждать вместе с ними». Карл перевернул страницу. «2 мая. Я поставил ловушки на людей. Петли на тропах, как на кроликов. Если кто-то придёт — они попадутся. Я посмотрю им в глаза перед тем, как... Не знаю, что сделаю. Но они пожалеют. Они все пожалеют». Карлу стало не по себе. Он отложил дневник, подышал в окно, посмотрел на тёмный лес за стеклом. Ветер качал деревья, и тени их казались фигурами, крадущимися между стволов. Он вспомнил привязанных ходячих вокруг хижины. Вспомнил верёвки на их запястьях. Вспомнил, как мужчина из дневника писал, что использует их для маскировки. — Он спятил, — прошептал Карл. — Этот мужик сходит с ума. Или уже сошёл. Он взял себя в руки, отпил глоток воды из фляжки и продолжил читать. «17 мая. Поймал одного. Молодой парень, лет двадцать. Он кричал, что никого не убивал, что просто искал еду. Я не поверил. Я привязал его к дереву, как гнилых. Через три дня он умер. Я не знаю, от холода или от страха. Мне не жаль». «22 мая. Ещё один. Этот пытался убежать. Я догнал. Теперь он висит на сосне. Не знаю, сколько ещё таких придёт. Но я готов. Я буду защищать её дом». Карл замер. Её дом. Дочь. Он всё ещё пишет о дочери, хотя её нет уже несколько месяцев. «3 июня. Я забыл её лицо. Как это могло случиться? Я помню каждую морщинку, каждую родинку на её руках. А теперь — нет. Только размытое пятно. Я пытаюсь вспомнить, но не могу. Господи, я не могу!» Страница была смятой, с разводами — слёзы, наверное. Или просто грязные пальцы. «8 июня. Сегодня я поймал одного. Совсем молодой парень, лет семнадцать-восемнадцать. Сказал, что ищет брата. Я заставил его рассказать, что они сделали с ней. Он плакал. Клялся, что это не он. Мне всё равно. Я застрелил его». «Потом я осознал — они не чувствуют боли так, как я. Не чувствуют ничего. Я должен сделать так, чтобы они почувствовали. Чтобы каждый из них, прежде чем умереть, испытал хотя бы часть того, что испытала она». Карл перевернул страницу. Дальше почерк становился всё более рваным, неровным. «15 июня. Мясо. Всё, что остаётся от них — мясо. Я не ем его. Я не гнилой. Но я смотрел на него и не чувствую отвращения. Только пустоту. Может, я тоже мёртвый? Просто двигаюсь?» «20 июня. Вчера мне показалось, что она вернулась. Стояла у окна, смотрела на меня. Я открыл дверь — никого. Только ветер. Это были галлюцинации. Я знаю. Но я всё равно позвал её. Она не ответила». Карл перелистнул несколько страниц. Записи стали короче, невнятнее. Строчки прыгали, слова не дописаны, некоторые страницы были просто исчёрканы — бессмысленные линии, кляксы, следы от пальцев. «30 июня. Поймал ещё одного. Он сказал, что у него есть дети. Я засмеялся. Теперь у него нет детей». «1 июля. Я гнилой. Только не гнию. И двигаюсь быстрее». «Я всё помню. Их лица. Их крики. Их глаза. Я не чувствую ничего. Только гнев». «Я почти не пишу. Бессмысленно. Она не прочитает. Никто не прочитает». Последняя запись была почти в самом конце. Почерк был крупным, торопливым, некоторые буквы не дописаны, словно рука не успевала за мыслью. «Если кто-то читает это — если ты читаешь это — беги. Отсюда. От меня. Пока ещё можешь». Дневник обрывался на полуслове. Дальше были только пустые страницы — пожелтевшие, в пятнах, но чистые. Карл закрыл тетрадь. Посидел, глядя перед собой. Внутри было пусто — не страшно, не противно, а как-то... тоскливо. Словно он заглянул в чужую боль и не смог отвести взгляд. — Он сошёл с ума, — сказал он тихо. — Или стал монстром. Или и то, и другое. Он вспомнил хижину. Привязанных ходячих. Дверь, открытую настежь. Коврик с надписью «Добро пожаловать». Теперь он понимал, почему мужчина не закрыл дверь. Он ждал. Кого-то. Любого. Он спрятал дневник в сумку. Лёг на спину, уставившись в потолок автобуса — серый пластик с трещинами, кое-где облупившийся, обнажающий ржавый металл. Где-то над головой, на крыше, заскреблись ветки — дерево, прижавшееся к борту. Звук был похож на чьи-то шаги. Медленные, крадущиеся. — Никого нет, — сказал он. — Это дерево. И ветер. Он закрыл глаза. Не спалось. Перед глазами стоял тот мужчина — из дневника. Карл видел его в хижине, у окна, с ружьём в руках. Ждущего. Или крадущегося по лесу с петлями для людей. Или сидящего у костра и смотрящего на мясо. — Чудовище, — прошептал Карл. — Он стал чудовищем. Из-за них. Из-за того, что они сделали с его дочерью. Он подумал о себе. О Финне. О том, как резал его, не мог остановиться. О том, как кровь текла по рукам — тёплая, липкая, чужая. О том, как он смотрел на умирающего Джека и не чувствовал ничего. Только пустоту. И холодную, колючую радость. Такую же пустую. «Я гнилой. Только не гнию. И двигаюсь быстрее». — Не хочу, — сказал Карл. — Не хочу быть таким. Лучше сдохнуть, чем так. Он замотал головой, отгоняя мысли, но они возвращались. Липкие, тяжёлые, как та кровь на руках. Он вспомнил, как Дэрил однажды сказал: «В этом мире каждый сам решает, кем стать. Тварью или человеком. Выбирать надо каждый день. Иначе сожрут». Карл не знал, кем он стал. И боялся узнать. Он повернулся на бок, сжался в комок. Автобус скрипел на ветру, и казалось, что он плывёт. Плывёт по тёмному океану, туда, где нет ни людей, ни ходячих, ни отчаяния. Туда, где можно начать заново. Карл уснул под этот скрип. Не скоро — но уснул. И ему снился папа. Живой, в форме, с мигалками на крыше полицейской машины. Папа вёз его домой. Мимо домов, деревьев, рекламных щитов. Карл сидел на пассажирском сиденье, смотрел на приборную панель, на рацию и улыбался до ушей. — Пап, — спросил он во сне. — А мы можем включить мигалки? Просто так? Рик посмотрел на него, улыбнулся и щёлкнул тумблером. Красные и синие огни заполнили салон, закружились, замерцали, и Карлу показалось, что они летят. Не едут — летят. Туда, где нет конца света. Где есть только они, дорога и мигалки. Он проснулся от того, что кто-то трогал его за плечо. Автобус был пуст. Никого. Только ветер, только скрип, только его собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Карл сел, прислушался. Тишина. Снаружи было темно, и луна пробивалась сквозь облака, отбрасывая бледный свет на сиденья, на сумку, на дневник, выглядывающий из кармана. — Только ветер, — повторил он. — И дерево. Он лёг обратно. Спать больше не хотелось. Он лежал, глядя в потолок, и думал. О мужчине из дневника. О его дочери. О том, что они сделали с ней. О том, как он ловил людей, привязывал к деревьям, вешал на соснах. О том, что он стал чудовищем. — Я не хочу, — прошептал Карл. — Не хочу. Он закрыл глаза и попытался представить лицо отца. Живое, не ходячее, не мёртвое. То, которое улыбалось ему, когда он садился в полицейскую машину. Глаза прищурены, в уголках губ морщинки. Голос — низкий, спокойный. — Ты справишься, сынок, — сказал бы Рик. — Ты сильнее, чем думаешь. Карл почти услышал эти слова. Почти поверил. И уснул. Без снов — во второй раз за ночь. И это было почти счастье. Карл проснулся от того, что автобус скрипнул. Не так, как скрипел от ветра всё это время — по-другому. Протяжно, металлически, будто кто-то навалился на борт снаружи. Звук был низким, вибрирующим, он отдавался в полу, в сиденьях, в позвоночнике. Он замер, не дыша. Пистолет сам оказался в руке — Карл не помнил, когда доставал его. Пальцы сжали рукоятку, палец лёг на спусковую скобу. В автобусе было темно, фонарик погас — батарейки сели, или он сам выключился во сне. Карл сидел, вжавшись в спинку сиденья, и слушал. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая остальные звуки, но он заставлял себя вслушиваться. Скрип повторился. Потом — шарканье. Медленное, волочащееся, с влажным причмокиванием, будто ноги увязали в грязи. Ходячий. Карл выдохнул — беззвучно, через нос. Не от облегчения — просто понял, что это не человек. Ходячего он боялся меньше. С ходячим он мог справиться: его можно убить или обойти. Он медленный, тупой, предсказуемый. С людьми всё сложнее. Люди быстрые, хитрые и злые. Но это был не человек. Он осторожно поднялся, бесшумно ступая по грязному полу автобуса. Подошёл к задней двери. Выглянул в мутное, заляпанное грязью окно. Ничего. Только стволы деревьев, только луна, пробивающаяся сквозь ветки, отбрасывая причудливые тени на землю. Ветер качал кусты, и они казались фигурами, крадущимися между стволов. Скрип повторился с другой стороны. Карл развернулся. Ходячий был у передней двери — привалился к ней плечом, скрёб по металлу короткими, обломанными ногтями. Дверь медленно, дюйм за дюймом, начинала открываться. Пневматика шипела, выпуская воздух, и этот звук был почти человеческим — будто кто-то вздыхал. — Твою мать, — прошептал Карл. Он не хотел стрелять — шум привлечёт других. Нож — да, ножом можно. Но нужно подойти ближе. Карл вытащил нож — охотничий, с деревянной рукояткой — и крадучись двинулся к передней двери. Шаг. Пауза. Шаг. Ходячий просунул голову внутрь. Лицо — женское, когда-то, теперь — гнилая маска, натянутая на череп. Кожа серая, потрескавшаяся, губы съёжились, обнажив жёлтые зубы. Глаза — мутные, выкатившиеся из орбит. Рот открыт, зубы щёлкают, язык вываливается чёрным, распухшим лоскутом. Карл замахнулся — и замер. Он узнал куртку. Розовая, выцветшая до грязно-бежевого, с капюшоном, отороченным искусственным мехом. Такие носили девчонки в его школе — модные, яркие, с блестящими молниями и нашивками. Эта была порвана на плече, из дыры торчал синтепон, перепачканный кровью и грязью. На груди — вышитая надпись, почти стёршаяся: «Angel». Карл смотрел на куртку и не мог пошевелиться. Ходячий был девчонкой. Лет пятнадцати-шестнадцати, наверное. Волосы — русые, спутанные, с засохшей кровью на виске — застыла чёрной коркой, приклеив пряди к щеке. Рост — чуть ниже Карла. Худые руки, пальцы скрючены, ногти обломаны до мяса. Она была кем-то. У неё были родители, друзья. Она сидела на задних сиденьях школьного автобуса, смеялась над чем-то с подружками, жевала жвачку, слушала музыку в наушниках. Она была живой. А теперь она стояла в дверях его убежища и тянула к нему руки. Карл опустил нож. — Не могу, — прошептал он. — Не могу, блять. Он отступил на шаг. Ходячая шагнула вперёд — руки вперёд, рот открыт, из горла вырвался низкий, гортанный хрип. Карл отступил ещё. Ударился спиной о сиденье, пнул его ногой, как будто это могло помочь. Сиденье качнулось, но не сдвинулось. — Да чтоб тебя... Он выскочил в заднюю дверь, вылетел на улицу, споткнулся о корень, упал, вскочил. Ходячая не преследовала — она застряла в проходе между сиденьями, дёргалась, щёлкала зубами, но не могла освободиться. Её куртка зацепилась за подлокотник, и ткань рвалась с каждым движением, открывая гнилую, серую кожу. Карл стоял в нескольких метрах от автобуса, тяжело дыша, и смотрел на неё. На розовую куртку. На русые волосы. На то, кем она была когда-то. Он опустился на колени. Потом сел на землю, прямо в грязь, не чувствуя холода. Потом просто сидел, глядя перед собой, и не мог заставить себя встать. Руки дрожали, нож валялся рядом в траве. — Какого хрена со мной не так? — спросил он у ночи. Голос прозвучал глухо, чужо. — Я убивал людей. Я резал их. А эту — не могу? Потому что она похожа на тех девчонок, с которыми я сидел в автобусе? Потому что на ней розовая куртка? Он сидел, глядя на автобус, на дверь, в которой застряла ходячая. Она дёргалась всё слабее, но не переставала тянуть к нему руки. Её хрип стал тише, но не исчез — он звучал как плач, как жалоба на то, что жизнь кончилась. — Папа бы справился, — сказал Карл. — Папа бы не ныл. Взял бы нож и... Он не договорил. Потому что не знал, что сделал бы папа. Рик убивал людей. Убивал, когда нужно было защищать. Но убил бы он девчонку в розовой куртке, которая застряла в дверях школьного автобуса? Или нашёл бы другой способ? Карл не знал. И уже никогда не узнает. Он поднялся. Подошёл к автобусу, заглянул внутрь. Ходячая всё ещё дёргалась между сиденьями, но уже слабее — застряла окончательно. Её голова повернулась в его сторону, рот открылся, но звука почти не было — только влажное, булькающее шипение. Он не мог уйти. Ему нужно было забрать сумку, вещи, дневник. Всё, что осталось от мужчины из хижины. Всё, что он хотел забыть. Он вернулся в автобус. Ходячая застряла, но продолжала открывать и закрывать рот, тянуть руки, царапать воздух. Карл прошёл мимо неё, стараясь не смотреть. Забрал сумку, дневник, фонарик. Пистолет сунул за пояс. Нож поднял с пола. Остановился. Посмотрел на неё. — Прости, — сказал он. — Прости, что ты... что всё так вышло. Он достал нож — быстро, резко — и всадил его в лоб ходячей. Лезвие вошло без звука — только влажный, чавкающий хруст, от которого свело скулы. Тело обмякло, повисло на сиденье, голова упала на грудь. Карл вытер нож о её куртку — розовую, грязную, рваную. Вылез через переднюю дверь — ту, которую она открыла. Снаружи было холодно, ветер кусал щёки, забирался под куртку. Луна скрылась за тучами, и стало темнее. Карл отошёл на несколько метров, остановился у старой берёзы. Положил сумку на землю. Достал дневник. Посидел, глядя на кожаный переплёт. Потрогал пальцами потёртый корешок, зачем-то понюхал — пахло пылью, старым деревом. Он думал о мужчине, который писал эти строки. О его дочери. О том, что они сделали с ней. О том, как он ловил людей, вешал их на соснах, привязывал к деревьям, смотрел, как они умирают. И о том, что он сам стоял сейчас в школьном автобусе, где когда-то смеялись дети, и убил девчонку в розовой куртке. — Не хочу, — сказал Карл. — Не хочу заканчивать как он. Он начал рвать страницы. Не аккуратно, не по одной — горстями, с корнем, выдирая их из корешка. Бумага рвалась с сухим, противным треском, и каждый треск отдавался в голове, как выстрел. Страницы летели на землю, покрывая её белым, как снег, который только что растаял. Он собрал порванные листья в кучу, достал зажигалку, чиркнул. Огонь занялся не сразу — бумага была старой, сухой. Карл подул, подождал, чиркнул снова. Язычок пламени лизнул край страницы, вспыхнул, побежал по бумаге, пожирая строки, советы, крики, слёзы. «Они нашли её раньше, чем я» — последнее, что успел прочитать Карл. Пламя съело буквы, и они почернели, скрутились, превратились в пепел. Он сидел на корточках, смотрел, как горит дневник. В свете костра его лицо казалось старым — не по годам, а по пережитому. В глазах отражалось пламя, и Карл не отводил взгляд. Внутри было пусто — не больно, не страшно. Просто пусто. Как в том автобусе. Как в хижине. Как везде, куда он ни придёт. — Ты стал монстром, — сказал он пеплу. — Ты ловил людей, вешал их, убивал, потому что тебе было больно. А я... я не хочу так. Он подбросил в огонь обрывок обложки, оставшийся в руках. Кожаный переплёт загорелся не сразу — затлел, задымился, запахло палёной кожей и чем-то сладковатым, похожим на жжёный сахар. Карл закашлялся, отполз в сторону, но продолжал смотреть. Огонь лизал обложку, сворачивал её в трубочку, превращал в уголь, в пепел, в ничто. Он сжёг дневник. Записи о дочери. Советы по выживанию. Имена тех, кого мужчина поймал. Его боль, его гнев, его безумие. Всё, что осталось от человека, который когда-то любил свою дочь, а потом стал чудовищем. Карл сидел, смотрел, как огонь догорает, превращается в угли, в пепел, в серое, безликое пятно на мокрой земле. Ветер раздувал остатки костра, и пепел поднимался в воздух, кружился, оседал на куртку, на лицо, на руки. Он уже хотел встать — поднялся на одно колено, опираясь на берёзу. И почувствовал удар по голове. Быстрый, сильный, без предупреждения. Мир взорвался белой вспышкой, а потом погас. Карл упал — не почувствовал, как ударился лицом о землю. Сознание плыло, рассыпалось на куски, как тот пепел из костра. Сквозь мутную пелену он чувствовал, как его кто-то взял на руки — грубо, не церемонясь. Закинул на плечо, как мешок с картошкой. Он висел вниз головой, глядя на землю, которая качалась и расплывалась. Сквозь туман он видел догорающий костёр — красные угли, серый пепел, чёрные обрывки страниц, которые ветер уносил в лес. Он вырубился. Очнулся, когда его кинули в машину — кажется, фургон. Коснулся головой холодного металлического пола, услышал, как лязгнули двери, как щёлкнул замок. Темнота. Гул мотора. Вибрация, которая отдавалась в каждой косточке. — Где я? — попытался спросить он, но язык не слушался. Губы шевельнулись, но звука не было. Карл попробовал приподняться — рука не удержала, он упал обратно. Голова гудела, перед глазами всё плыло. Он скосил взгляд в сторону — увидел чьи-то ботинки. Большие, мужские, грязные. Потом — ещё одни. И ещё. В фургоне кто-то был. Несколько человек. Они молчали, только слышно было дыхание — чужое, тяжёлое. — Очухался? — спросил чей-то голос. Карл не узнал его. Никогда не слышал раньше. Он хотел ответить — но вырубился снова. Провалился в чёрную, густую темноту, в которой не было ни снов, ни боли, ни страха. Только тряска фургона. И гул мотора. И чувство, что он куда-то едет. Туда, где его не ждут. Туда, где он ни разу не был. Двери закрылись. И он вырубился снова. На этот раз — надолго. Очнулся в фургоне. Голова гудела, во рту — привкус крови. Карл лизнул губу — разбита, опухла. Язык нащупал ссадину на нёбе. Он лежал на боку, скрючившись, колени поджаты к животу. Руки затекли — верёвка впилась в запястья, и каждое движение отдавалось болью. Фургон трясся на ухабах, подпрыгивал на выбоинах, и Карл чувствовал каждую кочку позвоночником. Свет пробивался сквозь щели в полу — полосы серого, утреннего, холодного. Он не кричал. Не дёргался. Не пытался встать. Бесполезно. Вместо этого — слушал. Два голоса спереди. Мужские. Спокойные, ленивые, как у людей, которые делают эту работу каждый день. — Живой? — Дышит. Ничего, доедет. Карл закрыл глаза, сосредоточился на голосах. Запоминал. Акцент — южный, местный. Хрипотца у первого, второй — помоложе, говорит быстрее, проглатывает окончания. Больше ничего. Только гул мотора и стук колёс. Он попытался распутать верёвки. Потянул кисти в разные стороны — туго. Узел сидел мёртво, пальцы не доставали до него. Наклонил голову, попробовал зубами — не дотянуться. Ноги свободны, но что толку? Фургон закрыт. Дверь снаружи, замок, который он не откроет. Впервые за долгое время он почувствовал настоящий страх. Не тот, что заставляет драться. Не тот, что заставляет бежать, выть, кусаться, резать ножом гнилые головы. Тот, что сковывает. Тот, от которого немеют пальцы и холодеет в животе. Тот, когда ты понимаешь: ты не контролируешь ничего. Ни куда едешь, ни что будет через минуту. Ни — будешь ли ты жив через час. Он всё ещё ребёнок. И сейчас он это почувствовал всем телом. Каждой клеткой, каждой косточкой, каждым воспоминанием о том, как отец говорил: «Никогда не сдавайся», но не объяснял, что делать, когда сдаваться — единственное, что ты можешь. Фургон остановился. Дверь открылась. Яркий свет ударил в глаза — Карл зажмурился, отвернулся, но всё равно ослеп на секунду. Чьи-то руки подхватили его, вытащили. Карл попытался вырваться — дёрнулся, извернулся. Укусил первого, кто оказался рядом. Вцепился зубами в чужое запястье, сжал челюсти, не отпускал. — Ах ты сука! — рявкнул мужчина и ударил Карла локтем по лицу — прямо в скулу, раз, второй. Карл отпустил, закашлялся. Второй удар пришёлся в живот — согнулся, выхаркивая воздух. Ноги подкосились, но его держали, не давали упасть. — Не рыпайся, щенок, — сказал тот, кого он укусил. — А то хуже будет. — Да ладно тебе, — лениво бросил другой. — Мелкий просто нервничает. Пошли. Его потащили. Карл не сопротивлялся — понял, что бесполезно. Земля, трава, потом доски — он видел только ноги своих конвоиров и грязь под ними. Вокруг забор — высокий, деревянный, с колючей проволокой поверху. Сразу не рассмотреть, но Карл заметил. Внутрь. Дверь захлопнулась. Металлический лязг — тяжёлый, окончательный. Карл сидел на холодном полу. Глаза привыкали к темноте. Комната без окон — только железная дверь с маленьким окошком, зарешеченным. Вонь мочи и плесени — въевшаяся, старая. Бетонный пол, бетонные стены. В углу — матрас, грязный, в пятнах, и ржавое ведро. Всё. Он сел, прижимаясь спиной к стене, и ждал. Сердце колотилось. В голове — одна мысль, тупая, навязчивая, как зубная боль: «Теперь точно пиздец». Прошло несколько часов. Или минут — он не знал. Время в бетонной коробке текло иначе — вязко, неохотно, растягивая каждую секунду в вечность. Дверь открылась. Вошёл мужчина. Лет сорока, чисто выбрит, волосы зачёсаны назад. Одет — новая куртка, чистая рубашка, ботинки начищены. Карл сразу заметил: контраст с грязью вокруг. Мужчина улыбался — открыто, дружелюбно, как на фотографиях из старых журналов, где люди рекламируют счастливую жизнь. — Привет, парень. Не бойся. Карл смотрел исподлобья. Он был зол. Зол так, что внутри всё кипело, но он не давал этому вырваться наружу. Руки — за спиной, верёвки всё ещё стягивали запястья. Он даже не пытался их распутать. Мужчина подошёл, взял стул — единственный в комнате, ржавый, шатающийся — поставил напротив Карла и сел. Нога на ногу. Руки на коленях. Расслабленно, как у себя дома. — Как тебя зовут? — спросил мужчина мягко. Голос — вкрадчивый, увещевательный. Таким голосом разговаривают с испуганными детьми и бешеными собаками. Карл молчал. — Я знаю, ты напуган. Мы не причиним тебе вреда. Мы помогаем детям. Карл усмехнулся. Помогают. Он вспомнил, как его ударили по голове. Как вязали. Как везли в фургоне, как скотину. Помогают. Так и сказал бы, что приютили. — Развяжи, — хрипло сказал Карл. Голос прозвучал чужим — больным, простуженным, но твёрдым. — Развяжу. Но сначала поговорим. Как тебя зовут? — Тебя это ебать не должно. Улыбка мужчины не дрогнула. Только глаза стали чуть холоднее, чуть жёстче — как у человека, который привык, что его слушаются, и не любит, когда перечат. — Меня зовут Нэш. Добро пожаловать в «Новый дом». Здесь ты будешь в безопасности. Карл посмотрел на него. В безопасности. Связанный. В закрытой комнате. Среди незнакомцев, которые вырубили его сзади. Ну прямо как дома — только блинами не пахнет и мама по голове не гладит. — Ага, — сказал Карл. — Безопасно. Нэш улыбнулся шире. Улыбка была отрепетированной — Карл понял это по тому, как она не затрагивала глаза. Такими улыбками улыбаются ведущие новостей и продавцы подержанных машин. — Я понимаю, ты не веришь. Но скоро поймёшь. Мы тут всех собираем — детей без родителей. Кормим. Учим. Защищаем. — И поэтому вы бьёте детей по голове и связываете? — Карл подался вперёд, насколько позволяли верёвки. — Так себе метод убеждения. Нэш вздохнул — тяжело, устало, как будто говорил с трудным учеником, который никак не хочет понимать очевидные вещи. — Некоторые дети не хотят идти. Приходится убеждать. Но это ненадолго. Вот увидишь — ты полюбишь это место. Он встал, подошёл к Карлу сзади. Карл напрягся, ожидая удара, но Нэш просто развязал верёвки — быстро, ловко, привычными движениями. Верёвка упала на пол. Карл растирал затёкшие запястья, не поднимая глаз. Нэш направился к двери. — Отдохни. Завтра познакомишься с остальными. Дверь закрылась. Снаружи щёлкнул замок. Карл остался один. Он сидел, растирая запястья, и смотрел на дверь. Внутри всё кипело — злость, страх, унижение, желание разорвать кого-нибудь в клочья. Но он не дал этому вырваться. Сцепил зубы, сжал кулаки, дышал носом, медленно, глубоко. Успокаивался. Он осмотрел комнату. Ничего. Стены голые, бетонные, с трещинами и разводами сырости. Пол — цементный, холодный. В углу — койка с матрасом в пятнах. Рядом — ведро. Воняло. Всё. Ни осколка, ни гвоздя, ни куска проволоки. Ничего, чем можно было бы перерезать верёвку — если бы его снова связали. Ничего, чем можно было бы ударить. Ничего, кроме него самого. Он сел в угол. Закрыл глаза. Дышал ровно, считая вдохи, как учил отец. — Терпи, — сказал он себе. — Терпи и смотри. Узнай, что здесь происходит. Кто эти люди. Сколько их. Где выходы. А потом — убей или сбеги. Дверь открылась снова через час. Другой мужчина — моложе, лет двадцати пяти, с татуировкой на шее: череп и змея, выползшая из глазницы. Бритый наголо, с глубоко посаженными глазами и тяжёлой челюстью. Он нёс миску и стакан. Вошёл, не поздоровался, не посмотрел Карлу в глаза. — Жри, — бросил он, ставя миску на пол и толкая её ногой к Карлу. Миска была металлической, с выщербленными краями — из таких кормят собак. Внутри — серое, комковатое пойло, от которого пахло затхлым и варёной водой. Рядом — пластмассовый стакан с мутной, тёплой водой. Карл смотрел на миску. Потом на мужчину. Потом снова на миску. Что-то внутри щёлкнуло. Не громко. Тихо. Как затвор, который встал на место. Он взял миску. Мужчина уже повернулся к двери, не ожидая проблем. Карл размахнулся и кинул миску в того, кто её принёс. Каша разлетелась по комнате — серыми комками, ошмётками шлёпнулась на стену, на пол, на рубашку мужчины. Миска с лязгом упала на бетон, покатилась, звеня, как жестянка. Не разбилась — металлическая. — Сам жри, ублюдок, — сказал Карл. Он не знал, откуда взялась эта смелость. Не знал, откуда эта злость, которая выплёскивалась наружу, как кипяток из переполненного котелка. Может, это была усталость. Может, отчаяние. Может, что-то другое — то, что сидело в нём всё это время и ждало своего часа. Мужчина замер. Повернулся медленно, как танк, который разворачивает башню. Лицо его побагровело, глаза налились кровью. Он смотрел на кашу на своей рубашке, на стенах, на полу. Потом на Карла. — Ты... ты... — зашипел он, сжимая кулаки. Он замахнулся — тяжёлая, медвежья рука, которая могла сломать челюсть одним ударом. Карл не отступил. Смотрел в глаза. Ждал. Сжал кулаки, готовясь к удару, хотя знал — не увернётся. — Что здесь происходит? В дверях стоял Нэш. Голос спокойный, но в нём чувствовался металл. Мужчина с татуировкой опустил руку, но не расслабился — стоял, тяжело дыша, прожигая Карла взглядом. — Этот щенок... он... — начал мужчина. — Я вижу, что он сделал, — перебил Нэш. — Выйди. — Но он... — Выйди, Тай. Я сказал. Мужчина с татуировкой — Тай — скрипнул зубами, но послушался. Прошёл мимо Нэша, толкнув дверь плечом. На пороге обернулся, бросил на Карла последний взгляд — полный ненависти и обещания. Дверь закрылась. Нэш стоял, смотрел на Карла. На кашу на стенах. На пустую миску, валяющуюся в углу. Потом — на самого Карла, который сидел, прислонившись к стене, и не отводил взгляда. — Не будешь есть — умрёшь с голоду, — спокойно сказал Нэш. — Лучше сдохнуть, чем жрать из собачьей миски, — ответил Карл. Нэш усмехнулся. Впервые за всё время — не дежурной, отрепетированной улыбкой, а настоящей. Короткой, почти уважительной. — Характер, — сказал он. — Это хорошо. Выживают только с характером. Он подошёл, поднял миску, вытер её о штанину. Достал пластиковую бутылку с водой и поставил на пол. — Пей, — сказал он. — Вода чистая. Из кулера. Карл смотрел на бутылку. Потом на Нэша. — И что дальше? — спросил он. — Будешь меня убеждать, что я в безопасности? Что вы — семья? Что я должен быть благодарен? Нэш присел на корточки, оказавшись на уровне глаз Карла. — Нет, — сказал он. — Я не буду тебя ни в чём убеждать. Ты сам всё увидишь. А потом — сам решишь. Хочешь остаться — останешься. Хочешь уйти — уйдёшь. — Отпусти — тогда и поговорим. — Не сейчас, — Нэш покачал головой. — Ты зол. Ты напуган. Ты можешь наделать глупостей. Поспи. Отдохни. А завтра — покажу тебе «Новый дом». Он встал, направился к дверям. — Собачья миска была ошибкой, — бросил он через плечо, уже взявшись за ручку. — Больше не повторится. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Карл остался один. Он сидел, сжимая кулаки, и смотрел на дверь. Внутри всё ещё кипело, но злость постепенно остывала, превращаясь во что-то другое. В холодную, твёрдую решимость. — Новый дом, — прошептал он. — Помощь. Безопасность. Так говорили и те, кто хотел засунуть ему ствол в рот. Так говорили и те, кто смеялся, когда его били. Так говорили и те, кто смотрел, как Финн... Слова ничего не значат. Только действия. Он не спал — слушал. Голоса за дверью. Шаги. Скрип. Иногда — смех, далёкий, детский. Карл прислушивался, пытаясь понять, откуда он идёт, но звук был приглушённым, искажённым бетонными стенами. Ночь прошла в тишине. Утром его вывели. Впервые он увидел «Новый дом». Детский лагерь. Настоящий. Домики — деревянные, аккуратные, с крыльцами и наличниками. Столовая — большое здание с панорамными окнами. Огород — ровные грядки, за которыми явно ухаживали. Вокруг — забор, высокий, с колючей проволокой по верху. Но внутри забора — всё выглядело почти... нормально. Дети бегали по двору. От пяти до шестнадцати — разного роста, разного цвета кожи, в разной одежде. Они смеялись. Играли в мяч. Катались на качелях, которые кто-то смастерил из старых покрышек и верёвок. Девочка лет восьми кормила кур в загоне. Мальчик постарше нёс ведро с водой к огороду. Взрослые — с повязками на рукавах, белыми, с красным крестом — наблюдали. Не надзирали — просто были рядом. Кто-то чинил забор, кто-то готовил еду в столовой, кто-то сидел на крыльце с книгой. У многих на поясах было оружие — пистолеты, ножи. Не демонстративно — привычно, как часть одежды. Карл замер. Это не было похоже на тюрьму. Не было похоже на ловушку. Слишком... обычно. Слишком нормально. Как будто апокалипсиса не случилось, и это просто летний лагерь, куда родители отправляют детей на каникулы. Рядом стоял Нэш. Положил руку ему на плечо — Карл дёрнулся, сбросил. — Видишь? — сказал Нэш, не обижаясь. — Мы не враги. Мы — семья. Карл смотрел на смеющихся детей. На чистые лица. На то, как мальчик лет десяти обнимает мужчину с винтовкой — не боится, не прячется, просто обнимает, как отец обнимает сына. Девочка бежит к женщине с повязкой на рукаве, показывает что-то, смеётся. Что-то внутри сжалось. Не от страха. От тоски. Он подумал о Джудит. О том, жива ли она. О том, смеётся ли она где-то так же. Есть ли у неё чистые простыни и горячая еда. Есть ли кто-то, кто держит её за руку, когда она боится. Он почувствовал зависть. Острую, как нож, как тот осколок, который он всадил в горло Финна. Эти дети не знают, что такое выживать одному. Не знают, что такое спать с ножом в руке. Не знают, что такое считать каждый глоток воды и каждый кусок хлеба. Они в безопасности. Но так ли это? Или это — клетка, просто клетка красивее? — Ты здесь останешься, — сказал Нэш. — И будешь счастлив. Обещаю. Карл ничего не ответил. Он смотрел на детей, на забор, на вооружённых людей. Считал. Запоминал. Четыре вышки. Трое на периметре. Взрослых — не больше десяти. Детей — человек двадцать во дворе. — Забор можно перелезть, если отвлечь охрану, — думал он. — Но колючка. Нужно что-то, чем её перерезать. Или найти дыру. Или... — Пойдём, — сказал Нэш, мягко подталкивая его вперёд. — Я покажу тебе твою комнату. И познакомлю с остальными. Карл пошёл. Не потому, что хотел. А потому, что нужно было узнать. Увидеть. Понять. И — ждать. Ждать момента, когда можно будет уйти. Или ударить. Или и то, и другое. Но пока он шёл, смотрел по сторонам и чувствовал, как внутри что-то теплеет. Тоска по Джудит. По дому. Он заставил себя думать о другом. О побеге. О плане. О том, что слова ничего не значат — только действия. Но глядя на девочку, которая обнимала женщину в белой повязке, он не мог отделаться от мысли: «А вдруг здесь и правда безопасно? А вдруг они не врут? А вдруг...» Он оборвал себя. Остановил. Заморозил эту мысль и спрятал глубоко, туда, где не достанет никто. — Не доверять, — сказал он себе. — Никому. Никогда. Карла отвели в комнату. Она оказалась большой, светлой, с высокими потолками и двумя окнами, выходящими на внутренний двор. Вдоль стен стояло несколько кроватей — железные, аккуратно застеленные одинаковыми клетчатыми пледами. На тумбочках — личные вещи: книги, какая-то игрушка, расчёска. Карл насчитал шесть кроватей. На трёх уже сидели ребята — кто-то младше, на вид лет девять-десять, кто-то примерно его возраста. Они смотрели на него с любопытством — широко раскрытыми глазами, без опаски, без той насторожённости, которую он привык видеть в людях. Карл смотрел в ответ с непониманием. Он так давно не видел детей — по крайней мере, живых. Не тех, кто шаркает по улицам с мутными глазами и рваной плотью, а настоящих, с живыми лицами, улыбками, вопросами в глазах. Мальчишка на ближней кровати — с тёмными кудрями, в слишком большой футболке — вертел в руках потрёпанную игрушечную машинку. Другой, постарше, чистил ногти чем-то острым, изредка поглядывая на Карла. Третий, самый маленький, сидел на полу, обводя что-то в раскраске цветными карандашами. Карандаши были новыми, яркими — Карл не видел таких цветов уже очень давно. Машинка, которую крутил кудрявый мальчик, была старой, краска облупилась, но колёса крутились исправно, и он смотрел на них заворожённо, как на чудо. За окном дети бегали по двору — их голоса доносились приглушённо, но отчётливо. Смех. Крики. Совершенно обычные, нормальные звуки, от которых у Карла заныло под ложечкой. Нэш вошёл следом. Встал посреди комнаты, хлопнул в ладоши — дети подняли головы. — Ребята, познакомьтесь. Это... Он оглянулся на Карла, легко толкнул его плечом. — Ты так и не сказал мне своё имя. Карл бросил на него резкий взгляд. Он не хотел говорить ничего. Совсем. Ни имени, ни откуда он, ни сколько ему лет. Ничего. Пусть думают, что хотят. Но дети смотрели. Ждали. Тот, с карандашами, замер, не дорисовав крыло бабочке. Парень, чистивший ногти, отложил свою железку и уставился на Карла в упор. Даже мальчик с машинкой перестал крутить колёса и поднял голову. Карл выдохнул. Напряжение в комнате стало почти физическим — он чувствовал, как их взгляды давят, как ждут, как будто от его имени зависит что-то важное. Глупо. — Я Карл, — бросил он быстро, почти выплюнул, глядя куда-то в сторону, на окно, за которым бегали дети. Нэш кивнул, улыбнулся — дежурной, тёплой улыбкой — и продолжил, обращаясь к детям: — Карл будет жить с вами. Он новенький, так что не пугайте его сильно. Мальчик с машинкой хихикнул. Другой, постарше, прищурился, окинул Карла оценивающим взглядом — с головы до ног — но ничего не сказал. Самый маленький помахал Карлу рукой — просто так, от избытка дружелюбия. Карл не помахал в ответ. Стоял, ссутулившись, и смотрел исподлобья. — А теперь, — Нэш положил руку Карлу на плечо, но тот сразу же стряхнул её, — нам нужно уладить кое-какие формальности. Карл, пойдём. Карл не двинулся с места. — Где мои вещи? — спросил он. Голос был сухим, твёрдым. — И моя шляпа. Она мне нужна. Нэш остановился, повернулся. Улыбнулся снова — терпеливо, чуть снисходительно, как взрослый, который привык отвечать на одни и те же вопросы. — Ты получишь свои вещи, не переживай. Сразу после душа и медосмотра. Но оружие мы конфискуем. Дети не должны носить оружие. Не в этом месте. Карл хотел послать его. Слова уже вертелись на языке — злые, колючие. «Не в этом месте»? А где? В лесу, когда отец учил его стрелять, потому что иначе сожрут? В тюрьме, когда Хершел говорил, что оружие — последнее, на что нужно полагаться, но без него они бы не продержались и недели? В подвале, когда он спал с пистолетом под подушкой, потому что иначе не мог заснуть, потому что иначе каждую ночь видел Финна? — А потом... — начал он, собираясь выдать всё, что накипело. И задумался. Душ. Он сказал «душ». Значит, здесь есть горячая вода. Настоящая. Из крана. Тёплая, которую не нужно греть на костре, экономя каждую каплю, которую не нужно тащить из ручья в замёрзшей фляжке. И мыло. И шампунь. И полотенца. Карл не помнил, когда в последний раз мылся по-настоящему. По-человечески. Когда чувствовал, как вода стекает по коже, смывая грязь, пот, кровь, всё, что налипло за месяцы скитаний. В лесу он обтирался снегом, когда было холодно, и мылся в ручьях, когда тепло, но это было не то. Быстро, грязно, вода ледяная — выскочил, оделся, бегом, чтобы не замёрзнуть. А здесь — горячая вода. Из крана. Сколько хочешь. Он вдруг почувствовал себя... грязным. Не так, как раньше, когда грязь была частью выживания и он просто не обращал на неё внимания. По-другому. Стыдно. Все здесь были чистыми, ухоженными. У детей — расчёсанные волосы, новая одежда без дырок и пятен. У Нэша — начищенные ботинки и свежая рубашка. А он стоял посреди этой чистоты в грязной куртке, пропитанной дымом, кровью и месяцами одиночества, от него наверняка несло за километр. Карл опустил глаза. Сжал кулаки, потом разжал. Кивнул. — Ладно, — сказал он тихо. Нэш кивнул в ответ, и они вышли. Он провёл Карла в душевую. По дороге коротко объяснил, где что лежит: мыло, шампунь, зубные щётки в шкафчике, чистые полотенца — на полках у входа, одежду можно взять в стопке, чистая, подобранная по размеру. Горячая вода — слева, холодная — справа. Не лить слишком много — надо экономить, но на первый раз можно не жалеть. Карл слушал в пол-уха. Он уже видел комнату. Общая душевая оказалась больше, чем он ожидал. Кафельный пол, белые стены с голубой каёмочкой, несколько душевых кабинок с занавесками в мелкий цветочек. Пахло хлоркой, влажным камнем и ещё чем-то — тем самым запахом чистоты, который Карл почти забыл. Он почти улыбнулся — уголки губ дрогнули. Почти. А потом его взгляд зацепился за Нэша, который стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел. Карл нахмурился. Внутри что-то дёрнулось — не страх, скорее раздражение, граничащее с желанием ударить. — Не стой у меня над душой, — сказал он. — И свали. Нэш усмехнулся — на этот раз без обычной терпеливости, коротко, почти по-свойски. Кивнул и вышел, притворив дверь. Карл остался один. Он скинул грязную одежду на пол — прямо на кафель, не глядя. Куртка упала в угол, свитер на неё, штаны, носки, всё. Стоял голый, смотрел на своё отражение в кафельной стене. Худой. Бледный. Рёбра проступают — жить можно, но есть хочется всегда. Синяки на рёбрах — жёлтые, почти зелёные, заживающие. Ссадины на руках, шрамы — старые, новые, одни поверх других. Он не узнавал себя. Отвернулся. Зашёл в душевую кабинку. Вода была тёплой. Настоящей. Горячей, даже почти обжигающей, но он не убавлял. Стоял, закрыв глаза, под струёй, и чувствовал, как грязь сходит с него слоями, как вода становится серой у его ног, кружит в сливе, как тепло проникает под кожу, в кости, в те места, которые холод сковал много месяцев назад. Он мог стоять так вечность. Он мылся долго. Тщательно. Сначала просто стоял, чувствуя, как вода бежит по лицу, по шее, по рукам. Потом намылил голову — взял шампунь с полки, впервые за год. Пахло чем-то сладким, ненастоящим, почти забытым — кокосом или ванилью. Карл закрыл глаза и предствил, что он дома. Что мама сейчас войдёт и скажет: «Карл, ты будешь мыться ещё час? Воду грели на всех». Что папа сидит на кухне, пьёт кофе и читает газету, шуршит страницами. Он открыл глаза. Вокруг был пар и кафель. И больше никого. Вытерся чистым полотенцем — мягким, белым, пахнущим порошком. Набрал одежду из стопки: тёмные штаны, мягкую толстовку с длинными рукавами, носки, нижнее бельё. Простое, неброское. Без пятен, без дырок, без чужой крови, засохшей коркой. Оно пахло чистотой — стиральным порошком и чем-то свежим, как ветер. Карл сжал ткань в руках, помял пальцами, поднёс к лицу, вдохнул. Это было неправильно. Он привык к своей одежде — грязной, рваной, пахнущей потом и лесом, дымом и кровью. Она была частью его, как шрамы. А эта — чужая. Но не с мёртвого. С живых. Стиранная, сложенная, дышащая нормальной жизнью, которой у него не было уже так долго. Он оделся. Медленно, привыкая к ощущениям. Штаны были чуть великоваты — он подтянул пояс на дырочку. Толстовка — мягкая, тёплая, почти уютная. Ботинки надел свои. Карл посмотрел на себя в мутное зеркало над раковиной, пока наскоро чистил зубы. Чистый. Волосы влажные, прилипли ко лбу тёмными прядями. Лицо бледное, под глазами круги — следы бессонных ночей и кошмаров. Но он выглядел... почти нормально. Почти как обычный подросток. Вышел из душевой. Нэш ждал снаружи. Оглядел Карла с ног до головы — штаны чуть великоваты, толстовка по размеру, волосы ещё мокрые — одобрительно кивнул. — Пошли, — сказал он. — Остался медосмотр. Карл ничего не ответил. Пошёл следом, чувствуя, как новая одежда не натирает, не колется, не впивается в кожу грубыми швами. И внутри — странное, непривычное чувство. Не спокойствие — скорее, затишье. Будто он на минуту вышел из боя, присел на корточки за деревом и просто дышит. Он знал, что это ненадолго. Но сейчас, в этот момент, он просто шёл по коридору, пахнущему дезинфекцией, и думал о том, когда он сможет вернуть свою шляпу. Лазарет оказался маленькой комнатой с белыми стенами и медицинским запахом — спиртом, перекисью, чем-то ещё знакомым, но забытым. Кушетка, застеленная простынёй — белой, хрустящей, проглаженной. Стол с инструментами — пинцеты, шпатели, что-то металлическое, блестящее. Шкаф с лекарствами — за стеклом, на замке. За столом сидела женщина. Лет сорока, с короткой стрижкой и внимательными серыми глазами. На ней был белый халат — настоящий, врачебный, с вышитым красным крестом на кармане. Она смотрела на Карла спокойно, без любопытства, без жалости — просто профессионально оценивала пациента. — Присаживайся, — сказала она, кивая на кушетку. Карл сел. Нэш остался у двери, скрестив руки на груди, прислонившись плечом к косяку. — Меня зовут Дженна, — сказала женщина, надевая перчатки. — Я посмотрю тебя. Ничего страшного, просто проверка. Ты не против? Карл пожал плечами. Ему было всё равно. Уколов он боялся меньше, чем улыбчивых взрослых, которые говорили «мы не причиним тебе вреда». — Можно, я помогу? — раздался голос с порога. В дверях стояла девушка. Женщина. Карл не понял. Лет двадцать, может, чуть больше. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и падали на лицо. Голубые глаза — слишком яркие, слишком внимательные. Она улыбалась — мягко, открыто, как будто знала его сто лет и скучала. На ней был такой же белый халат, но без креста, просто халат, завязанный на поясе. — Эмма, — представила её Дженна, не поднимая головы. — Моя помощница. Эмма смотрела на Карла. Не как на пациента — как на что-то другое. Слишком пристально. Слишком... сострадательно. Как будто он был раненым котёнком, которого она хотела пригреть. Карл этого не понимал. Он привык к страху в чужих глазах, к злости, к равнодушию. Но не к такому — мягкому, заботливому, почти материнскому. Это было неправильно. Это было страшнее, чем ружьё, направленное в лицо. — Мне и так нормально, — сказал Карл резче, чем хотел. — Я только посмотрю, — не унималась Эмма, подходя ближе. — Ты, наверное, давно не был у врача? У нас тут чисто, не бойся. — Я не боюсь, — огрызнулся Карл. Он не боялся. Он просто не хотел, чтобы на него смотрели так. Будто он заслуживает жалости. Будто он — маленький, потерянный, сломленный. Эмма улыбнулась — мягче, добрее, отчего Карлу захотелось встать и уйти. Но он не встал. Сидел, сжимая край простыни, и смотрел в пол. — Оставь его, Эмма, — сказала Дженна, не отрываясь от бумаг. — Он не кусается. Пока. — А мне кажется, что кусается, — тихо рассмеялась Эмма. Она села на стул напротив, положила руки на колени и просто смотрела. Не осматривала — смотрела. На его лицо, на руки, на то, как он сидит — сжавшись, готовый к удару. — Ты давно один? — спросила она. Карл молчал. — Не хочешь говорить — не надо, — Эмма пожала плечами. — Просто... ты выглядишь так, будто видел слишком много. Для своих лет. — А сколько мне лет? — спросил Карл, поднимая голову. Он встретился с её голубыми глазами и не отвёл взгляд — назло, из принципа. — Понятия не имею, — честно ответила Эмма. — Но ты устал. Я вижу. Карл снова замолчал. Эмма подошла к нему сбоку, взяла его руку — осторожно, невесомо, как будто боялась сломать. Карл дёрнулся, но не отнял. Она посмотрела на его ладони, на сбитые костяшки, на старые шрамы. — Тебя били, — сказала она не вопросом, утверждением. — Бывало, — ответил Карл. — А теперь? Здесь не бьют. — Посмотрим, — буркнул Карл. Эмма отпустила его руку. Отошла к столу, взяла блокнот, что-то записала. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она, не оборачиваясь. — Если тебе будет страшно, или плохо, или просто захочется поговорить — я здесь. В любое время. Карл ничего не ответил. Дженна закончила осмотр — быстро, профессионально, без лишних вопросов. Послушала дыхание — холодная трубка стетоскопа прижалась к груди, Карл вздрогнул. Заглянула в уши — маленьким фонариком, от которого в глазах заплясали пятна. В горло — нажала на язык шпателем, Карла чуть не вырвало. — Он здоров, — сказала Дженна, снимая перчатки. — Истощён, но это поправимо. Шрамы... — она бросила взгляд на Карла, — некоторые выглядят не как от несчастного случая. — Я упал, — сказал Карл. — Врёшь, — спокойно ответила Дженна. — Но это не моё дело. Нэш, забери его. Нэш кивнул, открыл дверь. Карл встал — и почувствовал, как рука Эммы легла на его плечо. Легко, почти невесомо. — Ты справишься, — тихо сказала она. — Я знаю. Карл стряхнул её руку. Вышел в коридор, не оборачиваясь. — Шляпу и вещи когда вернёте? — спросил он, обращаясь к Нэшу. — Скоро, — ответил тот. — Потерпи. Карл потерпел. Но терпение кончалось. А в спину ему смотрели голубые глаза — слишком внимательные, слишком добрые, и от этого взгляда хотелось бежать. Или остаться. Карл не знал, что хуже. Нэш жестом показал Карлу идти за ним — короткий кивок головы и поворот вправо. Карл вздохнул, но пошёл. Потому что выбора не было. И потому что где-то там, впереди, были его вещи. Его шляпа. Его прошлое, которое ему пока не спешили возвращать. По пути он всё чаще ловил на себе взгляды. Дети во дворе смотрели с любопытством — кто это? Новенький? Откуда? Некоторые махали, но Карл не отвечал. Взрослые с повязками на рукавах провожали его глазами — настороженно, оценивающе. Мужчина, чинивший забор, на секунду замер с молотком в руке, посмотрел и снова принялся забивать гвозди. Женщина с лейкой, поливавшая грядки, прошептала что-то своей соседке, и обе посмотрели на Карла. Он чувствовал эти взгляды спиной, затылком, каждой клеткой. И ненавидел их. Он не был экспонатом в музее. Он был человеком. Нэш привёл его в кабинет. Комната оказалась небольшой, но аккуратной — письменный стол, несколько стульев, карта на стене, на которой кто-то красным фломастером обвел территорию лагеря. На подоконнике стояла кружка с остатками кофе. Пахло деревом, старыми бумагами и чем-то ещё — мужским, табачным, немного терпким. А на столе — на самом виду, как будто его специально выложили, — лежала сумка Карла. Старая, потрёпанная, синяя, с эмблемой полицейского участка. А сверху — самое главное, то, от чего у Карла перехватило дыхание, — лежала его шляпа. Коричневая, потёртая, с жёлтой лентой вокруг тульи. Шляпа отца. Карл выдохнул. Впервые за всё время с того момента, как он очнулся в фургоне, плечи опустились, мышцы лица расслабились. Заметно успокоился. Он подошёл к столу, протянул руку к шляпе — и только тогда услышал, что Нэш что-то говорит. — ...и у нас строгие правила, но мы не тюрьма. Каждый может уйти, если захочет, но мы надеемся, что ты захочешь остаться. У нас есть еда, вода, крыша над головой, защита. Дети учатся, играют, помогают по хозяйству. Это, конечно, не курорт, но... Карл не слушал. Он взял шляпу, прижал к груди на секунду, надел. Поправил, надвинул низко на лоб — как привык, как делал всегда, когда хотел спрятаться от чужих взглядов. Шляпа пахла дымом, лесом и почему-то домом. Хотя дома больше не было. Опустился на корточки, расстегнул молнию на сумке. Начал рыться. Ножей нет. Пистолета нет. Патронов нет. Винтовки нет, дробовика нет. Даже зажигалки нет. Пусто. Только вяленое мясо, комиксы, соль в пакетиках, старая карта, которую он так и не научился читать, и пустая аптечка. Всё, что он собирал, всё, чем дорожил, всё, что помогало ему выжить, — исчезло. Конфисковали. Всё, что он с таким трудом нажил, чего добивался, за что боролся. Нож, который достался ему от повешенного у реки. Пистолет, который он нашёл в закусочной. Винтовка, с которой он учился стрелять. Дробовик из участка. Всё. Всё забрали. — Где остальное? — сказал Карл, перебив Нэша на полуслове. Он поднял голову. Глаза сузились, на скулах заиграли желваки. Взгляд был тяжёлым, колючим — таким, который не ждёт отговорок и не принимает отказа. Нэш замолчал. Посмотрел на Карла — не зло, не удивлённо, а как-то... понимающе. Как будто он ожидал этого вопроса, знал, что он прозвучит, и заранее придумал ответ. — Оружие конфисковано, — сказал он спокойно, без улыбки. — Я предупреждал. В «Новом доме» оружие носят только взрослые. Детям оно не нужно. — Не нужно? — Карл встал, сжимая в руке полупустую сумку. — Вы отняли у меня всё, что у меня было. Чем я должен защищаться? — Тебе не от кого защищаться, — мягко сказал Нэш. — Ты в безопасности. — В безопасности? — переспросил Карл, и голос его дрогнул — не от страха, от ярости, которую он с трудом сдерживал. — Меня ударили по голове, связали, увезли в неизвестном направлении, заперли в комнате без окон, кормили из собачьей миски — и вы говорите мне про безопасность? Он шагнул к Нэшу. Между ними было меньше метра. Карл смотрел снизу вверх, но не отступал. — Где моё оружие? Где моя винтовка? Где пистолет? Где мой дробовик? Где ножи? Где патроны? — В надёжном месте, — ответил Нэш, не меняя позы. — Когда ты докажешь, что можешь быть ответственным, мы вернём тебе нож. А может, и пистолет. Но не сейчас. — Когда я докажу? — Карл рассмеялся — горько, зло. — Вы не знаете, что я пережил. Вы не знаете, через что я прошёл. Вы не знаете, сколько раз оружие спасало мне жизнь. А теперь вы хотите, чтобы я сидел здесь, в вашем... «Новом доме», и ждал, пока вы решите, что я достоин? — Я хочу, чтобы ты был жив, — тихо сказал Нэш. — Без оружия — тоже можно быть живым. Карл сжал кулаки. Посмотрел на свои руки — пустые, без ножа, без пистолета. Голые. Бесполезные. — Верни мне хотя бы сумку, — сказал он. — С остальным я разберусь. — Шляпа — твоя, — кивнул Нэш. — Сумка — тоже. Оружие подождёт. А пока... — он достал из кармана ключ, отпер ящик стола, выложил оттуда маленький предмет, протянул Карлу. — Вот. Это тебе. Карл посмотрел на его ладонь. Там лежал маленький перочинный ножик. Старый, заржавленный, с выщербленным лезвием и треснувшей пластиковой ручкой. Карл взял его, покрутил в пальцах. Кирпичом этим много не навоюешь. — Чтобы резать хлеб, — пояснил Нэш. — Или колбасу. Или яблоко. В столовой готовят вкусно, сам увидишь. Карл спрятал ножик в карман. Молча. — И ещё, — Нэш достал из стола книгу. Тонкую, в мягкой обложке, с потрёпанными краями. — Ты читаешь? Я подумал, тебе может быть скучно одному. Первое время, пока не освоишься. Карл взял книгу, посмотрел на название. «Марсианские хроники» Рэя Брэдбери. Он не читал Брэдбери. Папа читал, кажется, или мама говорила о нём. Что-то про Марс. Он понятия не имел. — Спасибо, — сказал он тихо. Не глядя на Нэша. — Не за что. И Карл... Карл поднял голову. — Добро пожаловать домой, — улыбнулся Нэш. И эта улыбка была почти искренней. Карл стоял, держа в руках книгу, и не понимал, что ему делать дальше. «Марсианские хроники» — на обложке были нарисованы красные пески и странные тени, похожие на людей в скафандрах. Он перевернул книгу, посмотрел на потрёпанный корешок, потом снова на обложку. О чём она? Про Марс? Про людей, которые улетели с Земли, потому что здесь стало невыносимо? Иронично. Он бы тоже улетел, если бы мог. Подальше отсюда, подальше от ходячих, от заборов, от улыбчивых мужчин. Если бы он был снаружи, он бы, вероятно, искал припасы. Шарил по заброшенным домам, проверял силки, отбивался от ходячих. Или просто шёл — вперёд, не зная куда, но хотя бы двигался. Движение было жизнью. Пока ты идёшь — ты жив. Остановишься — умрёшь. Он убивал ходячих — тупых, медленных, предсказуемых. С ними было легко — не как с людьми. И делал всё, чтобы не помереть раньше времени. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Это было его работой, его смыслом, его причиной вставать по утрам. Но что ему делать сейчас? Здесь, в этом чистом, аккуратном, чужом мире, где нет ходячих за забором, где дети смеются и играют в мяч, где пахнет стиральным порошком и горячей едой? Здесь не нужно было бороться за жизнь. Здесь её давали бесплатно. Даром. Но даром ничего не бывает. Впервые Карл выглядел растерянно. Он стоял посреди кабинета — чистый, вымытый, в чужой одежде, с чужой книгой в руках, с отцовской шляпой на голове — и не знал, куда себя деть. Руки висели вдоль тела, плечи опущены, взгляд блуждал по комнате — стол, стулья, карта на стене, кружка с кофе. Ничего, что могло бы ему помочь. Ничто из этого не спасало жизнь. Ничто из этого не имело значения в том мире, откуда он пришёл. — И что дальше? — сказал Карл. Голос прозвучал глухо, без той злости, которая кипела в нём ещё минуту назад. Просто устало. Просто растерянно. — В смысле? — переспросил Нэш. Он стоял у окна, прислонившись плечом к стене, руки в карманах брюк. Смотрел на Карла спокойно, чуть прищурившись — как учёный, изучающий новый вид. Не враждебно — внимательно. — Чем у вас тут занимаются? — Карл поднял голову, посмотрел Нэшу прямо в глаза. — Я должен работать на вас или типа того? Мыть полы? Мыть посуду? Чистить сортиры? — Он помолчал, сжал книгу в пальцах. — Или вы просто кормите бездомных детей из жалости, а потом, когда они набираются сил, отправляете на... я не знаю, на что вы их отправляете? Рабство? Торговля людьми? — Голос его сорвался на полуслове, стал тише. — Я видел разное. Люди, которые улыбаются, часто хуже тех, кто сразу бьёт. По крайней мере, от удара можно увернуться. Нэш не перебивал. Слушал молча, не меняя позы. Только бровь чуть приподнялась, когда Карл заговорил про рабство. — Мы не торговцы, — сказал он, когда Карл замолчал. — И не рабовладельцы. «Новый дом» — это община. Мы помогаем друг другу выживать. Кто-то работает в огороде, кто-то готовит, кто-то ухаживает за животными, кто-то чинит забор. Дети учатся — читать, писать, считать. Играют. Просто живут. Как люди. — Как люди, — повторил Карл. Слова показались ему чужими, неправильными. Он забыл, как это — «просто жить». Не выживать — жить. Спать, когда хочется спать, а не когда упал от усталости. Есть, когда есть еда, а не когда удалось что-то добыть. Не бояться каждого шороха, каждого шага за спиной, каждой тени в углу. — Никто не заставляет тебя работать, — продолжил Нэш. — Ты только пришёл. Отдохни. Наберись сил. У тебя было тяжёлое путешествие, я вижу. Карл хотел спросить: откуда ты знаешь? Откуда ты можешь знать, что я пережил? Ты, который сидишь в своём чистом кабинете, пьёшь кофе из кружки и раздаёшь детям книжки про Марс. Что ты знаешь о том, как ночевать в лесу, когда вокруг воют ходячие, а патроны кончились? Что ты знаешь о том, как смотреть в глаза человеку, которого ты убиваешь, и не чувствовать ничего, кроме пустоты? Что ты знаешь о том, как отец умирает у тебя на глазах, а ты убегаешь, потому что боишься? Он ничего не сказал. Просто стоял, сжимая книгу, и ждал. — И скоро обед, — добавил Нэш, как будто это было самое важное. — В столовой. Не пропускай. Сегодня подают чудесное рагу. Пальчики оближешь. Карл посмотрел на него. На улыбку. На спокойные глаза. На руки в карманах — не оружие, не угроза, просто человек, который предлагает ему поесть. — Рагу, — повторил Карл. — Чудесное. — С мясом, — кивнул Нэш. — Картошка, морковка, лук. Вкуснотища. У Карла заурчало в животе. Громко, предательски. Он почувствовал, как щёки заливает краска — ему стало стыдно. Стыдно за то, что он здесь, что он слушает про рагу, что его живот реагирует быстрее, чем голова. — Ладно, — сказал он тихо. — Я подумаю. Нэш кивнул, открыл дверь, пропуская Карла в коридор. — Если что — я здесь, — сказал он. — Вопросы — спрашивай. Не стесняйся. Карл вышел. Постоял секунду, глядя на детей, которые бегали по двору, на забор, на вышки охраны. Потом пошёл — не в сторону столовой, не в сторону комнаты. Просто пошёл куда-то. Чтобы подумать. Чтобы понять: что ему делать. С собой. С этой жизнью. С возможностью — просто жить. А не выживать. Он брёл по дорожке между домиками, засунув руки в карманы новой толстовки. Под ногами хрустел гравий. Где-то лаяла собака — живая, настоящая. Карл не видел её, но слышал. Живая собака. В этом лагере была живая собака. Он даже не знал, когда в последний раз видел живую собаку — не ту, что хотела его сожрать, а просто... собаку. Домашнюю. С ошейником и кличкой. Он нашёл скамейку у столовой. Сел. Положил книгу на колени. Посмотрел на небо. Оно было синим — чистым, без единого облачка. Солнце грело лицо — по-весеннему ласково, не обжигая. Карл закрыл глаза. — Что ты делаешь, Граймс? — спросил он себя. — Ты пришёл сюда, чтобы сбежать? Или чтобы остаться? Ты веришь этому человеку? Этому Нэшу? Этой Эмме? Этим детям, которые смотрят на тебя так, будто ты — герой из комиксов? Он не знал ответа. Впервые за долгое время. — Но рагу, — подумал он. — Чудесное рагу с мясом. Картошка. Морковка. Лук. Он усмехнулся — криво, грустно. Открыл книгу, пролистнул несколько страниц. Там были слова. Много слов. О Марсе, о ракетах, о людях, которые улетают туда, где нет ни войны, ни смерти, ни ходячих. Только красные пески и тишина. — Может, и мне улететь? — подумал Карл. — На Марс. Или в «Новый дом». Какая разница? Везде чужие. Везде надо начинать сначала. Он закрыл книгу. Встал. Пошёл в столовую. На рагу. Потому что хотел есть. И потому что не знал, что ещё делать. А там — будь что будет. В столовой было оживлённо. Карл замер на пороге, вцепившись в лямку сумки так, что побелели костяшки. Дети. Куча детей. Разных возрастов — от малышей, которых водили за руки девушки в белых повязках, до парней и девчонок, почти его ровесников. Они разговаривали громко, слишком громко — кричали через столы, смеялись, спорили, звенели ложками о тарелки. Шум стоял такой, что у Карла заложило уши. Он привык к тишине — к лесной, давящей тишине, где каждый звук мог означать смерть. Здесь звуков было так много, что они сливались в один сплошной, давящий гул. Он за сегодня сказал больше слов, чем за последний месяц. И сейчас у него не осталось сил даже на то, чтобы попросить кого-то подвинуться. Но запах... Какой здесь стоял запах. Свежей, горячей еды. Не вяленого мяса, которое он жевал, сидя на корточках в лесу. Не консервов, которые ел прямо из банки, замёрзшими пальцами. Горячей еды. С плиты. Пахло мясом, луком, чем-то пряным — может, перцем, может, лавровым листом. Запах ударил в нос, и желудок скрутило так, что Карл едва не согнулся пополам. Ладно. Если его накормят, может, всё не так уж плохо. Он стоял посреди столовой и не знал, куда себя деть. Все здесь знали, что делать: брали подносы, вставали в очередь, садились за свои столы, болтали с соседями. А он просто стоял, сжимая старую сумку, и чувствовал себя уродом. Грязным, чужим, неправильным. Люди обходили его стороной — не потому, что боялись, а потому, что он стоял на проходе. Девочка лет десяти ткнула его в бок локтем, пробираясь к столу, и даже не извинилась. Живот урчал. Карл сжал сумку в руках и двинулся вперёд — к очереди. Очередь двигалась медленно. Карл стоял за мальчишкой лет двенадцати, который всё время вертелся и заглядывал вперёд, пытаясь разглядеть, что там дают. Перед ним — девчонка с косичками, которая переговаривалась с подругой через всю очередь, не стесняясь, не понижая голоса. Карл смотрел на их затылки, на чистые волосы, на новые футболки и чувствовал себя... не таким. Он провёл рукой по своим волосам — длинные, сухие, завивались на концах, они уже отросли после зимы, но всё ещё были жёсткими и какими-то чужими. Когда подошла его очередь, женщина за раздачей — полная, с добрым лицом, в белом фартуке — посмотрела на него с любопытством. — Ты новенький? — спросила она, накладывая в тарелку дымящееся рагу. Карл кивнул. — Держи, — она протянула ему поднос. — Ешь, не стесняйся. Добавки дадим. На подносе была тарелка с рагу — тёмным, густым, с крупными кусками мяса и моркови. Рядом — ломоть хлеба, свежего, ещё тёплого. Карл не видел свежего хлеба так давно, что забыл его запах. Стакан молока — настоящего, тёплого. И маленькое блюдце с квашеной капустой — нарезанной тонкими полосками. Он взял поднос. Руки дрожали. От голода. От напряжения. Карл оглядел зал. Шум, люди вокруг, всё это давило на него, как бетонная плита. Он быстро нашёл самый дальний стол — у окна, почти в углу — и, главное, пустой. Никто не сидел. Карл направился туда, лавируя между стульями, стараясь никого не задеть. Поставил поднос, сел спиной к стене — привычка, которой он научился за время скитаний. Так, чтобы видеть весь зал, чтобы контролировать вход и выход. Сначала он просто смотрел. Оценивал обстановку. Выход — вон там, через главные двери, но есть ли запасной? Надо будет проверить. Окна — большие, можно выпрыгнуть, если что. Взрослых с оружием — трое, сидят за отдельным столом, смеются. У пояса — пистолеты. Не автоматы, но тоже опасно. Детей — не счесть. Все заняты едой, разговорами, никто не смотрит в его сторону. Хорошо. И только после этого Карл начал есть. Он ел быстро. Так быстро, как будто еду могли отобрать в любой момент, как будто кто-то вот-вот выхватит тарелку из-под носа. Ложка мелькала, стуча по краю тарелки. Он почти не жевал — глотал большими кусками, обжигаясь, закашливаясь, но не останавливаясь. Хлеб отрывал зубами, макал в подливу, отправлял в рот. Молоко выпил за два глотка, не чувствуя вкуса. Только через минуту, когда острая боль в желудке сменилась тупой тяжестью, он немного замедлился. Но не расслабился. Не здесь. Не сейчас. Он прислушивался — к шагам за спиной, к скрипу двери, к смене тона в разговорах. Всматривался — в лица входящих, в жесты сидящих рядом, в руки, которые могли потянуться к оружию. Это не было паранойей. Это было выживанием. Он не мог позволить себе расслабиться даже здесь, даже за тарелкой горячей еды. Сзади него, за соседним столом, сидело несколько детей. Они что-то обсуждали — громко, возбуждённо. Карл прислушался. — Фу, опять лук! — сказал мальчишка лет десяти, ковыряясь ложкой в тарелке. — Ненавижу лук! Почему они его везде пихают? — Ешь давай, — ответила девочка постарше, с косичками и веснушками. — А то Нэш узнает — заставит сидеть, пока не доешь. — Да пофиг на Нэша, — буркнул мальчишка. — Я лучше голодным останусь, чем эту гадость жрать. — Ну и дурак, — сказал другой, пухлый парень с тарелкой, доеденной до блеска. — Твой лук — моя добавка. Давай сюда. — Бери, подавись. Карл слушал и не понимал. Лук. Они спорят из-за лука. В тарелке. Который можно просто вытащить и положить на край. Который не нужно вылавливать из банки, разбавляя кипячёной водой, чтобы наесться. Который не нужно жевать вместе с песком и грязью, потому что другой еды нет и не будет. Он смотрел на свою тарелку — уже почти пустую, с остатками подливы и парой кусочков моркови. Он съел всё. Всё, что положили. Даже лук. Лук был сладким, чуть горьковатым, горячим. Он был вкусным. Не потому, что хорошо приготовлен. А потому, что это была еда. Горячая. Свежая. Которую не нужно было добывать с риском для жизни. — А мне морковку недоложили, — ныла девчонка с другого конца стола. — Я люблю морковку. Она сладкая. — А мне не нравится, когда мясо жирное, — добавила её подруга. — Фу, противно. — Не ешь, — отрезала веснушчатая. — На отходы пойдёт, свиньям. — Сама ты свинья. Карл доел хлеб, вытер тарелку последним куском. Пить было больше нечего — стакан опустел. Он поставил его на поднос, откинулся на спинку стула. Живот был полным. Тяжёлым. Чужим. Он смотрел на детей, которые спорили о луке и морковке, и не мог понять. Не мог принять. Как можно ненавидеть еду? Как можно не доедать, когда завтра может не быть ничего? Как можно выбрасывать хлеб, который кто-то испёк, затратив на это время, силы, тепло? Когда на улице люди умирают от голода — здесь спорят о жирном мясе. — Они не знают, — подумал Карл. — Они не были там. Они не голодали. Не ели замёрзшие грибы, не жевали вяленое мясо, от которого трескаются губы. Они не пили воду из луж, не блевали желчью, не считали каждый кусок, каждую крошку. Он почувствовал злость. Глухую, несправедливую злость. Не на этих детей — на обстоятельства. На то, что они могут позволить себе быть придирчивыми. А он — нет. Он никогда больше не сможет. Даже если останется здесь. Даже если этот «Новый дом» — правда. Память о голоде никуда не денется. Она въелась в него глубже, чем шрамы. Веснушчатая девчонка повернулась к Карлу. Посмотрела на его пустую тарелку, на его шляпу, на его лицо — бледное, худое, с синяками под глазами. — Ты чего такой худой? — спросила она. — Ешь больше, вон добавку попроси. Карл не ответил. Просто смотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, от чего она отвела глаза и отвернулась. Он поднялся, взял поднос, отнёс к мойке. Женщина в фартуке улыбнулась ему. — Вкусно было? — Да, — сказал Карл. — Спасибо. Он вышел из столовой. На крыльце остановился, вдохнул свежий воздух. Живот был полным, голова — пустой. Дети за спиной продолжали спорить о луке и морковке. Карл пошёл к своей комнате. Не оглядываясь. Карл открыл дверь. Внутри никого не было. Пустые кровати, застеленные одинаковыми клетчатыми пледами, пустые тумбочки, чьи-то вещи, аккуратно сложенные на стульях. Это радовало. Наверное. Остальные ещё не вернулись со столовой, или со двора, или откуда-нибудь ещё. В любом случае, так было лучше. Ему нужно было осмотреться. Он не знал, какую из кроватей можно занять. На некоторых лежали вещи — свитер, пара книг, старая бейсболка. Постельное было скомкано — кто-то не удосужился заправить после сна. На других — чисто, но тумбочки заставлены: расчёска, кружка, несколько карандашей. Карл выбрал наугад. Самую дальнюю, у окна. Пустую, где ничего не было — только аккуратно расстеленное постельное бельё, и рядом такая же пустая тумбочка. Никто здесь не спал. Или тот, кто спал, ушёл навсегда. Он сел. Это была настоящая кровать. Не мягкая — матрас пружинил и продавливался под тяжестью, но это была не земля, не пол, не скомканные одеяла на лежанке из старой куртки. Кровать с чистым постельным бельём, пахнущим порошком. Карл провёл рукой по простыне — гладкая, холодная, чуть шершавая. Он почти забыл это ощущение. Нормальная кровать. Нормальная жизнь. Которой у него не было уже так долго. Он достал из сумки книгу — «Марсианские хроники» — положил на тумбочку. Сумку задвинул под кровать, подальше от чужих глаз. Там было пусто и темно, и сумка сразу же спряталась в тени, как будто её и не было. Хорошо. Карл сел на кровать, положил руки на колени, сжал их в замок. Сидел так какое-то время, оглядывая комнату, не зная, чем себя занять. Стены были выкрашены в бледно-жёлтый — когда-то давно, ещё до апокалипсиса. На одной висел плакат с каким-то космическим кораблём и надписью «Будущее за нами!». Карл усмехнулся. Будущее. Смешно. На другой — самодельная карта, на которой кто-то отметил маршруты патрулей, места ловушек и опасные зоны. Красные крестики, синие линии, стрелки. Всё серьёзно. Он смотрел на карту и пытался понять, где находится. Примерно. Если они в Джорджии, то, может быть, на севере штата. Или уже не в Джорджии? Он не знал. Не помнил, сколько его везли в фургоне. Может, час, может, три. Может, они пересекли границу. Дверь распахнулась без стука, ударившись о стену. Карл дёрнулся — рука сама потянулась к поясу, где обычно висел нож. Пусто. Он сжал кулак, заставил себя успокоиться. В комнату зашли двое. Пацан помладше — лет девять, кудрявый, с веснушками и торчащими ушами. И другой, постарше — примерно ровесник Карла, может, на год старше. Худой, с тёмными волосами, падающими на глаза, и спокойным, чуть сонным лицом. Они встретились глазами. — О, — сказал младший, останавливаясь как вкопанный. — А кто это? — Новенький, — ответил старший, не глядя на Карла. Прошёл к своей кровати — второй от окна — и рухнул на неё, не снимая обуви. — Видел в столовой. Сидел за дальним столом. Один. — А откуда он? — Откуда-то. — А как он тут оказался? — Не знаю. Спроси у него. Младший повернулся к Карлу. Глаза у него были большие, любопытные, как у щенка, который увидел новую игрушку. Он подошёл ближе — слишком близко, как будто не знал слова «личное пространство». Карл инстинктивно отодвинулся к стене. — Привет, — сказал младший. — Меня зовут Сэм. А тебя? — Карл, — ответил Карл. Голос прозвучал хрипло — он всё ещё не привык говорить с людьми. Говорить так много. — Карл, — повторил Сэм. — А где ты раньше жил? — В лесу. — Один? — Один. — А родители где? Карл промолчал. Посмотрел на стену, на плакат с космическим кораблём. «Будущее за нами». Какое будущее? Он даже не был уверен, что у него есть настоящее. Сэм, кажется, не заметил его напряжения — или не придал ему значения. Он плюхнулся на кровать напротив, поджал ноги под себя. — А у тебя есть оружие? — спросил он. — У меня есть нож. Маленький. Мне Нэш разрешил. Только я его в столовой не ношу, а то Дженна ругается. Карл молчал. — А ты видел мёртвых? Их много в лесу? Они страшные? Мне не страшно, я уже большой. А один раз я сам мертаеца видел. Издалека. Но мне сказали не подходить, а то покусают. А ты подходил? — Сэм, — лениво сказал старший с кровати. — Завали. Дай человеку отдышаться. — Я просто спросил, — обиделся Сэм. — А я сказал — завали. Сэм надул губы, но замолчал. Поёрзал на кровати, взял с тумбочки какую-то игрушку — маленького солдатика, зелёного, с отломанной рукой — и начал крутить его в пальцах. Старший повернул голову к Карлу. Посмотрел на него долгим, спокойным взглядом. — Я Дастин, — сказал он. — Ты на койке Мигеля. Он там раньше спал. Его забрали две недели назад. Родители нашлись. Карл кивнул. Не спрашивал, что значит «забрали». Не хотел знать. — А ты не многословный, — заметил Дастин. — Это хорошо. Меньше говоришь — меньше проблем. Он закрыл глаза, положив руки за голову. Казалось, он мог так лежать вечность. Карл завидовал этой способности — расслабляться. Он сам не мог. Всё его тело было напряжено, как тетива, готовое сорваться в любой момент. — ...а он говорил, что нашёл в лесу целый склад с консервами, — тараторил Сэм, обращаясь уже не к Карлу, а к Дастину, но не унимаясь. — Только не сказал где. Секрет. А я на прошлой неделе нашёл в огороде червяка — здоровенного, с палец! Дженна сказала, что это полезно, для земли. А я хотел его куда-нибудь засунуть, но она забрала. Сказала — не трогай, это для компоста. А что такое компост? — Гниющая куча, — не открывая глаз, ответил Дастин. — А от неё не воняет? — Воняет. — А почему тогда её не закопают? — Потому что она полезная. Еда из неё растёт. — Какая еда? Тыква? Я не люблю тыкву. Она сладкая. А я люблю солёное... Карл слушал и не слушал. Голос Сэма лился как ручей, заполняя комнату словами, от которых Карл устал больше, чем от ходьбы по лесу. Он так давно не слышал столько слов подряд. И не говорил. И не хотел. — ...а Нэш говорит, что здесь безопасно. Что никто нас не тронет. Ты веришь? А я верю. Иногда. Когда страшно, я верю. А когда не страшно — мне всё равно... Дверь снова открылась. На пороге стоял парень. Лет пятнадцати, широкий в плечах, с коротко стриженными тёмными волосами и тяжёлой челюстью. Он улыбался — не дежурной улыбкой, как Нэш, а уверенной, развязной улыбкой человека, который привык, что его все слушаются. За ним никто не шёл. Он и сам был как армия — заполнял собой пространство, дверной проём, комнату. — О, смотрите-ка, — сказал он, обводя комнату взглядом. — Наш Мигель обзавёлся наследником. Он посмотрел на Карла. В упор. Не моргая. — Новенький, да? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Я Шон. Старший здесь. Карл ничего не ответил. Сидел, смотрел на свои руки, сцепленные в замок. Не хотел смотреть на Шона. Не хотел разговаривать. Хотел, чтобы все ушли. Хотел, чтобы его оставили в покое. Хотел лечь, закрыть глаза и не видеть никого. Хотя бы час. Шон подошёл к его кровати. Остановился в шаге. Смотрел сверху вниз. — Ты шляпу снимешь? — спросил он. — У нас так не принято. Нэш говорит, это невежливо. Шляпы — это прошлый век. — Мне насрать, что говорит Нэш, — ответил Карл, не поднимая головы. Сэм хихикнул. Дастин приоткрыл один глаз, но ничего не сказал. Шон прищурился, но улыбка не сошла с его лица. Наоборот, стала шире, почти дружелюбной — но Карл не верил дружелюбию. Не верил никому. — Характерный, — сказал Шон. — Это хорошо. У нас такие нужны. Ты с нами? Мы тут типа команда. Держимся вместе. Помогаем друг другу. Если кто обидит — мы заступаемся. И ты за нас. Карл поднял голову. Посмотрел Шону в глаза. — Я ни за кого не заступаюсь, — сказал он. — И меня не нужно защищать. Я сам справляюсь. Шон усмехнулся. Хлопнул Карла по плечу — крепко, почти больно. Карл не дёрнулся. Сжал челюсти, стерпел. — Ты мне нравишься, — сказал Шон. — Чувак с яйцами. Не то что некоторые. — Он покосился на Сэма, который тут же съёжился и спрятал солдатика за спину. — Лады, привыкай пока. Ужин, потом отбой. Завтра посмотрим, на что ты годен. Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью. Так же внезапно, как появился. Сэм выдохнул. Дастин открыл оба глаза, посмотрел на дверь, потом на Карла. — Не бери в голову, — сказал он. — Шон — он такой. Думает, что главный. Но иногда он прав. Иногда. — А иногда — нет, — добавил Сэм, набираясь смелости. Карл ничего не ответил. Лёг на кровать, положил руки за голову. Смотрел в потолок. Потолок был белым. — Спокойной ночи? — спросил Сэм неуверенно. Солнце ещё не село, но Сэм, кажется, не обращал внимания на такие мелочи. — Спокойной ночи, — сказал Карл. Закрыл глаза. Он не спал. Долго лежал, слушая, как Сэм возится с солдатиком, как Дастин тихо сопит на своей кровати, как где-то за стеной смеются дети. Это было слишком для него. Слишком много людей. Слишком много звуков. Слишком много всего. Но он не убегал. Пока. Может, потому что не знал, куда. Может, потому что впервые за долгое время устал бежать. Карл уснул незаметно даже для себя. Он не заметил, как закрылись глаза, как тело обмякло, как сознание провалилось в темноту — без боли, без страха, без воспоминаний. Сон навалился тяжело, как одеяло, которым накрывают с головой. Он спал прямо так — в одежде, не раздеваясь, не снимая даже ботинок. Только шляпу повесил на спинку кровати, рядом с подушкой. На всякий случай. Чтобы была под рукой. Он слишком устал. Устал так, что не было сил разговаривать с кем-то, или искать другие занятия, или думать о побеге, или планировать, что делать дальше. Просто — спать. Выключиться. Исчезнуть на несколько часов. Позволить телу восстановиться, а мозгу — перестать генерировать мысли, одна страшнее другой. Комната погрузилась в темноту. Кто-то погасил свет — может, Дастин, может, кто-то из старших. Кто-то зашуршал одеялом, кто-то вздохнул во сне. Карл не слышал. Он был уже в другом месте. Ему приснился кошмар. Закусочная. Та самая — с вывеской «EAT», с разбитыми стёклами, с запахом плесени и старого жира. Карл стоял посреди зала, и пол был липким, холодным, грязным. Он знал, что будет дальше. Знал, но не мог проснуться. Шаги. Тяжёлые, медленные. Кто-то шёл по коридору. Карл хотел повернуться, но тело не слушалось. Стоял как вкопанный, глядя на дверь, из которой сейчас выйдет... выйдет... Финн. Он был таким же, как в тот день — грязный, потный, с блестящими глазами, с кривой ухмылкой. Но не мёртвый. Живой. Карл чувствовал его дыхание — табачное, кислое. Чувствовал его руки, которые тянулись к нему. Хотел закричать, но голоса не было. Хотел бежать, но ноги приросли к полу. — А я люблю, когда просят, — сказал Финн, и голос его был мягким, вкрадчивым, как у Нэша. — Особенно когда плачут. Он шагнул вперёд. Карл проснулся. Он вскочил на кровати, не понимая, где находится. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Пот выступил на лбу, стек по виску, щеке, подбородку. Он сжимал простыню в кулаках так, что побелели костяшки. Вокруг было темно. Тепло. Удобно. Мягко. Карл не понимал, где он. Сначала ему показалось, что он всё ещё в закусочной — что пол под ногами сейчас прогнётся, что запах плесени ударит в нос, что Финн... В комнате зашевелились. Не один человек — несколько. Слева кто-то чертыхнулся — глухо, сонно, почти беззлобно. Справа — скрипнула кровать, и чей-то испуганный голос спросил: — Какого хрена? — Тихо вы, — раздался сонный бас от двери. — Чего орёте? Кто-то включил ночник — маленькую лампу на тумбочке. Жёлтый, уютный свет разлился по комнате, выхватывая из темноты лица. Карл увидел их всех. Не только Дастина и Сэма. Они лежали на кроватях — пятеро. Кто-то свесил ноги с постели, кто-то сидел, потирая глаза, кто-то смотрел на Карла сонными, ещё не понимающими глазами. Парень на верхней койке у окна — русый, с длинной чёлкой, падающей на лицо — натянул одеяло на голову и зарычал: — Блин, чувак, час ночи! — Спокойной ночи, — пробормотал кто-то с другой стороны. — Который час вообще? — Третий, наверное, — ответил другой голос, более спокойный. — Спите. Но спать уже никто не хотел. Мальчишка с нижней койки напротив, кажется Сэм, сел, свесив ноги. Другой тёмный, курчавый, с большими карими глазами. Он посмотрел на Карла без страха — скорее с любопытством. — Ты чего орёшь? — спросил он, зевнув. — Приснилось что? Карл молчал. Дышал тяжело, прерывисто. Только сейчас он начал понимать, где находится. Комната. Кровати. Дети. Чистое бельё. Клетчатые пледы. Это был не лес. Не закусочная. — Чего уставился? — буркнул парень на верхней койке у двери, кажется Шон — широкоплечий, с короткой стрижкой, он выглядел старше остальных. — Дрыхни давай. — Сам дрыхни, — огрызнулся курчавый, не поворачивая головы. — Отвали. — Заткнитесь оба, — сказал Дастин. Он сидел на своей кровати, обхватив колени руками. Смотрел на Карла спокойно, без осуждения. — У всех бывают кошмары. — У меня не бывают, — пробормотал тот, что на верхней койке. — Врёшь, — ответил курчавый. — На прошлой неделе ты так орал, что Нэш прибегал. — Это был не я. — Это был ты. — Вали отсюда, Кайл. — Сам вали, Дрейк. Карл слушал их перепалку и не мог произнести ни слова. Голос застрял где-то в горле. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам. Стыд. Горячий, липкий стыд. — Извините, — выдавил он наконец. Голос прозвучал чужим — сиплым, надломленным. — Я не хотел. Повисла тишина. Дрейк на верхней койке замолчал, Кайл перестал огрызаться. Даже Сэм, который всё это время тихо сидел на своей кровати, замер. — Бывает, — сказал Дастин. — Забей. — Да ладно, — добавил Кайл. — Мы тоже иногда орём. Особенно он. — Он кивнул в сторону Дрейка. — Как вепрь в лесу. — Я убью тебя, — беззлобно ответил Дрейк. — Попробуй. Кто-то хихикнул. Кто-то всхлипнул — то ли со смеху, то ли со страха. Карл не разобрал. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел на полосу света от ночника, на пылинки, танцующие в ней. Ему было стыдно. Стыдно, что разбудил всех. Стыдно, что они видели его слабость. Стыдно, что он — который выжил в лесу, который убивал ходячих и людей, который не плакал, когда его били, — он разбудил детей своим криком. Детей, которые спали в тепле, в безопасности, и не знали, что такое настоящий страх. Но никто не смеялся. Никто не тыкал пальцем. Никто не говорил: «Ты слабак». — Спи, новенький, — сказал Дрейк, отворачиваясь к стене. — Завтра вставать рано. — Да, блин, который час? — снова спросил кто-то. — Третий, наверное. — Кайл зевнул, потянулся, забрался обратно под одеяло. — Пять часов осталось. Ещё поспать успеем. — Не накаркай. — Я не каркаю. Свет погас. Кто-то выключил ночник — кажется, Дастин. Комната снова погрузилась в темноту. Карл слышал, как завозились ребята, как скрипнули кровати, как кто-то прошептал: «Спокойной ночи», и ему ответили: «Угу». Карл сидел, глядя в темноту, и не мог заснуть. Стыд прошёл — осталась только пустота. И тихая, тёплая мысль: никто не осудил. Никто не спросил, что ему приснилось. Никто не потребовал объяснений. Просто — «бывает». Просто — «забей». Он снял ботинки. В первый раз за всё время. Поставил их рядом с кроватью, как учили в детстве. Положил шляпу рядом — просто так, чтобы чувствовать себя защищённым. Лёг, укрылся одеялом, подтянул колени к груди. Закрыл глаза. Дыхание постепенно выровнялось. Сердце перестало колотиться. Карл слушал, как сопит Сэм на соседней кровати, как Дрейк бормочет что-то во сне, как Кайл тихо посапывает, уткнувшись носом в подушку. — Они спят, — подумал он. — Им не страшно. Они здесь — как дома. Он не знал, сможет ли когда-нибудь чувствовать себя как дома. Не здесь, не в этом «Новом доме». Может, нигде. Но сейчас, лёжа в темноте, под тёплым одеялом, слушая чужое дыхание — он почти не боялся. И это было странно. И это было приятно. Карл уснул под утро. Без снов. Без криков. Просто — темнота. И тишина. И чужое дыхание рядом. Утром он проснулся от того, что кто-то трогал его за плечо. Карл вскочил раньше, чем открыл глаза. Рука сама метнулась вперёд, отталкивая чужую — грубо, резко, с силой, которой он сам от себя не ожидал. Ладонь ударила по запястью, пальцы вцепились в чужую куртку. Если тебя кто-то трогает, пока ты беззащитен — считай, ты труп. Это правило он выучил давно, на своей шкуре, и забывать его не собирался. — Тихо, бешеный, — сказал Дастин, отступая на шаг и поднимая руки вверх, ладонями вперёд. — Это всего лишь я. Карл смотрел на него затуманенным со сна взглядом, не отпуская куртку. — Вставай, остальные уже ушли. Скоро завтрак. Карл моргнул. Комната была светлой — солнце уже поднялось, заливая жёлтым светом кровати, тумбочки, плакат с космическим кораблём. Кровати были пусты — одеяла кое-как заправлены, на подушках остались следы голов. Только его и Дастина. — Который час? — спросил он хрипло. Голос после сна звучал чужеродно. — Без четверти девять, — ответил Дастин. — Умывайся и давай. В столовую. Опоздаешь — Дженна будет ругаться. Карл отпустил его куртку. Дастин поправил воротник, но ничего не сказал — ни «ты чего», ни «больно же». Просто кивнул на дверь и вышел, оставив Карла одного. Карл сидел на кровати, тёр лицо ладонями. Шляпа лежала рядом — он надел её сразу, как только проснулся. Без неё было голо и неуютно. Ботинки стояли рядом, он зашнуровал их, натянул толстовку — ту самую, чужую, чистую. Встал, потянулся. Тело болело — от непривычной кровати, от напряжения, которое не отпускало даже во сне. Он вышел в коридор. Дети бегали туда-сюда — кто-то в столовую, кто-то во двор, кто-то с полотенцами через плечо — в душевую. Все знали, куда идти. Карл не знал. Постоял секунду, пропуская мимо себя девчонку с косичками, которая пронеслась как ураган, и решил идти на запах. Запах шёл из столовой — горячей каши, кофе, хлеба. По пути он заметил доску объявлений. Большую, деревянную, прибитую к стене у входа. На ней — расписание. Крупными буквами, чёрным маркером. РАСПОРЯДОК ДНЯ «НОВЫЙ ДОМ» 08:30 — Подъём 08:30 – 09:00 — Утренние процедуры (умывание, туалет, заправка постелей) 09:00 – 09:45 — Завтрак 10:00 – 10:15 — Уборка территории (дежурные) / Свободное время 10:30 – 12:00 — Работы / Занятия (по группам) 12:00 – 12:30 — Обед 12:30 – 13:00 — Отдых / Тихий час 13:00 – 16:00 — Работы / Занятия / Тренировки (по группам) 16:00 – 16:30 — Полдник 16:30 – 18:30 — Свободное время / Игры / Личные дела 18:30 – 19:00 — Ужин 19:00 – 20:30 — Вечерние мероприятия (костёр, игры, чтение) 20:30 – 21:00 — Вечерние процедуры (душ, подготовка ко сну) 21:00 — Отбой Карл прочитал расписание два раза. Всё было расписано по минутам — когда вставать, когда есть, когда работать, когда отдыхать. Как в армии. Как в лагере. Как в жизни, в которой никто не спрашивает, хочешь ты или нет. Внизу, мелким почерком, было приписано: «ВСЕ изменения согласовывать с администрацией. Самовольное нарушение распорядка влечёт за собой лишение привилегий». Карл усмехнулся. Привилегии. У них тут привилегии. Он пошёл в столовую. Завтрак. Столовая гудела — дети завтракали, переговаривались, смеялись. Ложки звенели о тарелки. Карл взял поднос, встал в очередь. Сегодня на завтрак была каша — рисовая, с маслом, с кусочками сухофруктов. И чай — настоящий, чёрный, с сахаром. И бутерброд с сыром. Карл сел за тот же стол, что и вчера — в углу, спиной к стене. Ел медленнее, чем вчера. Не потому, что не был голоден — потому, что старался контролировать себя. Не показывать, как сильно ему нужно это тепло, эта еда, эта безопасность. Сзади кто-то обсуждал расписание. — Сегодня у нас огород, — ныл мальчишка за соседним столом. — Опять морковь полоть. Ненавижу морковь. — А у меня стрельба, — похвастался другой. — Нэш сказал, что мы идём на полигон. Взрослые учат стрелять. — Везучий. — Ага. Только патронов мало, по пять на человека. Карл навострил уши. Стрельба. Полигон. Значит, здесь учат детей стрелять. Только не его. Ему не доверяют. Может, пока не доверяют. Может, никогда. Он доел кашу, допил чай. Поставил поднос на мойку. Вышел на крыльцо. Двор уже кипел — кто-то нёс вёдра с водой, кто-то таскал дрова, кто-то просто бегал и играл. Карл смотрел на них и не знал, куда себя деть. Он не был приписан ни к какой группе. Никто не сказал ему, чем заниматься. — Карл, — окликнул его Дастин. Он стоял у крыльца с лопатой в руке. — Ты сегодня со мной. На огород. Поможешь грядки копать. — А если я не хочу? — спросил Карл. — Тогда будешь сидеть в комнате и смотреть в стену, — пожал плечами Дастин. — Нэш сказал, первое время — без нагрузок. Просто смотри и привыкай. Карл спустился с крыльца. Пошёл за Дастином. Не потому, что хотел копать грядки. Потому что не хотел сидеть в комнате и смотреть в стену. Огород был большим — ровные грядки, натянутые верёвки, колышки с надписями: «Морковь», «Свёкла», «Лук», «Картофель». Дети копались в земле: кто лопатой, кто граблями, кто просто руками. Карл взял лопату, воткнул в землю, надавил ногой. Земля поддавалась тяжело — не оттаяла до конца, была сырой и липкой. Карл копал и чувствовал, как работа возвращает его в другое время. В тюрьму. На грядки, где рядом копался Хершел на костылях, где папа разбирал доски для свинарника. Где все были живы. — Ты чего такой хмурый? — спросил Дастин, копая рядом. — Привык к тишине, — ответил Карл. — Здесь шумно. — Привыкнешь. Карл промолчал. Они копали до обеда. Молча, не переговариваясь. Дастин не задавал лишних вопросов — и Карл был ему за это благодарен. Карл копал. Земля поддавалась тяжело — сырая, липкая, она налипала на лопату комьями, и каждый раз приходилось стряхивать её ударом о край грядки. Работа была монотонной, почти медитативной. Вкопал — выбросил. Вкопал — выбросил. Он не думал ни о чём. Просто смотрел на землю, на червей, которые извивались в перевёрнутых пластах, на корни, которые нужно было выдирать, чтобы не мешали. Шон болтался рядом. Он не работал. Он и ещё двое парней — один постарше с веснушчатым лицом, другой чуть помладше, с бритой головой и нахальной ухмылкой — носились по огороду, размахивая лопатами, как мечами. Кричали, ругались, смеялись. Их голоса перекрывали шум столовой, лай собаки где-то за забором, даже ветер. Шон командовал. Он всегда командовал. — Атакуй! — орал он, наставляя лопату на веснушчатого. — Защищай левый фланг, тупица! — Сам ты тупица! — Веснушчатый отбивался, но больше для вида. — Дрейк, ты сзади, прикрывай! Дрейк — тот самый, с верхней койки — лениво отмахивался лопатой, делая вид, что участвует. На самом деле он просто стоял, прислонившись к забору, и жевал травинку. Карл старался не обращать внимания. Вкопал — выбросил. Вкопал — выбросил. Лопата входила в землю с глухим, влажным звуком. Он почти забыл, где находится. Почти поверил, что он снова в тюрьме, на грядках, рядом с Хершелом, а папа чинит забор у свинарника. — Эй, новенький! Карл не поднял головы. — Новенький, я к тебе обращаюсь! Шон стоял в нескольких метрах, уперев лопату в землю, как посох. Веснушчатый и лысый замерли за его спиной, ожидая. Шон был запыхавшимся — беготня дала о себе знать, но он старался не подавать вида. — Бросай грядки и тащи сюда свою задницу, — сказал он. Громко, на весь огород. Карл продолжал копать. Лопата вошла в землю. Он надавил ногой, вывернул пласт. Комья посыпались вниз. Шон подошёл ближе. Остановился в шаге. Карл чувствовал его присутствие — тяжёлое, давящее. От Шона пахло потом и дешёвым мылом. — Ты что, фермер? — спросил Шон. В голосе звучало удивление, смешанное с насмешкой. — Оставь это для других. Идём с нами. Карл поднял голову. Посмотрел на Шона снизу вверх, сощурившись от солнца. Шон улыбался — той самой развязной, уверенной улыбкой человека, который не привык получать отказы. Позади него маячили веснушчатый и лысый — как телохранители. — Мне некогда, — сказал Карл и снова взялся за лопату. — Некогда? — переспросил Шон, делая вид, что ослышался. — Некогда? А что ты тут делаешь? Картошку сажаешь? Она ещё не скоро понадобится. А мы сейчас идём на реку. Купаться. Погода — жара, самое то. — Я сказал — мне некогда. Шон нахмурился. Улыбка сползла с его лица, но не исчезла полностью — застыла где-то в уголках губ, как у человека, который ещё не понял, что его послали. — Слушай, новенький, — сказал он, делая шаг вперёд. — Я тебе по-хорошему предлагаю. Ты здесь никого не знаешь. А у нас — компания. Дрейк, Кайл, — он кивнул на веснушчатого и лысого, — мы тут главные. С нами дружить — почётно. Не с нами — ну, сам понимаешь. Карл выпрямился, опираясь на лопату. Посмотрел на Шона в упор. Взгляд был тяжёлым, колючим — таким, от которого дети обычно отводят глаза. — Я не ищу друзей, — сказал он. — И не ищу компанию. — А что ты ищешь? Карл промолчал. — Ты странный, — сказал Шон, прищурившись. — Обычные дети радуются, когда их зовут. А ты... ты будто боишься. — Я не боюсь. — Тогда почему не идёшь? — Потому что мне нужно работать. — Работа никуда не денется, — Шон махнул рукой, как будто проблема была пустяковой. — А мы сегодня только пришли. Отдохни. Повеселись. Ты же ребёнок, а не дед. Карл почувствовал, как внутри закипает злость. Не на Шона — на ситуацию. На то, что ему указывают, что делать. На то, что кто-то считает, что имеет право решать за него. — Я не хочу веселиться, — сказал он. — Я хочу работать. Оставь меня в покое. Шон открыл рот, чтобы ответить, но не успел. — Шон, отстань от него, — раздался голос сбоку. К ним подошёл Дастин. Без лопаты — он уже закончил свою грядку и теперь вытирал руки о штаны. Лицо у него было спокойным, но взгляд — жёстким. — Он новенький, — сказал Дастин. — Дай ему освоиться. — Я ничего плохого не делаю, — пожал плечами Шон. — Зову с собой. Дружбу предлагаю. — Он сказал «нет». Уважай чужое решение. Шон посмотрел на Дастина. Потом на Карла. Потом снова на Дастина. — Ладно, — сказал он, поднимая руки. — Как хотите. Но ты, — он ткнул пальцем в Карла, — придёшь к нам, когда поймёшь, что копать грядки — это не жизнь. Мы будем на реке. Часа через два. Он развернулся и ушёл, жестом позвав за собой лысого. Тот потянулся следом, переглядываясь и ухмыляясь. Дрейк остался у забора — он так и не сдвинулся с места, просто сплюнул травинку и посмотрел на Карла с ленивым любопытством. — Не обращай внимания, — сказал Дастин, когда они отошли. — Шон — он такой. Пристаёт ко всем новеньким. Думает, что если он главный, то все должны с ним дружить. — А это не так? — спросил Карл, возвращаясь к грядке. — Не так, — ответил Дастин. — Здесь нет главных. Есть Нэш, есть взрослые. А мы все равны. Карл усмехнулся. Равны. Конечно. Он снова взялся за лопату. Земля была сырой, твёрдой, но он копал с остервенением, вкладывая в каждый удар всю злость, которая накопилась за утро. На Шона. На «Новый дом». На себя. Вкопал — выбросил. Вкопал — выбросил. Дастин постоял рядом, помолчал, потом ушёл к другой грядке. Оставил Карла одного. Через час подошла Эмма. В руках — кружка с водой. — Пей, — сказала она, протягивая. — Жарко. Карл взял кружку. Выпил залпом. Вода была холодной, чистой, без привкуса тины и хлорки. — Ты молодец, — сказала Эмма. — Помогаешь. Но не переусердствуй. Ты ещё не набрался сил. Карл кивнул. Не спросил, откуда она знает, что он не набрался сил. Не спросил, почему она вообще за ним ходит. Эмма улыбнулась, забрала кружку и ушла. Карл смотрел ей вслед. Рыжие волосы, белый халат, мягкая походка. — Странная, — подумал он. — Слишком добрая. Слишком заботливая. Он вернулся к работе. Грядка почти закончилась. Осталось несколько метров. Солнце поднялось выше, припекало. Карл снял куртку, повесил на забор. Работал в одной толстовке. Дети вокруг играли, смеялись, спорили. Карл не обращал на них внимания. Он копал. И думал о том, что, может быть, здесь и правда можно остаться. Хотя бы на время. Пока не наступит момент, когда нужно будет уходить. Этот момент всегда наступал. Но пока — он копал. И это было хорошо. Карл не заметил, как прошло время. Он просто копал — методично, тяжело, вкладывая в каждый удар лопаты всю злость, которая накопилась за утро. Земля была сырой, липкой, она налипала на обувь, на штаны, на руки. Карл вытирал их о траву, но грязь всё равно оставалась — под ногтями, в складках ладоней, на лице, куда он случайно провёл рукой, вытирая пот. — Карл, — раздался голос Дастина. — Обед. Карл поднял голову. Солнце стояло высоко — почти в зените. Он не заметил, как прошло несколько часов. Спина болела, руки дрожали, но внутри было странное, почти приятное чувство — удовлетворение от того, что он сделал что-то полезное. Не для выживания. Для... Для чего? Он не знал. Просто сделал. Он воткнул лопату в землю, отряхнул штаны, поправил шляпу. Пошёл к столовой, не глядя по сторонам. Дети бежали мимо него — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто спешил, чтобы занять место в очереди. Карл взял поднос. Сегодня на обед был суп — гороховый, с копчёностями, пахнущий дымком и чесноком. Пюре с мясом — рассыпчатое, маслянистое, с крупными кусками подливы. Сок из яблок — тёмный, сладкий. И хлеб — свежий, с хрустящей корочкой, который хрустел, когда его ломали. Карл прошёл к своему столу. Самому дальнему, у окна, в углу. Спиной к стене, лицом к залу. Чтобы видеть всех. Чтобы контролировать вход и выход. Он поставил поднос, сел. Взял ложку. Только начал есть — зачерпнул суп, подул, отправил в рот, — как кто-то плюхнулся на стул напротив. Карл поднял глаза. Шон. С ним — Дрейк и тот парень, Кайл. Они расселись по бокам, как охранники, как свита, как те, кто должен показывать, что Шон — главный. У них на подносах уже была еда — они успели взять раньше. Карл не заметил, не услышал. Был слишком занят своей ложкой и своим супом. — Привет, фермер, — сказал Шон, наваливаясь на стол локтями. — Как грядки? Удобрил уже? Карл ничего не ответил. Зачерпнул ещё ложку супа. — Я с тобой разговариваю, — Шон постучал по столу костяшками пальцев. — Ты глухой, что ли? — Отвали, — сказал Карл, не поднимая глаз. Дрейк усмехнулся. Кайл захихикал, но сразу замолчал, когда Шон бросил на него быстрый взгляд. — Слышь, новенький, — Шон подался вперёд. — Ты мне не нравишься. Совсем. Я к тебе по-человечески — а ты морду воротишь. Дружбу предлагаю — а ты на грядках торчишь, как старый хрен. — Я не просил твоей дружбы, — ответил Карл, отодвигая тарелку с супом и принимаясь за пюре. — А ты не умничай, — Шон повысил голос. — Ты здесь никто. Понял? Пришёл непонятно откуда, шляпу свою дурацкую таскаешь, ни с кем не разговариваешь. Люди думают — ты псих. — Может, я и псих, — Карл поднял голову, посмотрел Шону прямо в глаза. — Тебе-то какое дело? Шон прищурился. Улыбка сползла с его лица, обнажив жёлтые зубы. — Ты, сука, борзый, — сказал он тихо, но отчётливо. — Я тебя предупредил по-хорошему. А теперь — не жалуйся. — На что? — спросил Карл, откусывая хлеб. — На то, что ты сядешь за мой стол? Садись. Места много. — Ты чё, реально бессмертный, что ли? — вмешался Кайл, наклоняясь вперёд. — Шон с тобой по-пацански, а ты... — А ты вообще молчи, — перебил его Карл, не повышая голоса. — Тебя кто спрашивал? Кайл открыл рот, но Шон поднял руку — тот захлопнул. — Ладно, — сказал Шон, откидываясь на спинку стула. — Можешь ломаться дальше. Но ты запомни: в этом доме дружить со мной — выгодно. Не дружить — себе дороже. — Дороже — это сколько? — спросил Карл, жуя мясо. — В смысле, в чём измеряется? В патронах? В консервах? Дрейк прыснул. Шон сверкнул на него глазами, но тот уже отвернулся, делая вид, что ест. — Ты смешной, — сказал Шон, вставая. — Я думал, ты серьёзный. А ты просто клоун в шляпе. Он взял свой поднос. Кайл и Дрейк подхватились следом. — Запомни мои слова, — бросил Шон, уже отходя от стола. — Придёшь. Они все приходят. Карл смотрел им вслед. Ничего не сказал. Достал из кармана перочинный ножик — тот, что дал Нэш. Открыл лезвие, почистил ноготь. Потом закрыл, спрятал обратно. — Приходят они, как же, — пробормотал он. Вернулся к еде. Суп остыл, но Карл доел его до конца, вымакивая остатки хлебом. Пюре было вкусным — маслянистым, сытным. Сок он выпил залпом, чувствуя, как сладость растекается по языку. Когда он закончил, зал уже наполовину опустел — дети разбежались кто куда, кто на полдник, кто на отдых. Карл отнёс поднос, вышел на крыльцо. Постоял, глядя на двор. Дети играли в мяч. Кто-то читал на скамейке. Девчонка с косичками кормила кур в загоне. — Нормально всё, — сказал он себе. — Пока нормально. Он пошёл к комнате. Нужно было отдохнуть. И подумать. О том, что делать дальше. О Шоне. О Дрейке, который молчал, но всё видел. Об Эмме, которая смотрела так, будто хотела что-то сказать, но не говорила. О том, стоит ли оставаться в этом «Новом доме». Или пора уходить. Свободный час Карл потратил на чтение. Он сидел на своей кровати, прислонившись спиной к стене, и перелистывал страницы «Марсианских хроник». Книга была старой — страницы пожелтели, кое-где были загнуты уголки, а на некоторых абзацах кто-то оставил пометки карандашом. Карл читал медленно — слова иногда расплывались, глаза слипались после обеда, но он заставлял себя. Не потому, что было интересно. Потому что нужно было чем-то занять голову. Не думать. Не вспоминать. Не планировать побег. Хотя бы час. В комнате было тихо. Сэм спал на своей кровати, свернувшись калачиком и прижимая к груди солдатика. Дастин куда-то ушёл — может, во двор, может, в столовую за добавкой. Другие ребята тоже разбрелись: кто-то мылся, кто-то играл на улице, кто-то просто валялся на траве, глядя в небо. Карл был один. И это было хорошо. Он читал про людей, которые улетели на Марс, потому что на Земле стало невыносимо. Про ракеты, которые уносили их в красную пустыню, где не было ни войны, ни смерти, ни ходячих. Только тишина и холод. И воспоминания о доме, в который нельзя вернуться. — Как я, — подумал Карл. — Только я не на Марсе. Я в Джорджии, наверное. В лагере для детей-сирот. С клоуном, который хочет со мной дружить. Он перевернул страницу. Дальше было про старика, который остался на Земле, потому что не хотел улетать. «Я слишком стар для новых миров», — сказал он. Карл усмехнулся. Он был слишком молод для этого мира. Но выбора у него не было. Он прочитал ещё несколько страниц, потом отложил книгу на тумбочку. Глаза слипались, но спать не хотелось — во сне приходили кошмары. Лучше бодрствовать. Лучше читать. Лучше копать грядки. Лучше что угодно, только не видеть лицо Финна, не слышать его дыхание. Дверь открылась. — Карл, — сказал Дастин, заглядывая в комнату. — Пора. У нас занятия. Карл вздохнул. Надел шляпу, встал, поправил толстовку. — Чем сегодня занимаемся? — спросил он, выходя в коридор. — Ремонт забора, — ответил Дастин. — После зимы кое-где доски прогнили, проволока порвалась. Надо починить, пока ходячие не полезли. Карл кивнул. Ремонт — это хорошо. Работа — это хорошо. Не надо думать. Забор тянулся вдоль восточной границы лагеря — высокий, деревянный, с колючей проволокой поверху. Кое-где доски выпали, оставляя дыры, в которые мог пролезть ребёнок — или ходячий, если бы они умели лазать. Кое-где проволока провисла, и её нужно было натягивать. Взрослые уже принесли инструменты: молотки, гвозди, плоскогубцы, мотки новой проволоки. Несколько старших ребят, включая Дастина, уже работали — прибивали доски, натягивали проволоку, забивали гвозди. Карл взял молоток и подошёл к пролому. Доска была трухлявой — он вырвал её руками, не прикладывая усилий. Взял новую, приставил к столбам, придержал ногой. Забил гвоздь. Ещё один. Ещё. Работа шла медленно, но верно. Карл не торопился — вбивал гвозди ровно, чтобы доска не треснула, не перекосилась. Учился этому когда-то в тюрьме, когда они чинили свинарник. Папа показывал, как держать молоток, чтобы не ушибить пальцы. Карл помнил. Он вообще многое помнил. — Смотрите, фермер забор чинит, — раздался голос за спиной. Карл не обернулся. Вбил ещё один гвоздь. Шон стоял в нескольких метрах, прислонившись к столбу. Рядом — Кайл и ещё двое, которых Карл не запомнил. У них в руках тоже были инструменты, но они не работали. Просто стояли и смотрели. — Ты бы хоть молотком научился пользоваться, — сказал Шон, подходя ближе. — Смотри, криво забиваешь. Доска треснет. — Иди в жопу, — сказал Карл, не поднимая головы. Кайл хихикнул. Шон бросил на него взгляд — тот замолчал. — Ты чего такой злой? — спросил Шон, останавливаясь рядом. — Я ж по-доброму. Помочь хочу. — Не надо. — А надо, — Шон взял молоток из рук Карла. Тот не сопротивлялся — просто отошёл на шаг. — Смотри, как надо. Шон размахнулся и ударил по доске. Гвоздь вошёл ровно, доска не треснула. Карл смотрел на это с каменным лицом. — Видишь? — спросил Шон, протягивая молоток. — Не всё тебе одному тут работать. Мы — команда. Мы должны помогать друг другу. — Спасибо, — сказал Карл, забирая молоток. — Я запомню. — Ты запомни другое, — Шон подошёл ближе. — Я мог бы сделать так, чтобы тебе здесь жилось веселее. Или — скучнее. Выбирай. Карл посмотрел на него. В упор. Спокойно. — Я выбираю работать, — сказал он. — Отойди, ты загораживаешь свет. Шон усмехнулся. Отошёл. Но не ушёл — остался стоять рядом, наблюдая, как Карл вбивает гвозди. Кайл и остальные тоже не уходили — они переглядывались, перешёптывались, иногда бросали короткие фразы, которые Карл предпочитал не слышать. — Слушай, фермер, — сказал Кайл, когда Шон отошёл к другому пролому. — А правда, что тебя нашли в лесу? Одного? Карл промолчал. Вбил гвоздь. — А где твои родители? — не унимался Кайл. — Умерли? Бросили? — Кайл, — сказал Дастин, появившись из-за угла. — Отвали. — Я просто спросил. — А я сказал — отвали. Кайл пожал плечами, отошёл к Шону. Дастин встал рядом с Карлом, взял другую доску, приставил к столбам. — Ты как? — спросил он тихо. — Нормально, — ответил Карл. — Он тебя достаёт? — Привык. Дастин ничего не сказал. Просто начал забивать гвозди рядом — ровно, спокойно, без лишних слов. Они работали молча. Шон и его компания возились неподалёку — больше шумели, чем делали. Кричали, ругались, иногда кидались инструментами — но работа двигалась. К вечеру забор был почти починен. Карл выпрямился, разминая спину. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Дети собирали инструменты, складывали их в ящики. Кто-то уже ушёл в столовую — пахло ужином. — Неплохо поработали, — сказал Дастин, заколачивая последний гвоздь. Карл кивнул. Пошёл к столовой, не оглядываясь. Шон смотрел ему вслед. Но ничего не сказал. В столовой давали полдник — просто быстрый перекус перед вечерними мероприятиями. Яблоко и стакан воды. Карл взял своё, отошёл в сторону, чтобы не стоять в очереди. Яблоко было зелёным, кислым, с твёрдой кожицей — не то сладкое, сочное, которое он ел в другой жизни. Но это было яблоко. Настоящее. Свежее. Не консервированное. Карл надкусил — сок брызнул, потёк по пальцам. Он облизал их, не стесняясь. Воду выпил залпом — холодную, почти ледяную, с привкусом металла, но чистой. Горло обожгло, желудок сжался, но Карл не остановился. Жажда мучила его всё время, с того момента, как он очнулся в фургоне. Теперь он пил — и не мог напиться. Он доел яблоко по пути в комнату. Коридор был пуст — дети разбрелись кто куда: кто в душ, кто во двор, кто в комнаты готовиться к вечеру. Карл шёл медленно, жуя, вытирая пальцы о штаны. Вкус яблока всё ещё был во рту — кислый, свежий, почти забытый. Подходя к двери, он услышал голоса. Глухие, приглушённые, но отчётливые. Кто-то говорил — нет, не говорил, возился. Шуршание. Смех. Скрип кровати. Карл остановился. Прислушался. — ...смотри, что я нашёл... — Да отдай, это моё... — Иди ты, я первый взял... Карл толкнул дверь и замер. Шон стоял возле его кровати. Рядом — Кайл и ещё один парень, которого Карл видел на огороде, но имени не запомнил. Дрейка не было. Они склонились над кроватью, достали его сумку — ту, старую, синюю, с эмблемой полицейского участка, — и рылись в ней. Вещи были разбросаны по кровати, по полу. Комиксы, которые он взял в магазине, лежали на одеяле. Вяленое мясо — замотанное в ткань, перевязанное верёвкой. Соль — в старой банке. Аптечка — пустая, но он её всё равно носил. Карта — смятая, сложенная в несколько раз. То одеяло, на котором он спал, и всякий мусор. Шон держал в руках что-то маленькое, блестящее. Карл не сразу понял, что это. Потом увидел — перочинный ножик. Тот самый, который дал Нэш. Ржавый, с треснувшей ручкой, но всё же нож. — А вот и хозяин, — сказал Шон, поднимая голову. В голосе не было ни капли смущения. Только наглая, развязная уверенность. Карл смотрел на них. На свою сумку. На свои вещи. На разбросанные комиксы. На соль, которую он собирал по крупицам. На вяленое мясо, которое он делал, вспоминая Кэрол. На карту, которая была его единственным ориентиром. На одеяло, которое спасало его в морозы. Кровь ударила в голову. Кулаки сжались сами. В ушах зашумело. — Что вы делаете? — спросил Карл. Голос звучал ровно, но внутри всё кипело. Он не кричал — не хотел показывать, что его это задевает. Но это задевало. Ещё как. — Ничего, — Шон пожал плечами, продолжая вертеть ножик в пальцах. — Просто смотрели, что у тебя есть. Делиться же надо. — Положи на место, — сказал Карл, делая шаг в комнату. — А то что? — Шон ухмыльнулся. Ухмылка была кривой, нахальной. Кайл и второй парень за его спиной захихикали. — Положи на место, — повторил Карл, не повышая голоса. Он смотрел только на Шона — в глаза, не отводя взгляда. В его взгляде было что-то такое, от чего Кайл перестал смеяться. Шон тоже почувствовал. Ухмылка сползла с его лица, но он не отступил. Не мог. Перед своими. — А если я не положу? — спросил он, сжимая ножик в кулаке. Карл сделал ещё шаг. Между ними было меньше метра. Он смотрел на Шона сверху вниз — хотя Шон был выше, шире в плечах, старше. Но Карл не отступал. — Тогда я тебя заставлю, — сказал он. Тихо. Без угрозы. Просто факт. В комнате повисла тишина. Кайл и второй парень замерли, глядя то на Шона, то на Карла. Шон сжал челюсти. Его глаза бегали — он явно не ожидал такого отпора. В «Новом доме» его боялись. Или хотя бы уважали. А этот... этот новенький, который пришёл непонятно откуда, в дурацкой шляпе, с пустыми руками, — он не боялся. — Ты чё, бессмертный, что ли? — спросил Шон, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Положи нож, — сказал Карл. — И всё, что взяли. И убирайтесь. Шон смотрел на него несколько секунд. Потом перевел взгляд на Кайла — тот стоял, открыв рот. На второго парня — тот сжался, будто ожидал удара. — Ладно, — сказал Шон, бросая ножик на кровать. — На, подавись. — Он вытащил руки из сумки, отступил на шаг. — Пойдём, — бросил он своим. — Нехер тут. Он вышел из комнаты, толкнув плечом Карла на прощание — не сильно, но ощутимо. Кайл и второй парень потянулись за ним, не глядя Карлу в глаза. Карл стоял посреди комнаты, сжимая кулаки. Дышал тяжело, прерывисто. Только сейчас он понял, как сильно дрожат руки. — Ублюдки, — прошептал он. — Чёртовы ублюдки. Он подошёл к кровати. Собрал вещи. Комиксы и вяленое мясо — в сумку. Соль — туда же. Карту — бережно сложил, сунул в боковой карман. Скрутил одеяло. Ножик взял в руки, покрутил, открыл лезвие — целое. Закрыл, спрятал в карман штанов. Сумку задвинул под кровать — ещё дальше, чем раньше. В самый угол, к стене. Чтобы не достали. Чтобы не нашли. Сел на кровать, обхватил колени руками. — Что ты здесь делаешь, Граймс? — спросил он себя. — Ты пришёл в этот «Новый дом», чтобы тебя обворовывали? Чтобы с тобой разговаривали, как с дерьмом? Чтобы... Он не договорил. Дверь открылась, и вошёл Дастин. Посмотрел на Карла, на разбросанные вещи. — Шон приходил? — спросил он. — Приходил, — ответил Карл. — Зачем? — В сумке рылся. Дастин вздохнул. Подошёл, сел на соседнюю кровать. — Он ко всем новеньким пристаёт, — сказал он. — Не обращай внимания. — А если он украдёт что-нибудь? — Не украдёт. Он боится Нэша. — А меня он не боится, — сказал Карл. — Тебя? — Дастин посмотрел на него, прищурившись. — Думаю, уже начинает. Карл ничего не ответил. Лёг на кровать, положив руки за голову. Смотрел в потолок. — Ужин через час, — сказал Дастин. — Придёшь? — Приду, — ответил Карл. — Куда я денусь. Дастин кивнул и вышел. Карл закрыл глаза. Не спал — просто лежал, слушая, как за окном шумят дети. Как ветер качает деревья. Как где-то лает собака. — Терпи, — сказал он себе. — Терпи и смотри. Узнай, что здесь происходит. А потом — решай. Он не знал, что решит. Не сейчас. Пока — терпел. Карл пошёл на ужин, когда за окнами уже начало темнеть. Небо на западе ещё горело оранжевым, но в столовой уже зажгли свет — тусклые лампы под потолком отбрасывали жёлтые блики на лица детей, на подносы с едой, на стены, выкрашенные в бледно-голубой. Карл шёл не спеша — смотрел под ноги, чтобы не споткнуться о порог, проверял привычным жестом нож в кармане, поправлял шляпу, которая сбилась набок после работы на заборе. В столовой было шумно. Дети бегали между столами, кто-то уронил поднос, и ложки с грохотом разлетелись по полу. Дежурная женщина в белом фартуке закричала: «Тихо!», но её никто не слушал. Пахло тушёным мясом, картошкой и ещё чем-то сладким — может, пирогом. Карл вдохнул полной грудью. Желудок отозвался урчанием. Он взял поднос, встал в очередь. Сегодня на ужин давали картофельное пюре с подливой и кусок запечённой рыбы. Карл давно не ел рыбу — только ту, что сам поймал. Рыба была суховатой, с мелкими костями, пахла тиной и дымом. Но сейчас эта — запечённая, с корочкой и долькой лимона на краю тарелки — пахла так, что у Карла потекли слюни. Он взял добавку пюре — побольше — и стакан сока. Лимонную дольку оставил на тарелке, не зная, куда её деть: съесть? выбросить? Прошёл к своему столу — самому дальнему, у окна, спиной к стене. Поставил поднос, сел. Окно было открыто, и в щель тянуло прохладным вечерним воздухом, пахнущим сыростью и оттаявшей землёй. Карл взял вилку, отломил кусок рыбы, отправил в рот. Вкусно. Не так, как в ресторане, который он помнил из другой жизни — с белыми скатертями, с папой, который заказывал стейк, с мамой, которая смеялась над его испачканной соусом рубашкой. Но — горячо, сытно, по-настоящему. Рыба была мягкой, почти таяла на языке, пюре — нежным, маслянистым. Карл жевал и чувствовал, как уходит напряжение, которое копилось весь день. За спиной — стена, спереди — пустой стол, никто не смотрит, никто не лезет с разговорами. На секунду он даже расслабился. Закрыл глаза. — О, смотрите, фермер ужинает. Карл открыл глаза. Шон стоял напротив, с подносом в руках. На подносе — гора пюре, два куска рыбы, стакан сока и ломоть хлеба. За его спиной — Кайл и Дрейк. Дрейк был без обычной ленивой ухмылки — просто стоял, смотрел. Кайл, наоборот, ухмылялся во весь рот, как будто предвкушал что-то весёлое. — Место свободно? — спросил Шон, не дожидаясь ответа. Он плюхнулся на стул напротив Карла, поставил поднос с грохотом. Кайл сел справа, Дрейк — слева. Они окружили его, как в тот раз в комнате — кольцо, которое медленно сжималось. Карл ничего не сказал. Продолжал есть. Рыба была вкусной, пюре — нежным. Он отрезал ещё кусок, отправил в рот. Жевал медленно, не глядя на Шона. — Слышь, новенький, — Шон наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. Его руки были грязными — после работы на заборе он, видимо, не мыл их. Под ногтями — земля. — А где твоя сумка? Под кроватью спрятал? Боишься, что стырят? Карл молчал. Отпил сок — сладкий, с кислинкой. — Ты чё, немой? — вмешался Кайл. Он сидел, развалившись на стуле, и ковырял зубочисткой между зубов. — Или язык проглотил? Может, тебе помочь? — Может, он просто не хочет с вами разговаривать, — лениво заметил Дрейк. Он не ел — просто сидел, сложив руки на груди, и смотрел на Карла. В его взгляде не было злости — только любопытство. Как у кота, который наблюдает за мышью, не решаясь прыгнуть. — А чё так? — Шон прищурился. — Мы ж хорошие. Дружбу предлагаем. В «Новом доме» все дружат. Ты чё, против? Карл поднял голову. Посмотрел на Шона — спокойно, без эмоций. Взгляд был тяжёлым, почти взрослым — таким, который не ждёт ответа, потому что ответ уже известен. — Дружбу? — переспросил он, чуть склонив голову набок. — Это когда в чужой сумке роются? Или когда за стол садятся без приглашения? Кайл хмыкнул — коротко, нервно. Шон бросил на него быстрый взгляд, и тот затих, прикусил зубочистку. — Ты чё, обиделся? — Шон улыбнулся, но улыбка была натянутой, как резина, которая вот-вот лопнет. — Мы просто смотрели. Интересно же, что у новенького в сумке. Вдруг там оружие? Или наркотики? — А чего ты не спросил? — Карл взял вилку, наколол кусок рыбы. — Я бы показал. — А ты бы показал? — Нет, — Карл отправил рыбу в рот, пожевал, проглотил. — Но мог бы спросить. Шон усмехнулся. Отодвинул тарелку, положил руки на стол. Пальцы его барабанили по клеёнке — нервно, быстро. — Ты чё, такой принципиальный? Или просто душнила? — А ты чё, такой любопытный? Или просто привык лезть не в своё дело? Кайл прыснул — громко, не сдержавшись. На этот раз Шон не стал его останавливать. Он сам сжал челюсти так, что заиграли желваки под кожей. Лицо его покраснело — то ли от злости, то ли от стыда. — Ты, сука, вообще знаешь, с кем разговариваешь? — спросил он, понизив голос до шипящего шёпота. Пальцы перестали барабанить — сжались в кулаки. — Знаю, — спокойно ответил Карл, жуя рыбу. Он не повышал голос. Не нужно было. — С тем, кто рылся в моей сумке, как крыса в помойке. Чё, ничего ценного не нашёл? Жалко. — О, — протянул Кайл, откидываясь на спинку стула, — а он острый на язык. Я таких люблю. С ними весело. — Заткнись, Кайл, — бросил Шон, не сводя глаз с Карла. — А чё я? Я ничего... — Я сказал — заткнись. Кайл замолчал, но ухмылка не сползла с его лица. Дрейк отодвинулся от стола, скрестил руки на груди — наблюдал. Его лицо ничего не выражало. Шон наклонился ближе. Глаза его блестели в жёлтом свете ламп. Расстояние между ними сократилось до полуметра. Карл чувствовал его дыхание — кисловатое, с запахом рыбы и хлеба. — Ты, мелкий, — сказал Шон тихо, почти шёпотом, — я тебя предупреждал по-хорошему. Хотел дружить. А ты... ты просто ищешь проблем. — Я не ищу проблем, — Карл отложил вилку, откинулся на спинку стула. Руки он положил на колени — под стол, чтобы Шон не видел, как они дрожат. — Я хочу есть. И чтобы меня не трогали. Но вы, видимо, не умеете по-другому. — А чё мы должны уметь? — Шон повысил голос, и несколько детей за соседними столами обернулись. — Ты здесь никто. Пришёл непонятно откуда, шляпу свою дурацкую таскаешь, ни с кем не разговариваешь. Думаешь, ты крутой? Думаешь, если в лесу жил, то всех тут положишь? — Я не думаю, что я крутой, — сказал Карл. Голос его был ровным, как натянутая верёвка. — Я просто хочу, чтобы вы отвалили. — А если нет? — Шон подался вперёд, опираясь кулаками о стол. — Тогда будет больно, — Карл поднял глаза на Шона. Спокойно. Без угрозы. Без вызова. Просто — факт. Как то, что трава зелёная, а снег белый. В комнате повисла тишина. Кайл перестал ухмыляться. Дрейк подался вперёд, впиваясь взглядом в Карла, как будто видел его впервые. Даже дети за соседними столами замерли — кто с вилкой в руке, кто с ложкой, кто с открытым ртом. Шон смотрел на Карла. В его глазах что-то мелькнуло — удивление? страх? Он не ожидал такого ответа. Не ожидал, что этот тощий, бледный парень в шляпе, который пришёл непонятно откуда, посмеет смотреть на него так. Смотреть и не отводить взгляд. — Ты чё, псих? — спросил он, но голос его дрогнул. Уже не было в нём прежней уверенности. — Может быть, — ответил Карл. Шон встал. Отодвинул стул так, что тот заскрипел по полу, царапая доски. Навис над Карлом — высокий, широкий в плечах, загораживая свет ламп. — Слышь, ты, — сказал он, наклоняясь к самому лицу Карла. — Я тебя... Он замахнулся. Кулак его сжался, рука пошла вперёд — не быстро, почти замедленно, как в кино. Карл не шелохнулся. Он не боялся. Он видел хуже. Он выжил в лесу, он убивал ходячих, он убивал людей. Он не боялся какого-то перекормленного мальчишку в чистой футболке. Но удар не пришёлся. В этот момент к столу подошёл Нэш. Он появился так тихо, что никто не заметил его приближения — просто вырос из полумрака, как призрак. Руки в карманах брюк, на лице — лёгкая улыбка, которая не предвещала ничего хорошего. Улыбка Нэша была как нож, спрятанный в рукаве. — Проблемы? — спросил он, глядя то на Шона, то на Карла. Голос его был спокойным, даже скучающим, но в нём чувствовался металл. — Никаких проблем, — сказал Карл, берясь за вилку. Он не дрожал. — Мы просто разговаривали. — Разговаривали, — кивнул Шон, опуская руку. Он выпрямился, поправил воротник футболки, стараясь не смотреть на Нэша. — Делились впечатлениями. Нэш посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Шон не выдержал — опустил глаза. Уставился в свою тарелку, где пюре уже остыло и покрылось корочкой. — У нас в «Новом доме» не принято выяснять отношения за столом, — сказал Нэш, не повышая голоса. — Выяснять — не принято. Драться — тем более. Карл, ты новенький, поэтому я не буду делать тебе замечание. Шон — ты старший, ты должен показывать пример. Иди. Сядь за свой стол. Ешь. — Он первый начал, — буркнул Шон, кивая в сторону Карла. — Мне всё равно, кто начал, — Нэш улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Карла побежали мурашки по спине. — Я сказал: иди. Шон сжал кулаки, но спорить не стал. Взял поднос, жестом позвал Кайла и Дрейка. Дрейк встал медленно, не сводя глаз с Карла. Кайл выплюнул зубочистку и потянулся за Шоном. Они отошли к своему столу — в дальний угол, к окну. Сели. Шон что-то сказал Кайлу, тот закивал. Дрейк остался стоять — смотрел на Карла ещё несколько секунд, потом отвернулся. Нэш повернулся к Карлу. Взял стул, на котором сидел Шон, поставил на место. Сел напротив, положив локти на стол. — Ты как? — спросил он. — Нормально, — ответил Карл, отрезая кусок рыбы. — Он тебя не тронет. Я прослежу. — Он уже тронул, — Карл поднял голову, посмотрел Нэшу в глаза. — В комнате. Лазил в моей сумке. Нэш вздохнул. Потёр переносицу — жест, который Карл уже заметил, появлялся, когда Нэш был недоволен. — Я поговорю с ним, — сказал он. — Ещё раз. Но ты... ты не провоцируй его, ладно? Он вспыльчивый, но не злой. Просто хочет быть лидером. А ты ему мешаешь. — Я не мешаю, — Карл пожал плечами. — Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. — В «Новом доме» никого не оставляют в покое, — Нэш улыбнулся — на этот раз мягче, почти по-отечески. — Мы — семья. Семьи не бросают. И в семьях не говорят «оставьте меня в покое». Карл ничего не ответил. Доел рыбу, принялся за пюре. Нэш посидел ещё минуту, потом встал. — Зайди ко мне в кабинет после ужина, — сказал он. — Поговорим. — О чём? — спросил Карл, не поднимая головы. — О твоём будущем здесь, — ответил Нэш. — О том, что ты хочешь делать. О том, как нам поладить. Он не дождался ответа — развернулся и ушёл. Его белая рубашка мелькнула среди столов, и он исчез за дверью. Карл остался один. Доел пюре. Выпил сок. Поставил стакан на поднос. — Будущее, — подумал он. — Какое будущее? У меня нет будущего. Есть только сегодня. И завтра. И, может быть, послезавтра. Он встал, отнёс поднос. Вышел из столовой. В коридоре было темно, только тусклые лампы под потолком отбрасывали жёлтые круги на пол. Карл пошёл к кабинету Нэша. Не спеша. Обдумывая. — Что он хочет? Поговорить. О будущем. О том, как поладить. Может, это ловушка. Может, он такой же, как Шон, только взрослый и умный. Может, он просто хочет, чтобы я подчинился. Сел в угол и не высовывался. Он постучал в дверь. — Войдите, — сказал Нэш. Карл вошёл. Кабинет был слабо освещён — настольная лампа, кружка с остывшим кофе, бумаги на столе. Нэш сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Указал на стул напротив. — Садись. Карл сел. Снял шляпу — положил на колени. — Хорошо, — сказал Нэш, рассматривая его. — Давай поговорим. — Начнём с Шона, — сказал Нэш, переплетая пальцы и кладя руки на стол. — Впредь, если случится что-то подобное, ты должен докладывать об этом мне или кому-то из взрослых. Ты это понимаешь? Карл смотрел на него. Нэш сидел в кресле, закинув ногу на ногу, расслабленный, уверенный. Человек, который привык, что его слушаются. Который не сомневается, что его слова — закон. Карл видел таких раньше. В тюрьме. На ферме. Шейн был таким. В тех местах, где люди пытались строить порядок. Почти всегда это кончалось плохо. — Зачем? — спросил Карл. Не вызывающе — искренне. Он правда не понимал. — Я сам могу справиться. Нэш поднял бровь. Не удивился — скорее, заинтересовался. Как учёный, который наблюдает за реакцией подопытного. — Можешь, — кивнул он. — Не сомневаюсь. Но это не значит, что ты должен. Зачем рисковать, если можно просто сказать мне, и я решу вопрос? — А зачем вам решать мои вопросы? — Карл чуть наклонил голову, вглядываясь в лицо Нэша. — Вы меня не знаете. Я вас не знаю. Я здесь два дня. Ты не мой отец. Не мой брат. Не мой друг. Почему я должен вам доверять? Нэш молчал. Смотрел на Карла долго, пристально. Карл не отводил взгляд. Он привык смотреть людям в глаза. Те, кто отводил взгляд, часто умирали первыми. — Потому что в «Новом доме» мы помогаем друг другу, — сказал наконец Нэш. — Это наше правило. Ты помогаешь нам — мы помогаем тебе. — А если я не хочу помогать? — Тогда зачем ты здесь? Карл задумался. Хороший вопрос. Зачем он здесь? Его привезли силой. Ударили по голове. Связали. Заперли в комнате. Он не выбирал этот «Новый дом». Он не выбирал этих людей. Он просто... оказался. Как в тот раз в закусочной. Как в лесу, когда стая собак окружила его. Как в полицейском участке, когда он смотрел на ходячего в форме и не мог двинуться. — Меня привезли, — сказал он. — Я не просился. — Тебя спасли, — поправил Нэш. — Ты жил в лесу один. Мы могли пройти мимо. — И что? — Карл почувствовал, как внутри закипает злость. Глухая, тёмная. — Я не просил меня спасать. Я выживал сам. Без вас. Месяцами. А вы... вы пришли, ударили по голове, связали, привезли в неизвестном направлении, и теперь говорите, что я должен быть благодарен? Он не кричал. Не повышал голоса. Но каждое слово было как удар. Нэш сидел, не двигаясь. Только пальцы его перестали крутить авторучку. Замерли. — Ты зол, — сказал он. — Это нормально. Но ты ошибаешься, если думаешь, что взрослые — только проблема. Я знаю, ты многое пережил. Видел. Потерял. Но здесь — не то место. Здесь мы защищаем детей. Мы не враги. — Мои враги тоже так говорили, — Карл усмехнулся, и усмешка вышла кривой, горькой. — Все они говорили, что защищают. Сначала те, кто в форме. Потом те, кто с ружьями. Потом те, кто обещал безопасность. — Он замолчал на секунду, потом добавил тише: — Все они умерли. Или убили. Или смотрели, как умирают другие. В кабинете повисла тишина. Слышно было, как за окном ветер шевелит ветки, как где-то вдалеке смеются дети. Карл смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Грязные, с обкусанными ногтями, с засохшей под ногтями землёй после работы на огороде. — Те взрослые, что защищали, умерли, — сказал он, не поднимая глаз. — Папа. Хершел. Тайриз. Дэрил — я не знаю, жив он или нет. Кэрол — не знаю. Мишонн — не знаю. Все они, кого я знал, кто мог защитить... их нет. Остались только чужие. Которые хотят то, что у меня есть. Или хотят меня. Или просто смеются, пока кто-то делает своё дело. — Карл, — начал Нэш, но Карл поднял голову. — Ты спрашиваешь, зачем я здесь, — сказал он. — Я не знаю. Может, чтобы передохнуть. Может, чтобы понять, что делать дальше. Но не чтобы жаловаться на Шона. Не чтобы просить защиты. Я сам могу защитить себя. Я это уже делал. Он помолчал. — И я не хочу, чтобы вы решали мои проблемы. Потому что потом вы решите, что я вам должен. А я никому ничего не должен. Понятно? Нэш смотрел на него долго. Так долго, что Карл почти пожалел о своих словах. Но не взял их обратно. Не умел. — Понял, — сказал наконец Нэш. Голос его был спокойным, но в глазах что-то мелькнуло — уважение? сожаление? — Ладно. Не хочешь жаловаться — не жалуйся. Но имей в виду: если Шон перейдёт черту, я узнаю об этом. И я приму меры. С твоего согласия или без. Карл кивнул. Не спорил. — И последнее, — Нэш встал, подошёл к окну, повернулся спиной к Карлу. — Ты сказал, что взрослые, которые защищали, умерли. Это не значит, что все взрослые такие. И не значит, что ты всегда будешь один. — Я уже один, — сказал Карл, надевая шляпу. — И привык. Нэш ничего не ответил. Карл встал, направился к двери. — Карл, — окликнул его Нэш, когда он взялся за ручку. Карл обернулся. — Ты сильный, — сказал Нэш. — Я вижу. Но сильным не обязательно быть одному. Карл смотрел на него секунду. Другую. — Спокойной ночи, — сказал он и вышел. В коридоре было темно и пусто. Карл пошёл в комнату, чувствуя, как внутри всё дрожит — не от страха, от напряжения, которое наконец начало отпускать. — Он не поймёт, — думал Карл. — Никто не поймёт. Они все хотят, чтобы я был как они. Чтобы я подчинялся. Чтобы я верил. А я не могу. Не умею. Не хочу. Он открыл дверь комнаты. Там было темно — ночник не горел. Кто-то уже спал, кто-то ворочался под одеялом. Карл прошёл к своей кровати, снял ботинки, повесил шляпу на спинку. Лёг, укрылся одеялом. Спать не хотелось. Он лежал, глядя в окно, где тускло светились звёзды. — Может, он прав, — подумал Карл. — Может, не обязательно быть одному. Но кто докажет? Кто покажет, что я могу доверять? Кому вообще можно доверять? Он закрыл глаза. Уснул под утро. Без снов. Следующий день прошёл как обычно. Подъём — по расписанию, ровно в полдевятого. Кто-то из старших ребят ходил по комнатам, стучал в двери, покрикивал: «Вставайте, сони!» Карл уже не спал — он лежал, глядя в потолок, и слушал, как за окном щебечут птицы. День обещал быть тёплым — солнце заливало комнату жёлтым светом, и даже нарисованные звёзды на потолке поблёкли, потерялись в утренней заре. Он встал, заправил кровать — как учили, уголки простыни подвернул под матрас, подушку положил сверху. Надел шляпу, ботинки зашнуровал на ходу. Прошёл в умывальную комнату, где уже толпились дети — кто-то чистил зубы, кто-то умывался, кто-то причёсывался перед мутным зеркалом. Карл занял свободную раковину, намылил лицо куском серого мыла, ополоснулся. Холодная вода бодрила, прогоняла остатки сна. Зубы почистил щёткой с жёсткой щетиной. Вышел в коридор, где уже собирались группы — кто-то в столовую, кто-то в душ, кто-то просто стоял, прислонившись к стене, и тёр заспанные глаза. Дастин ждал его у двери, прислонившись плечом к косяку. — Идём? — спросил он, зевнув. Карл кивнул. Они пошли вместе. Не разговаривали — Дастин не был любителем пустой болтовни, а Карл не умел её поддерживать. Сэм маячил где-то рядом — иногда выбегал вперёд, иногда отставал, но всё время вертелся, стрекотал как сорока. — А я сегодня первый пришёл, — тараторил он, — а Дрейк ещё спал, я его разбудил, он такой злой был, чуть не ударил, но я убежал. А ты знаешь, что сегодня на завтрак? Я слышал, овсянка. Не люблю овсянку. Она липкая. А ты какую кашу любишь? Карл не ответил. Он не помнил, какую кашу любил. Они зашли в столовую. Завтрак прошёл без происшествий. Шон сидел за другим столом, не подходил, даже не смотрел в сторону Карла. Кайл что-то нашёптывал ему на ухо, но тот отмахивался, ел кашу и смотрел в окно. Дрейк сидел с ними, ковырял ложкой в тарелке, но его взгляд иногда скользил по залу — и останавливался на Карле. Не злой. Не оценивающий. Просто — наблюдающий. Карл доел, отнёс поднос, вышел на крыльцо. Солнце стояло уже высоко, припекало плечи сквозь толстовку. Дети разбредались кто куда — кто на огород, кто в мастерские, кто на тренировку. Карл собрался было идти к грядкам — работа осталась недоделанной, — но не успел сделать и шага. — Привет, Карл. Он поднял голову. Перед ним стоял Нэш — в брюках цвета хаки, в футболке с коротким рукавом, в бейсболке, надвинутой низко на лоб. Он улыбался — не той дежурной улыбкой, от которой у Карла бежали мурашки, а какой-то другой, почти живой. Почти настоящей. — Сегодня ты идёшь со мной, — сказал он, кладя руку на плечо Карла. Карл дёрнулся, но не сбросил. Не сегодня. — Куда? — спросил он, не понимая. — На стрельбище, — ответил Нэш. — Старшие ребята у нас учатся стрелять. Но я решил сделать для тебя исключение. Ты не против? Карл замер. На стрельбище. Стрелять. Он вспомнил свой пистолет — тот, который отобрали при обыске. С полным магазином, с рукояткой, потёртой от времени. Винтовку — с оптическим прицелом, лёгкую, удобную, которая стала почти продолжением его руки. Дробовик и его привычную тяжесть. Ножи — охотничий, с деревянной рукояткой, кухонный, который резал не хуже, и маленький перочинный, что дал Нэш. — А у меня нет оружия, — сказал он. — Вы всё забрали. — Я знаю, — Нэш кивнул. — Но мы дадим тебе на время. Пневматика, конечно, не боевая. Но для начала — сойдёт. Карл смотрел на него, пытаясь понять — ловушка это или нет. Нэш улыбался открыто, дружелюбно. Но Карл помнил: улыбка ничего не значит. Улыбались те, кто смеялся, когда его били. Улыбались и те, кто смотрел, как Финн наваливается на него в закусочной. — Ты не обязан, — добавил Нэш, видя его колебания. — Можешь идти на грядки. Но я подумал... может, тебе будет интересно. Карл молчал. Внутри что-то боролось. Желание взять в руки оружие — снова почувствовать его тяжесть, привычный холод металла, щелчок затвора. И страх — что это ловушка. Что Нэш проверяет его. Что за этим последует что-то плохое. — Ладно, — сказал он. — Пойду. Нэш кивнул, развернулся и пошёл в сторону выхода. Карл двинулся следом, чувствуя, как внутри поднимается странное, давно забытое волнение. — Только не показать, — сказал он себе. — Не вздумать показать, что я рад. Что скучал по оружию. Что без него я чувствую себя голым. Они прошли через двор, мимо столовой, мимо домиков, где жили взрослые, к воротам. Охранник с винтовкой за спиной — мужчина лет сорока, с сединой в бороде — отворил калитку, кивнул Нэшу. Карл заметил, как тот внимательно посмотрел на него — оценивающе, как на чужого. Карл не отвёл взгляд. Прошёл следом. За воротами начинался лес — тот самый, откуда он пришёл. Но не тот. Здесь деревья были моложе, трава — гуще, тропинка — утоптанная, широкая. По краям — натянута проволока, колючая, серая. Метки на деревьях — ленточки, бумажки. Карл узнал: граница территории. Они шли молча. Нэш впереди, Карл за ним, на полшага сзади. Карл смотрит по сторонам, не переставая, отмечает ориентиры, возможные пути отхода. Вон там — поваленное дерево, за ним можно спрятаться. Там — овраг, если бежать, можно скрыться из виду. А там — дорога, уходящая на север. Привычка, от которой он не мог избавиться. Да и не хотел. — Не бойся, — сказал Нэш, не оборачиваясь. — Я не боюсь, — ответил Карл. Нэш ничего не сказал. Они вышли на поляну — круглую, ровную, огороженную мешками с песком. Мишени — бумажные, с нарисованными кругами, с пробитыми дырами — стояли в ряд у дальнего края. Несколько ребят уже были там — парни и девчонки, человек пять-шесть. Карл узнал Дрейка, который лениво заряжал пневматическую винтовку, сидя на ящике из-под патронов. Ещё двое парней, которых он раньше не видел, возились со своими винтовками, перебрасывались короткими фразами. Девушка с короткой стрижкой, в камуфляжных штанах, чистила пистолет, сидя на траве. — Привет, ребята, — сказал Нэш, подходя к ним. — Знакомьтесь — это Карл. Сегодня он с нами. Дрейк поднял голову. Посмотрел на Карла без удивления — скорее, с ленивым любопытством. Прищурился, как кот на солнце. — Слышали уже о нём, — сказал он. — Новенький, который Шона послал. — Не посылал я никого, — буркнул Карл, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ну-ну, — Дрейк усмехнулся, но спрашивать не стал. Отвернулся к своей винтовке. — А это Майк, — Нэш кивнул на одного из парней — высокого, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост. — И это Лео, — второй, невысокий, коренастый, с тёмными кудрями. — А это Шайен, — кивок в сторону девушки. — Она у нас инструктор. Шайен подняла голову. У неё было лицо, которое трудно было забыть — острые скулы, внимательные серые глаза, тонкая полоска шрама на подбородке. Она смотрела на Карла не как на ребёнка — как на равного. Карл это оценил. — Слышала, ты умеешь стрелять, — сказала она, откладывая пистолет. — Покажешь? Карл пожал плечами. Нэш подошёл к столу, на котором лежало оружие. Выбрал одну винтовку — лёгкую, с пластиковым прикладом, с оптическим прицелом — протянул Карлу. — Держи. Пневматика. Не боевая, но для тренировки — нормально. Карл взял винтовку. Провёл рукой по стволу, по прицелу, по прикладу. Лёгкая. Чужая. Не его. Но в руках лежала правильно — так, как должна лежать винтовка. Вес распределён ровно, баланс — почти идеальный. Карл проверил предохранитель — включён. Хорошо. Привычка. — Ты раньше стрелял? — спросил Нэш, хотя, кажется, знал ответ. — Да, — коротко ответил Карл. — Из чего? — Из всякого. Пистолет. Дробовик. Винтовка. — Он помолчал, потом добавил: — И из арбалета. Немного. Нэш поднял бровь. Шайен тоже посмотрела с интересом. — Арбалет? Серьёзно? — Один мой друг... учил. Давно. Карл не сказал, кто. Не назвал Дэрила по имени. Это было его, только его. Воспоминание, которое он не хотел делить с чужими. Шайен кивнула, не спрашивая дальше. Встала, отряхнула штаны, подошла к линии огня. — Тогда покажи, чему тебя научили, — сказала она. — Мишени вон там. Патроны — в коробке. Не трать их много — нам ещё на месяц. Карл подошёл к линии огня. Встал, ноги на ширине плеч, корпус чуть вперёд. Винтовку прижал к плечу — приклад плотно, в плечо, не больно. Сошёлся с прицелом — линия прицела на центр. Поправил дыхание, задержал на выдохе. Палец на спусковом крючке — плавно, без рывка, как учил отец. Выстрел. Пуля ушла в молоко — Карл увидел, как взметнулась земля в метре от мишени. Мелькнула чёрная точка, и пыль осела на листья. — Забыл, — подумал он. — Забыл, как держать. Забыл, как дышать. Он выругался про себя. Перезарядил — дёрнул затвор, пуля встала на место. Прицелился снова — руки чуть дрожали, не от страха, от напряжения. Выдохнул. Плавно нажал. Выстрел — на этот раз ближе. Почти в центр, но всё равно не в яблочко. Мишень дёрнулась, пуля пробила край второго круга. Карл сжал зубы. Поправил приклад — ещё плотнее к плечу. Упёрся локтями в бока, зафиксировал руки. Дыхание — медленнее. Выдох. Выстрел. Мишень дёрнулась сильнее — пуля легла точно в цель, в чёрную точку, которую Карл видел в прицеле как увеличенное пятно. Он опустил винтовку, выдохнул — длинно, облегчённо. Плечо слегка ныло от отдачи, даже пневматика давала о себе знать. — Неплохо для начала, — сказал Нэш, стоя позади, скрестив руки на груди. — Давно не практиковался? — Давно, — признал Карл, не оборачиваясь. — Ничего. Войдёшь в ритм. Шайен подошла ближе, посмотрела на мишень, потом на Карла. — У тебя техника хромает, — сказала она без обиняков. — Приклад держишь неправильно. И локти плавают. — Я знаю, — ответил Карл. Он и правда знал. Отец говорил то же самое. — Покажи, как держал раньше. Карл показал. Шайен покачала головой. — Так ты устаёшь быстрее. И отдача сильнее бьёт. Делай так. Она встала сбоку, поправила его руки — холодными, уверенными пальцами. Карл не дёрнулся. Её прикосновения не были похожи на те, от которых он хотел содрать кожу. Профессиональные. Быстрые. — Теперь попробуй. Карл зарядил снова. Прицелился — руки лежали иначе, непривычно, но удобно. Плечо не так напряжено. Локти — прижаты к рёбрам, устойчивее. Выстрел — мишень дёрнулась, пуля легла близко к центру, почти в яблочко. Ещё выстрел — ещё. Ещё — в самое яблочко, пробив чёрную точку насквозь. Карл опустил винтовку. Чуть улыбнулся — одними уголками губ, но Шайен заметила. — Лучше, — сказала она. — Но работать ещё много. — Знаю, — ответил Карл. Нэш хлопнул в ладоши — Карл вздрогнул от неожиданности. Оглянулся — Дрейк и другие тоже подняли головы. — Ладно, ребята, — сказал Нэш. — Постреляли — и хватит. Убираем оружие, идём обедать. Шайен кивнула, начала собирать винтовки. Карл сдал свою — снял оптику, проверил, не остался ли патрон в стволе. Никто не учил его этому — просто привычка. Привычка, которая могла спасти жизнь. Нэш ждал его у выхода с поляны. — Я же говорил, ты быстро вспомнишь, — сказал он, когда Карл поравнялся с ним. — Не я, — сказал Карл, глядя прямо перед собой. — Папа научил. А я просто... не забыл. Нэш ничего не ответил. Они пошли обратно к лагерю. Молча. По дороге Карл смотрел на лес — деревья, тропинку, проволоку. И думал. О том, что здесь, на стрельбище, он чувствовал себя почти как дома. Почти как тогда, когда папа учил его стрелять на ферме, когда они жили у Хершела. Когда целились по банкам, по бутылкам, и папа хлопал его по плечу и говорил: «Хорошо, сынок. Ещё немного — и ты будешь стрелять лучше меня». Карл тогда не верил. Теперь — верил. Но папы не было, чтобы это увидеть. — Скучаю, пап, — подумал он. — Скучаю по тебе. По этим дням. Когда всё было просто. Они вышли к воротам. Охранник с винтовкой отворил калитку, пропустил их. Нэш кивнул ему, и они вошли во двор. Карл остановился. Посмотрел на столовую, из которой доносились голоса и звон посуды, на детей, которые бегали по двору, на забор, на вышки охраны. Всё то же, что и вчера. Но что-то внутри изменилось. Не в лагере — в нём. — Спасибо, — сказал он. Нэш обернулся. — Что? — Спасибо, — повторил Карл. — За сегодня. Нэш посмотрел на него секунду, потом кивнул. — Не за что. Ты хорошо стреляешь. Шайен сказала, у тебя талант. — Не талант, — Карл покачал головой. — Просто много практики. Нэш ничего не ответил. Ушёл в сторону административного корпуса, оставив Карла одного. Карл постоял ещё минуту, глядя на забор, на лес за ним. Потом поправил шляпу и пошёл в столовую — обедать. Потому что нужно было есть. Потому что нужно было жить. И потому что завтра, может быть, он снова возьмёт в руки винтовку. И снова почувствует себя почти как дома. Обед проходил почти спокойно. Карл сидел за своим дальним столом, ел суп — гороховый, с копчёностями, — и читал книгу. «Марсианские хроники» лежала рядом с тарелкой, раскрытая на середине, и Карл успевал проглотить ложку, перевернуть страницу, отправить в рот кусок хлеба. Он уже привык к шуму в столовой — к грохоту подносов, к детским голосам, к крикам дежурных. Не обращал внимания. Просто ел и читал. Шон подошёл, когда Карл доедал суп и принимался за чай. — Слышал, ты сегодня на стрельбище ходил, — сказал Шон, останавливаясь напротив. Руки в карманах, поза расслабленная, но глаза — злые. — Нэш тебя лично водил. Карл не поднял головы. Читал про старика, который не захотел улетать на Марс. «Я слишком стар для новых миров». Карл понимал его. Он тоже не хотел улетать. Не хотел начинать заново. Но у него не было выбора. — С тобой разговариваю, — Шон повысил голос. — Ты чё, оглох? — Я занят, — сказал Карл, переворачивая страницу. Кайл и Дрейк стояли за спиной Шона. Кайл ухмылялся, Дрейк смотрел с ленивым любопытством. Никто из них не вмешивался. Пока. — Занят он, — фыркнул Шон. — Книжки читает. Как девчонка. Карл ничего не ответил. Старик на Марсе смотрел на ракету, которая уносила его соседей, и думал о том, что никогда больше не увидит зелёной травы. Карл думал о том же. Не о траве — о лесе. О тишине. О том, что он здесь, а не там. И что сделал правильный выбор? Или нет? Он не знал. — Ладно, — сказал Шон, отходя от стола. — Поговорим потом. После обеда. Карл не ответил. Доел суп, закрыл книгу, пошёл сдавать поднос. После обеда — отдых. Карл не знал, чем себя занять. В комнате было душно, хотелось на воздух. Он вышел во двор, сел на скамейку у забора, под старым дубом, который раскинул ветви, как огромные руки. Взял книгу, открыл там, где остановился. Но не читал. Смотрел на детей, которые бегали по двору, играли в мяч, катались на качелях. Девчонка с косичками кормила кур. Парень с веснушками таскал ведро с водой. Двое мальчишек спорили, чья палка длиннее. Карлу было скучно. Не тоскливо — скучно. Он не привык к безделью. В лесу всегда было дело — проверить силки, набрать воды, заштопать одежду, почитать книгу по выживанию. А здесь — всё готово. Еда есть, вода есть, крыша над головой есть. Оставалось только жить. Но Карл разучился просто жить. Он умел только выживать. — Эй, фермер! Карл поднял голову. Шон шёл к ним через двор — впереди, широким шагом. За ним — Кайл и Дрейк. И ещё двое — Карл не запомнил имён. Они вышли из-за столовой, из-за домиков, из-за углов, как будто ждали этого момента. Как будто организовали засаду. Карл не встал. Остался сидеть на скамейке, положив книгу на колени. — Чего тебе? — спросил он равнодушно. — Поговорить, — Шон остановился напротив, руки в карманах. — Ты сегодня на стрельбище ходил. С Нэшем. — И что? — А то, — Шон наклонился вперёд. — Что ты какой-то особенный. Нэш с тобой носится, как с сопливой малышнёй. Дастин за тебя горой. А сам ты, я смотрю, ничего из себя не представляешь. Карл зевнул. Не специально — просто нахлынуло. — Скучно, — сказал он. — Ты это мне сказать хотел? Сказал. Иди. Кайл хихикнул. Шон бросил на него взгляд — тот затих. — Ты, сука, думаешь, если за тобой Нэш стоит, то ты неуязвимый? — Шон повысил голос. — Никто тебя не защитит. Понял? Ни Дастин, ни Нэш, никто. Ты здесь один. — Я знаю, — ответил Карл. — Я всегда один. Это не новость. Шон замер. Не ожидал такого ответа. Дрейк прищурился, склонил голову набок. — Тогда чего ты прячешься за их спинами? — спросил Шон. — Я не прячусь, — Карл пожал плечами. — Мне просто неинтересно с тобой разговаривать. Скучно. Нудно. Ты как радио, которое заело. Кайл снова хихикнул — на этот раз громче. Шон покраснел. Сжал кулаки. — Ты, мелкий... — начал он. — Я тебя просил отвалить? — перебил Карл, не повышая голоса. — Отвали. Шон сделал шаг вперёд. Остановился в полуметре от Карла. Смотрел сверху вниз. — А если я не отвалю? — спросил он тихо. — Это твои проблемы, — Карл снова взялся за книгу, делая вид, что читает. Шон выхватил книгу из рук Карла, бросил Кайлу. Тот поймал, начал листать. — «Марсианские хроники», — прочитал он вслух, кривляясь. — О, страшно. Сейчас расплачусь. — Верни, — сказал Карл, не двигаясь с места. — Верни, — передразнил Шон. — А может, не верну? Что ты сделаешь? Пожалуешься Нэшу? — Я сказал — верни. — А если нет? Что ты сделаешь? Карл молчал. Смотрел на Шона. Внутри что-то закипало — не сразу, постепенно, как вода в котелке, которую ставят на огонь. Он пытался держать себя в руках. Не здесь. Не сейчас. Не при всех. Шон, видя его молчание, осмелел. Подошёл вплотную. Сорвал шляпу с головы Карла — резко, грубо, за край. Карл дёрнулся, но не успел — Шон уже отступил на шаг, крутя шляпу в руках. — А это вообще что за убожество? — спросил он, рассматривая её. — Шляпа? Ты ковбой, что ли? Или дед? Он швырнул шляпу Дрейку. Тот поймал, покрутил в руках, пожал плечами. — Старьё, — сказал он. — Выкинуть надо. — А ну дайте сюда, — Кайл потянулся, но Дрейк не отдал. Они начали перебрасываться шляпой, как мячиком, смеялись. Карл замер. Сначала он просто смотрел. Как шляпа перелетает от Дрейка к Кайлу, от Кайла к Шону, от Шона — обратно. Как они смеются. Как топчутся на месте, не замечая ничего вокруг. А потом внутри что-то щёлкнуло. Не громко. Тихо. Как затвор. Ярость вспыхнула в нём, как свеча — не постепенно, а мгновенно, заполнив всё нутро горячим, обжигающим светом. Он не чувствовал ничего, кроме этого огня. Не слышал смеха, не видел ухмылок. Только шляпу. Отцовскую шляпу. Которую носил он, которую носил папа, которую надевал в участок, в машину, в дождь, в снег, в те дни, когда они были счастливы. — Верни шляпу, — сказал Карл. Голос его изменился. Стал тихим, ровным, без единой эмоции. Но в этом спокойствии было что-то такое, от чего Кайл перестал смеяться, а Дрейк замер с поднятой рукой. Шон не заметил. Или сделал вид. — А если нет? — спросил он, крутя шляпу на пальце. — Что ты сделаешь? Поплачешь? Побежишь к Нэшу? Расскажешь, какой ты бедный и несчастный? Карл медленно поднялся со скамейки. Не торопясь. Не отводя взгляда от шляпы. — Я сказал — верни, — повторил он. Шёпотом. Но шёпот этот был страшнее крика. Шон наконец почувствовал. Улыбка сползла с его лица, сменившись чем-то другим — неуверенностью, почти страхом. Но он не отступил. Перед своими. Не мог. — Да забирай, — сказал он, швыряя шляпу в грязь. — На, подавись. Карл смотрел на шляпу. Она лежала в пыли, коричневая, потрёпанная, с жёлтой лентой вокруг тульи. Рядом — чьи-то следы, окурок, лужа. Шляпа отца. В грязи. Он поднял глаза на Шона. В них не было ничего. Ни злости, ни страха, ни боли. Пустота. Такая же, как в тот день в закусочной, когда он смотрел на Финна и понимал — сейчас он сделает то, от чего уже не остановится. — Ты пожалеешь, — сказал Карл. — Угрожаешь? — Шон усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Мне? Ты кому угрожаешь, сопляк? Карл шагнул вперёд. Шон не отступил. Между ними было меньше метра. Карл смотрел снизу вверх — но Шон вдруг показался ему маленьким. Незначительным. Таким же, как Финн. Как Винс. Как все, кто думал, что он слабый, беззащитный, лёгкая добыча. — Шляпу подними, — сказал Карл. — Сам подними. — Я сказал — подними. — А то что? — Шон повысил голос, стараясь вернуть уверенность. — Ударишь меня? Да ты достать не сможешь, коротышка. Карл ударил первым. Быстро, резко — в солнечное сплетение. Он не размахивался, не целился — кулак пошёл сам, как в тот раз в закусочной, когда осколок вошёл в горло Финна. Удар был точным, сильным, вложенным всем весом, всем гневом, всей болью, которую он носил в себе месяцами. Шон охнул, согнулся пополам, схватился за живот. Кайл попятился. Дрейк замер, не зная, что делать. Но Шон не упал. Он выпрямился, красный от злости, и ответил — махнул кулаком, целя Карлу в лицо. Карл не успел увернуться — удар пришёлся в скулу, голова дёрнулась, во рту появился привкус крови. Он отступил на шаг, но не упал. — Сука, — прошипел Шон, замахиваясь снова. — Ты, сука, ударил меня? Карл не ответил. Он шагнул вперёд, принимая удар на плечо — больно, но терпимо — и ударил сам. В челюсть. Не идеально, скользяще, но Шон пошатнулся. Карл добил — в корпус, в рёбра, туда, где больнее. Шон схватил его за куртку, рванул на себя, они сцепились, покатились по земле. Карл чувствовал, как колено врезается в траву, как руки Шона сжимают его воротник, как земля вдавливается в спину. Удары сыпались с обеих сторон — кто-то попал в глаз, кто-то в нос, кто-то просто в воздух. Карл упал. Шон навалился сверху, прижал плечом, ударил в лицо — раз, другой. Карл почувствовал, как губа треснула, как по подбородку потекла тёплая кровь. Боль была знакомой, почти привычной. Она не останавливала. Только злила. Он вывернулся, ударил головой в лицо Шона — тот взвыл, откинулся назад. Карл сел, ударил снова — в грудь, в плечо, куда попал. Шон ответил, попал в ухо — в голове зазвенело, но Карл не остановился. Они катались по земле, ломая траву, поднимая пыль. Кайл и Дрейк стояли в стороне — не вмешивались. Кто-то из детей побежал за взрослыми, кто-то кричал: «Дерутся! Дерутся!» Карл упал ещё раз — Шон подсек его ногой, и Карл рухнул на спину, ударившись затылком о землю. В глазах потемнело, в ушах зашумело. Шон навалился сверху, тяжело дыша, ударил кулаком в челюсть — раз, другой. — Сдавайся! — крикнул он, задыхаясь. — Сдавайся, сука! Карл не сдался. Он схватил Шона за куртку, рванул на себя, ударил лбом в переносицу — хрустнуло, брызнула кровь. Шон заорал, зажал лицо руками, и Карл перекатился, оказавшись сверху. Он ударил — раз, другой, третий. Не считая. Не целясь. Просто бил, вкладывая в каждый удар всю злость, которая копилась месяцами. За Финна. За отца. За шляпу в грязи. За всё. — Ах ты... — Шон попытался прикрыться, но Карл отвёл его руку и ударил снова. Кровь брызнула на траву, на куртку Карла, на лицо Шона, которое превращалось в кровавое месиво. Кто-то кричал за спиной. Кто-то тянул Карла за плечи, но он не чувствовал. Только кулаки. Только боль. Только ярость, которая не кончалась. — Хватит! — услышал он сквозь шум в ушах. Сильные руки схватили его за плечи, оторвали от Шона. Карл дёрнулся, попытался вырваться, но его держали крепко. Нэш — он стоял рядом, тяжело дыша, с белыми от напряжения костяшками пальцев. Рядом был ещё один взрослый — мужчина, которого Карл не узнал, — он помогал оттаскивать Шона. — Хватит, я сказал! — повторил Нэш, поворачивая Карла к себе. Карл смотрел на него мутными глазами. Лицо горело, губа была разбита, под глазом наливался синяк. Он тяжело дышал, сжимая кулаки, готовый ударить снова. — Он первый начал, — выдохнул Карл, вытирая кровь с губы рукавом. — Мне всё равно, кто начал, — сказал Нэш, не отпуская его плеч. — Драки в «Новом доме» запрещены. Оба будете наказаны. — Мне плевать, — ответил Карл, вырываясь. — Не троньте мою шляпу. Он подошёл к шляпе, поднял. Стряхнул пыль, пригладил пальцами. Надел. Шона уводили. Он утирал лицо рукавом, сплёвывал кровь, ругался. Кайл и Дрейк пошли следом, не глядя на Карла. Карл остался стоять на поляне, окружённый детьми, которые смотрели на него с ужасом и восхищением. Он не обращал на них внимания. — Идём, — сказал Нэш, беря его за локоть. — Промоешь раны. Карл отшатнулся, сбросил его руку, но пошёл следом, чувствуя, как ноет разбитая губа, как пульсирует синяк под глазом, как саднит ссадина на скуле. Но внутри — пустота. И странное, почти приятное спокойствие. — Он не тронет больше, — подумал Карл. — Никто не тронет. Ни мои вещи. Ни мою шляпу. Он знал, что это неправда. Что драка ничего не решит. Что Шон затаит злобу, и конфликт вспыхнет снова. Но сейчас ему было всё равно. Сейчас он просто шёл за Нэшем в лазарет, чувствуя, как кровь капает с подбородка на серую толстовку. И улыбался. Криво, разбитыми губами. Но улыбался. Нэш привёл Карла в лазарет. Дверь открылась с глухим стуком, и Карл шагнул внутрь, щурясь от яркого света. В лазарете пахло спиртом, перекисью и чем-то ещё — лекарствами, чистыми простынями, той особой стерильной тишиной, которая бывает только в больницах. Карл ненавидел этот запах. Шон уже сидел на кушетке, сжавшись в комок, пока Дженна обрабатывала его лицо. Оно было в крови — губа разбита, под глазом наливается синяк, из носа всё ещё сочилась тонкая струйка, которую Дженна вытирала марлей. Шон шипел, дёргался, но не жаловался — только смотрел в пол и сжимал кулаки. Рядом никого не было — Кайл и Дрейк куда-то исчезли, оставив его одного. Дженна работала быстро, профессионально. Остановила кровь, смазала йодом царапины, наложила пластырь на рассечённую бровь. — Сиди смирно, — сказала она, не повышая голоса. — Ещё немного, и закончу. Шон не ответил. Только покосился на Карла, когда тот вошёл, и сразу отвернулся. В его взгляде не было злости — только усталость и какая-то пустота. Карл знал это чувство. — Карл, сюда, — позвала Эмма. Она стояла у другой кушетки, застеленной чистой простынёй. На столике рядом — марля, вата, пузырьки с йодом и перекисью, пластыри. Эмма улыбалась — мягко, участливо, и Карл снова почувствовал это странное, непривычное чувство, от которого хотелось одновременно остаться и убежать. Он подошёл, сел на кушетку. Эмма встала напротив, посмотрела на его лицо — внимательно, но без страха. — Давай посмотрим, — сказала она, протягивая руку к его подбородку. Карл дёрнулся, но не оттолкнул. Позволил ей повернуть его голову к свету. Эмма действовала осторожно — почти невесомо, как будто боялась сделать больно. Промокнула кровь на губе, смыла грязь со скулы. — Не сильно, — сказала она. — Рассечения небольшие. Синяки пройдут. Но от тебя пахнет травой. И землёй. Ты что, в ней валялся? Карл ничего не ответил. Эмма улыбнулась, взяла ватку, смочила перекисью. — Потерпи, сейчас будет щипать. Карл терпел. Он привык к боли. Перекись шипела на разбитой губе, щипала ссадину на скуле, но Карл не морщился. Сидел, смотрел на свои руки, грязные, в чужой крови — не только своей. Эмма, заметив это, намочила другую ватку, протянула ему. — Вытри руки. Карл взял ватку, начал стирать кровь с пальцев. Молча. — Что случилось? — спросила Эмма тихо, чтобы не слышала Дженна. — Почему вы подрались? — Он тронул шляпу, — ответил Карл так же тихо. Эмма посмотрела на его шляпу — коричневую, потрёпанную, которая всё ещё сидела на его голове. — Шляпу? — Это папина, — сказал Карл. — Она... единственное, что осталось. Он не хотел говорить это. Слова вырвались сами, помимо воли. Карл почувствовал, как внутри что-то сжалось — не больно, а тоскливо. Он не смотрел на Эмму. Смотрел на свои руки, которые уже почти отчистил. Эмма молчала. Не задавала лишних вопросов. Просто обрабатывала раны, накладывала пластыри, иногда касалась его плеча — легко, успокаивающе. — Тебе повезло, — сказала она наконец. — Шон бьёт сильно. — Я тоже, — ответил Карл. Эмма усмехнулась, но ничего не сказала. Через несколько минут Дженна закончила с Шоном. Тот встал, бросил быстрый взгляд на Карла — и вышел, не сказав ни слова. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. — Ты как? — спросила Дженна, подходя к Карлу. — Нормально, — ответил он. — Синяк приложи чем-нибудь холодным. Эмма, дай ему лёд. Эмма кивнула, вышла. Вернулась через минуту с тряпицей, в которую был завёрнут лёд. — Держи, — сказала она, протягивая. — Приложи к глазу. Опухоль спадать будет. Карл взял, прижал к лицу. Лёд обжёг кожу, но он не убрал. Нэш, который всё это время стоял у двери, скрестив руки на груди, наконец заговорил. — Завтра разберёмся, — сказал он. — Оба будете наказаны. Сегодня — отдыхайте. Он посмотрел на Карла, потом на Дженну, потом снова на Карла. — И больше не деритесь, — добавил он, прежде чем выйти. Дверь за ним закрылась. — Хорошо, — сказала Эмма, откладывая ватку. — С лицом всё. Теперь давай... Она протянула руку к его толстовке, пальцы зацепились за край ткани, потянули вверх, чтобы приподнять и осмотреть рёбра — наверное, заметила, как он дышит, как держится за бок. Мелькнула мысль: старая травма, ушиб, может, трещина. Карл перехватил её руку. Быстро. Резко. Пальцы сжались на её запястье — не больно, но крепко, намертво. Глаза его потемнели, стали тяжёлыми, почти взрослыми. В них не было злости — только предупреждение. — Не надо, — сказал он тихо. Эмма замерла. Не дёрнулась, не вырывалась. Смотрела на него спокойно, хотя сердце, наверное, ёкнуло. — Карл, я просто хочу посмотреть, — сказала она мягко. — Может, у тебя синяки. Или перелом. Я же медсестра. Это моя работа. — Я знаю, — ответил Карл, не отпуская её руки. — Я сказал — не надо. Он смотрел ей прямо в глаза. В его взгляде было что-то такое, от чего Эмма перестала улыбаться. Она кивнула, медленно, осторожно. — Хорошо, — сказала она. — Не надо. Я поняла. Карл отпустил её руку. Откинулся на кушетке, положил руки на колени, сжал в замок. Эмма отошла на шаг, взяла ватку, смочила перекисью — для чего-то, просто чтобы занять руки. — Ты... — начала она, но не закончила. Карл знал, что она хотела спросить. Откуда старые шрамы? Почему боишься прикосновений? Что с тобой сделали? Он не хотел отвечать. Не сейчас. Не ей. Не здесь. — С лицом всё? — спросил он, глядя в сторону. — Всё, — ответила Эмма. — Синяк прикладывай холодным. Она вышла. Карл остался один. Сидел, сжимая кулаки, смотрел в пол. Пальцы ещё помнили её запястье — тонкое, хрупкое. Он не хотел делать ей больно. Просто... не мог позволить, чтобы его трогали. Не так. Не там. — Никто не должен видеть, — подумал он. — Шрамы. Следы. То, что осталось после Финна. После того дня. Эмма вернулась через минуту. Она помолчала, потом тихо сказала: — Если когда-нибудь захочешь поговорить... я здесь. Карл ничего не ответил. — Точно всё нормально? — спросила Дженна, подходя к Карлу. — Нормально, — ответил он. — Эмма, присмотри за ним, — сказала Дженна и вышла следом. Эмма села на стул напротив, сложив руки на коленях. Смотрела на Карла — не пристально, не навязчиво, а так, как смотрят на раненого зверя, которого не трогают, чтобы не напугать. — Тебе больно? — спросила она. — Не лицо. А там. — Она кивнула на его бок. Карл молчал. — Я заметила, как ты дышишь, — сказала Эмма. — Не глубоко. И придерживаешь рёбра, когда двигаешься. — Это старое, — ответил Карл. — Не сегодня. — Удар? Карл кивнул. — Покажешь? — Нет. Эмма вздохнула, но настаивать не стала. — Хотя бы скажи, что это не перелом. Дышать можешь? Глубоко? Карл сделал глубокий вдох — больно, но терпимо. Кивнул. — Значит, не перелом, — сказала Эмма. — Но синяк, наверное, приличный. Карл ничего не ответил. Он смотрел на свои руки — чистые теперь, без крови. И думал о том, что когда-нибудь, может быть, он сможет кому-то рассказать. Про Финна. Про закусочную. Про то, как осколок вошёл в горло, и кровь была тёплой, липкой, и он не мог остановиться. Но не сейчас. Не Эмме. Не здесь. — Я пойду, — сказал Карл, вставая. — Посиди ещё, — попросила Эмма. — Отдохни. Лёд подержи. Карл сел обратно. Прижал лёд к глазу, закрыл веки. В лазарете было тихо. Пахло лекарствами и почему-то яблоками — может, Эмма принесла их утром и забыла на столе. Карл почти расслабился. Почти забыл, где находится. Но когда Эмма снова потянулась к его руке — проверить, как он держит лёд, поправить тряпицу, — Карл отдёрнул руку. Резко. Почему-то на этот раз ему показалось, что это были другие пальцы. — Извини, — сказала Эмма, отступая. — Я не хотела. Карл не ответил. Встал, положил лёд на столик. Поправил шляпу. — Спасибо, — сказал он, направляясь к двери. — Карл, — окликнула его Эмма. Он обернулся. Эмма вздохнула, убрала марлю и вату в шкафчик. — Иди в комнату, Карл, — сказала она. — Отдохни. И постарайся ни с кем не драться до вечера. Карл промолчал. — Ты в безопасности, — сказала она. — Здесь тебя никто не тронет. Никогда. Я обещаю. Карл смотрел на неё секунду. Другую. — Обещания ничего не стоят, — сказал он и вышел. В коридоре было темно. Дети расступились, пропуская его. Кто-то смотрел с восхищением, кто-то — со страхом, кто-то — с любопытством. Карл не обращал внимания. Он шёл по коридору, держась за бок, где под толстовкой прятался старый синяк — напоминание о той жизни, которую он оставил в лесу. Или которая оставила его. — Никто не должен трогать, — думал он. — Никто. Как только Карл зашёл в комнату, на секунду все взгляды устремились к нему. Кайл сидел на своей кровати, поджав ноги, и смотрел испуганно — как кролик на удава. Его лицо было бледным, губы сжаты, пальцы сжимали край одеяла, побелевшие костяшки выдавали напряжение. Дрейк, развалившийся на верхней койке, напротив, смотрел с интересом — ленивым, но живым, как будто драка была представлением, а Карл — главным актёром. Его взгляд скользил по пластырям на лице Карла, по разбитой губе, по синему кругу под глазом — изучал, оценивал, запоминал. Шон лежал на своей кровати лицом к стене, отвернувшись ото всех. Его плечи были напряжены, но он не двигался — только дышал тяжело, шумно, иногда вздрагивая, как будто ему что-то снилось наяву. Карл не обратил внимания. Прошёл к своей кровати, лёг, повесил шляпу на спинку. Ботинки скинул, поставил рядом. Лёг на спину, уставился в потолок. Ему не хотелось вопросов. Не хотелось отвечать. Хотелось, чтобы этот день просто закончился. Провалился в темноту, как тот костёр, на котором он сжёг дневник. В комнате было тихо. Слышно было, как за окном стрекочут сверчки, как кто-то в соседней комнате кашляет, как Сэм возится с солдатиком, не в силах уснуть. Карл закрыл глаза, надеясь, что тишина сохранится. Но Сэм, конечно, не выдержал. — Карл, — позвал он тихо. Карл не ответил. — Карл, ты слышал меня? — голосок был настойчивым, детским, не терпящим игнорирования. — Слышу, — буркнул Карл, не открывая глаз. — Ты его сильно ударил? А он тебя? А ты не боялся? Он же больше тебя! А почему вы подрались? Из-за шляпы? А правда, что ты ему нос сломал? Дженна сказала, что не сломал, а просто трещина. А трещина — это почти перелом? А если трещина, то больно? А ты сам как? Ты весь в пластырях. У тебя губа разбита. А глаз заживёт? А шрам останется? Шрамы — это круто. Я хочу шрам. А ты... — Сэм, — перебил Дастин с соседней кровати. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалась усталость — тягучая, вечерняя, которая копится за день. — Это не твоего ума дело. Дай человеку отдохнуть. Сэм обиженно замолчал, но через минуту зашептал снова: — А я просто... — Сэм, — теперь в голосе Дастина появились стальные нотки, холодные и режущие. — Заткнись. И спи. Сэм надулся, отвернулся к стене, прижимая солдатика к груди. Через минуту он уже тихо сопел — сон взял своё, как всегда берёт над детьми, которые устали, но не хотят этого признавать. Тишина снова повисла в комнате — тяжёлая, почти осязаемая. Карл слышал, как Кайл нервно дышит, как Дрейк закинул руки за голову и смотрит в потолок, как Шон всё так же лежит лицом к стене. Каждый звук отдавался в ушах, каждый шорох казался громче, чем был. Кайл, видимо, не выдержал. Его голос прозвучал тихо, но ядовито — как укус мелкой, но неприятной змеи: — Мог бы и не драться. Из-за какой-то шляпы. Она же старьё. Выкинуть пора... — Заткнись, — сказал Шон. Голос его прозвучал глухо, приглушённо — он говорил в стену, не поворачиваясь. Но в этом «заткнись» было столько усталости и злости, что Кайл тут же замолчал, вжав голову в плечи, сжавшись на своей кровати, как будто ждал удара. — Подрались и подрались, — продолжил Шон тем же отстранённым тоном, слова выходили медленно, с паузами, как будто он выдавливал их из себя. — С кем не бывает. Карл открыл глаза. Посмотрел на спину Шона, на его напряжённые плечи, на сжатые кулаки, лежащие на подушке. Ему не было жаль его. Но и злости уже не было. Только пустота и тяжёлая, давящая усталость — такая, когда хочется провалиться сквозь землю и не вставать. Скоро погасили свет. Кто-то из старших прошёл по коридору, стуча в двери, крикнул: «Отбой!» Лампы погасли одна за другой, комната погрузилась в темноту — только тусклый лунный свет пробивался сквозь щели в шторах, отбрасывая на пол белые полосы. Карл выдохнул. Слава богу. День закончился. Но он не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, простыни сбились, подушка казалась то слишком жёсткой, то слишком мягкой. Тело болело — разбитая губа ныла при каждом движении губ, синяк под глазом пульсировал, отдаваясь тупой болью в скулу, старый ушиб на рёбрах напоминал о себе, когда он поворачивался на бок. Мысли лезли в голову, одна за другой, как ходячие из леса — медленно, неотвратимо, не оставляя просвета. Он вспоминал драку. Удар Шона в скулу — резкий, неожиданный, после которого во рту появился вкус крови. Свой кулак, врезавшийся в чужое лицо — мягкий, податливый хрящ, хруст, которого он не ожидал. Кровь на траве, на руках, на шляпе, которая упала в грязь. Вспоминал Эмму, её мягкие руки, которые он оттолкнул. Вспоминал, как Нэш оттаскивал его от Шона, как тяжело дышал, как сказал: «Оба будете наказаны». Вспоминал лес, зиму, отца, Джудит, Мишонн, Дэрила. Всех, кого потерял. И тех, кого, может, больше никогда не увидит. Остальные уже уснули. Сэм тихо сопел, прижимая солдатика к груди — игрушечная винтовка упиралась ему в подбородок, но он не просыпался. Кайл всхлипывал во сне — наверное, кошмар снился, может, о драке, может, о чём-то своём. Дрейк дышал ровно, как заводной, без единого сбоя — вдох-выдох, вдох-выдох, и так каждые несколько секунд. Шон, кажется, тоже заснул — его дыхание стало глубже, ровнее, плечи расслабились. Карл завидовал им. Их способности — отключаться. Забывать. Не думать. Все уснули, кроме Дастина. — Карл, — позвал Дастин шёпотом. Карл не ответил. Он лежал, смотрел в окно, где в лунном свете тускло поблёскивали звёзды — не яркие, но всё ещё заметные. Может, если притвориться спящим, Дастин отстанет? Может, он просто замолчит и оставит его одного с его мыслями? — Я знаю, ты не спишь, — тихо сказал Дастин. — Дышишь слишком ровно для спящего. Карл вздохнул. Смысла притворяться не было. Повернул голову в сторону Дастина. Тот лежал на своей кровати, подложив руки под голову, и смотрел в потолок. В темноте его глаза блестели — не страшно, а спокойно, почти философски. — Чего тебе? — спросил Карл шёпотом, чтобы не разбудить остальных. — Я думал, ты не так быстро освоишься, — сказал Дастин, не поворачивая головы. — Думал, тебе нужна будет моя помощь. Или помощь старших. А ты сам... завалил Шона. Охренеть. Он хмыкнул — без смеха, скорее удивлённо. — Ты откуда такой взялся? — спросил Дастин, наконец поворачивая голову. В темноте его глаза блестели, как у кота, который видит то, что скрыто от других. — В лесу жил. Один. Зимой. Мертвецов убивал. И Шона... уделал. Чего ты тогда боялся? Если всё можешь сам? Карл долго молчал. В комнате было тихо — слышно было только чужое дыхание, сверчки за окном да лёгкий сквозняк, который шевелил занавески. Он думал. На самом деле думал, а не просто перебирал готовые ответы. Чего он боялся? И боялся ли вообще? Он мог затеять драку ещё в первый раз, когда Шон докопался до него на грядках. Мог сразу показать, кто он такой — ударить, поставить на место, чтобы все от него отвалили и оставили в покое. Чтобы боялись. Чтобы не лезли. Но он не хотел, чтобы его боялись. Не хотел, чтобы за него переживали, не хотел, чтобы вообще обращали на него внимание. Хотел быть незаметным. Серой тенью, которая приходит и уходит, не оставляя следов. В глубине души он понимал, почему Шон такой. И почему он сам такой. Понимал, что их обоих сделали те, кто был сильнее. Кто ломал, давил, заставлял подчиняться. Но он не хотел, чтобы другие видели в нём то, чего он сам боялся в себе. Монстра. Жестокого, безжалостного. Того, кто режет горло осколком и не может остановиться. Того, кто смотрит на умирающего и не чувствует ничего. — Я не хотел лишнего шума, — сказал Карл наконец. Голос его был тихим, почти безжизненным. — Не хотел, чтобы люди начали смотреть на меня по-другому. Меня и так жалели. А теперь... теперь я даже не знаю. Боятся? Уважают? Или просто ждут, когда я сорвусь окончательно? Дастин молчал. Смотрел на Карла, не перебивая. В комнате было тихо — слышно было только его дыхание и сверчков за окном. — Я не хочу быть тем, кого боятся, — продолжил Карл. — И не хочу быть тем, кого жалеют. Я просто хочу... чтобы меня оставили в покое. — Он помолчал. — Но, видимо, не судьба. Дастин долго молчал. Потом сказал: — Меня тоже жалели, когда я пришёл. Думали, что я слабый. Что буду плакать по ночам и звать маму. А я взял и завалил местного Шона. Не так жестоко, как ты, но... все сразу поняли, что я не игрушка. — И что? — спросил Карл. — А ничего, — Дастин пожал плечами. — Теперь не жалеют. И не боятся. Просто — уважают. Или делают вид. Карл ничего не ответил. Повернулся на спину, уставился в окно. Звёзды тускло светились. — Завтра Нэш будет решать, что с вами делать, — сказал Дастин. — Он не любит драки. Может, отправит на кухню картошку чистить. Или забор чинить. Или... — Мне всё равно, — перебил Карл. Дастин усмехнулся — тихо, почти беззвучно. — Не бойся, не выгонят. Ты же новенький. И Шона тоже не выгонят — он тут почти с самого начала. — А ты? — спросил Карл. — Ты давно здесь? — Достаточно, чтобы помнить, как всё начиналось, — Дастин зевнул, натянул одеяло до подбородка. — Ладно, спи. Завтра будет тяжёлый день. Карл не ответил. Он лежал, глядя в потолок, и думал. О Шоне, о Кайле, о Дрейке, о Дастине, о Нэше, об Эмме. О том, что, может быть, не все взрослые — враги. И не все дети — друзья. О том, что он сам не знает, кто он теперь. Тот, кого боялись? Тот, кого жалели в «Новом доме»? Или тот, кто ударил первым и не пожалел? Он вспомнил слова отца: «Ты должен быть лучше, чем они. Иначе какой смысл?» Но Карл не знал, кто такие «они». Ходячие? Плохие люди? Финн? Винс? Шон? Может, он сам уже стал одним из них. Тем, кто бьёт первым, не задумываясь. Он закрыл глаза. Спать не хотелось, но сил бодрствовать уже не было. Карл провалился в темноту — без снов, без кошмаров. Просто темнота. И тишина. И, кажется, кто-то тихо шепнул: «Спокойной ночи». Он не понял, кто это был — Дастин, Сэм или голос внутри него самого. Но ему стало чуть-чуть легче.