Олень и черепаха

Карл проснулся с отвратительным чувством. Оно сидело где-то под ложечкой — тяжёлое, липкое, как недоваренная каша, которая застревает в горле и не идёт дальше. Чувство того, что его будут отчитывать. Не страх — он не боялся. Давно уже не боялся ни взрослых, ни наказаний, ни чужих слов. Страх выжгли из него ещё в лесу, в ту зиму, когда каждый шорох мог быть последним. Просто — предвкушение неприятного, нудного разговора, который ни на что не повлияет. Который не сделает его другим. Он хотел покончить со всем этим побыстрее. Зайти, выслушать, кивнуть, выйти. Как в прошлый раз. Как всегда. Он умылся холодной водой — брызги разлетелись по раковине, смешиваясь с каплями крови, которые ещё сочились из разбитой губы. Зубы почистил щёткой с жёсткой щетиной — пластик царапал дёсны, но Карл не обращал внимания. Заправил кровать — уголки простыни подвернул под матрас, подушку положил сверху, как учили. Надел шляпу — низко, надвинув на лоб, чтобы тень падала на лицо и скрывала синяк под глазом. Остальные уже разошлись — кто в столовую, кто во двор. Карл шёл по коридору один, и его шаги гулко отдавались от стен. В столовой дети завтракали, переговаривались, смеялись. Кто-то уронил поднос, и ложки с грохотом разлетелись по полу. Дежурная женщина закричала: «Тихо!» — но её никто не слушал. Карл взял поднос, встал в очередь. Сегодня давали омлет с сыром и тосты с маслом. Омлет был жёлтым, пышным, с румяной корочкой — таким, какой мама готовила по воскресеньям. Карл не чувствовал вкуса. Жевал механически, глотал почти не жуя, смотрел в тарелку, помешивал омлет вилкой, наблюдая, как сыр тянется жёлтыми нитями. Дети кидали на него странные взгляды. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с опаской, кто-то — с восхищением. Карл делал вид, что не замечает. Уткнулся в тарелку, сжал вилку. — Тот самый, который Шона завалил, — прошептал кто-то за соседним столом. Голос был детским, но в нём слышалось что-то взрослое — уважение или страх. — Тише, он услышит. — А что он сделает? Меня не тронет, я же девчонка. — Девчонок тоже бьют. Моя мама говорила... Карл встал, отнёс поднос на мойку. Вышел из столовой, не оборачиваясь. Хотелось застрелиться — или просто подержать пистолет в руке, почувствовать его тяжесть, холод металла. Просто хотелось занять руки чем-то, чтобы не сжимать их в кулаки. Сразу после завтрака он направился к кабинету Нэша. Знал, что тот там ждёт его. Не говорил никто — просто чувствовал. Такая же уверенность, как в лесу, когда чуешь, что за деревом — ходячий. Только здесь — Нэш и его нотации. Карл подошёл к двери. Секунду постоял, разглядывая табличку с именем — выцветшую, с потёками, буквы стёрлись так, что «Н» и «Ш» почти не различались. Постучал костяшками — сухо, отрывисто. — Войдите, — раздалось изнутри. Карл вошёл. Нэш стоял к нему спиной, смотрел в окно. Кабинет был залит утренним солнцем — косые лучи падали на стол, на бумаги, на кофейную кружку с засохшими коричневыми разводами внутри. Нэш не оборачивался. Но сразу понял, кто пришёл. — Садись, — сказал он, не поворачиваясь. Не вопрос. Не просьба. Приказ. Карл сел. На тот же стул, что и в прошлый раз — деревянный, с прямой спинкой, неудобный. Снял шляпу, положил на колени. Ждал. Нэш не торопился. Смотрел в окно, на двор, где бегали дети, смеялись, спорили из-за мяча, дёргали девчонку с косичками. Карл видел его затылок — коротко стриженные волосы, шею, напряжённую, как струна. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал наконец Нэш, разворачиваясь. На его лице не было улыбки — впервые за всё время, что Карл его знал. Ни той дежурной, которой он встречал новеньких. Ни той тёплой, которую он прятал где-то глубоко. Просто — усталость. Серая, тяжёлая. — Догадываюсь, — ответил Карл, не отводя взгляда. — Из-за драки. С Шоном. Я предупреждал вас обоих. Драки запрещены. — Знаю. — Знаешь — и всё равно дерёшься? Карл промолчал. Что тут скажешь? Что Шон тронул шляпу? Что Шон полез первым, когда Карл просто хотел забрать своё? Что он защищался? Но он ударил первым. Нэш не поверит. Или по верит, но наказание не отменит. Правила есть правила. — Я с тобой разговариваю, — Нэш повысил голос. Не кричал — но в голосе появились стальные нотки, холодные, режущие. — Ты меня слышишь? — Слышу, — сказал Карл, не поднимая глаз. Смотрел на свою шляпу, лежащую на коленях. — Я просто... не знаю, что ответить. Ты скажешь, что драться плохо. Я соглашусь. Ты скажешь, что я наказан. Я приму наказание. Что ещё? Нэш смотрел на него долго, тяжело. Потом обошёл стол, сел в кресло напротив. Положил руки на стол, переплёл пальцы. Бросил взгляд на шляпу, потом снова на Карла. — Ты думаешь, это игра? — спросил он. — Что я просто трачу твоё время и своё? Что мне больше нечем заняться, кроме как разбирать драки между пацанами? — Нет, — Карл поднял голову, посмотрел Нэшу прямо в глаза. — Я думаю, ты хочешь, чтобы я был таким, как все. Чтобы не выделялся. Не дрался. Не спорил. Сидел в углу и улыбался, как те дети в столовой. Но я не умею. И не хочу. Нэш молчал. Смотрел на него — прищурившись, как на загадку, которую никак не мог разгадать. — Ты сам-то понял, что сказал? — спросил он тихо. — Да, — ответил Карл. — Я не такой, как все здесь. И никогда не буду. Хотите — наказывайте. Хотите — выгоняйте. Мне всё равно. Я и не хотел оставаться. Нэш откинулся на спинку кресла, посмотрел в потолок. — Знаешь, — сказал Нэш, — я думал, стрельбище пойдёт тебе на пользу. Сделал для тебя исключение. Никто из новеньких не ходит туда в первую неделю. А ты... я думал, тебе понравится. Что ты почувствуешь себя нужным. Что поймёшь: мы здесь не враги. И вот как ты мне отплатил? Карл чувствовал, как руки снова начинают дрожать. Та ярость, которая должна была потухнуть после драки, которая выгорела и превратилась в пепел, возвращалась с новой силой. Она поднималась из живота, из груди, из самого сердца, заполняя всё тело горячим. — Ты что хочешь услышать от меня — спасибо? — сказал Карл, и голос его дрогнул — не от страха, от ярости, которую он с трудом сдерживал. — Спасибо, что дал мне подержать пневматическую винтовку, пока моё оружие лежит у тебя в сейфе? Спасибо, что сводил на стрельбище, как будто это подарок? Вы забрали моё оружие. Всё, что у меня было. Пистолет, винтовку, дробовик, ножи, патроны. Всё, чем я дорожил. Всё, что помогало мне выживать месяцами в лесу. И ты думаешь, что можешь откупиться от меня чёртовым стрельбищем? Он встал. Стул отодвинулся с громким скрипом, упал, но Карл не обратил внимания. Он смотрел на Нэша, и в его глазах было что-то такое, от чего Нэш, кажется, впервые за всё время отвёл взгляд. — Я, блять, стреляю с одиннадцати лет, — сказал Карл, и каждое слово было как выстрел. — Меня отец учил. Боевым оружием. А не игрушками. Он учил меня защищать себя. Своих близких. Выживать. А вы... вы забрали у меня всё, отмыли, одели в чистую одежду, накормили горячей едой и думаете, что я буду вам благодарен? Он замолчал. Тяжело дышал. Сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Я не просил, чтобы меня спасали, — добавил он тише. — Я не просил, чтобы меня привозили сюда. Я не просил, чтобы меня кормили и поили. Я справлялся сам. Без вас. И справлюсь дальше. С вами или без. Нэш не отвечал. Смотрел на Карла снизу вверх — и в его глазах не было ни злости, ни обиды. Только усталость. Бесконечная усталость человека, который пытается сделать как лучше, а получается как всегда. — Сядь, — сказал он. — Я не... — Сядь, — повторил Нэш, и в голосе его появилась та же сталь, что и у Карла. Не громче — просто твёрже. Карл сел. Поднял стул, сел. Положил шляпу на колени, сжал край — для опоры. — Ты прав, — сказал Нэш, и Карл не поверил своим ушам. — Частично прав. Мы забрали у тебя оружие. И это... это было неправильно. В «Новом доме» дети не носят оружие. Я понимаю твою злость. Я понимаю, но оружие я тебе не верну. Не сейчас. — Почему? — спросил Карл, хотя знал ответ. — Потому что дети в «Новом доме» не носят оружие. Не потому, что мы не доверяем им. А потому, что мы хотим, чтобы они были детьми. Хотя бы здесь. Хотя бы пока. Карл посмотрел на него. На уставшее лицо, на опущенные плечи, на голову, которую он держал так, будто она весила слишком много. — Я не ребёнок, — сказал Карл. — Не после всего. Нэш не ответил. Он поднялся, отошёл к окну, смотрел на детей, которые бегали по двору, смеялись, играли. Карл тоже посмотрел. На девчонку с косичками, которая кормила кур. На мальчишку, который чинил забор. На тех, кто просто бегал и ничего не боялся. — Ты ребёнок, — сказал Нэш, не оборачиваясь. — Просто ты забыл об этом. А мы... мы поможем тебе вспомнить. — Не надо, — ответил Карл. — Мне не нужно помогать. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое. Он надел шляпу. Поправил, надвинул на глаза. Направился к двери. — Карл, — окликнул его Нэш. Карл обернулся. — Драться больше не будешь? — Не обещаю, — ответил Карл. — Но постараюсь. — Я всё равно накажу вас обоих, тебя и Шона. Будете вдвоём помогать в лазарете. Неделю. Карл кивнул. Не спорил. Наказание — работа в лазарете — было не самым страшным, что с ним случалось. Даже не самым неприятным. По крайней мере, там была Эмма, которая смотрела на него не как на монстра, и Дженна, которая не задавала лишних вопросов. Он вышел в коридор. Было темно и пусто. Только где-то в конце коридора маячила фигура уборщицы с ведром и шваброй. Карл пошёл в комнату, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, сменяясь пустотой. Он не знал, почему так злился на Нэша. Может, потому что Нэш был прав. Может, потому что Карл не хотел, чтобы кто-то был прав, кроме него. Не знал, будет ли ещё стрельбище. Не знал, останется ли он в «Новом доме» или уйдёт. Но сейчас ему было всё равно. Он просто шёл по коридору, сжимая в кармане маленький перочинный ножик — единственное оружие, которое ему оставили. И думал о том, что, может быть, Нэш прав. Может быть, он действительно забыл, что такое быть ребёнком. Может быть, здесь, в этом странном месте с забором из колючей проволоки и улыбчивыми взрослыми, у него есть шанс вспомнить. Или хотя бы попытаться. Он зашёл в комнату. Сэм сидел на своей кровати и что-то рисовал в альбоме — карандашом, не отрываясь, высунув язык от усердия. Дрейк уже ушёл — наверное, на тренировку. Кайла не было. Шон тоже куда-то исчез — может, прятался от лишних взглядов, может, помогал на кухне. Карл радовался, что его нет. Сэм поднял голову, увидел Карла. — Ты к Нэшу ходил? — спросил он, откладывая карандаш. — Ходил, — Карл сел на свою кровать, снял шляпу, положил рядом. — Ругался? — Не особенно. — А что сказал? — Что мы с Шоном помогать в лазарете будем. Вместе. Неделю. Сэм скривился. — Вместе? С Шоном? Он же тебя ненавидит. — Знаю, — Карл пожал плечами, потом лёг на кровать, закинул руки за голову. — Мне всё равно. Не привыкать. Сэм помолчал, потом спросил: — Карл, а ты... ты злой? — Что? — Карл повернул голову. — Злой, — повторил Сэм. — Ты дерёшься. Глаза у тебя злые. Ты кричал во сне. Ты... я боюсь тебя иногда. Ты не обижайся, — добавил он быстро. — Я не хотел тебя обидеть. Просто... Карл долго молчал. Смотрел в потолок. — Не знаю, — сказал он наконец. — Может, злой. А может, просто устал. — Устал от чего? — спросил Сэм, свешиваясь с кровати, чтобы лучше видеть Карла. — От всего, — Карл закрыл глаза. — От того, что приходится всё время доказывать. Что я не игрушка. Что ко мне нельзя лезть. Что я имею право на то, что у меня есть. — Но здесь никто не трогает чужие вещи, — сказал Сэм. — Нэш говорит, что в «Новом доме» все делятся. Что мы семья. — А если я не хочу делиться? — Карл открыл глаза, посмотрел на Сэма. Тот сжался, но не отвёл взгляд. — Если у меня есть вещи, которые для меня важны, и я не хочу, чтобы их трогали? Если я хочу, чтобы у меня было что-то своё, только моё? Сэм задумался. Покрутил в пальцах солдатика — старого, с отломанной рукой, но любимого. — У меня есть солдатик, — сказал он. — Я его никому не даю. Даже Дрейку, когда он просит. Дрейк злится, но я всё равно не даю. Потому что это моё. Брат подарил. До того, как... ну, ты понял. Карл кивнул. Не спросил, что случилось с братом Сэма. Не хотел знать. У каждого здесь была своя история. И почти все они заканчивались одинаково. — Вот и я, — сказал Карл, снова закрывая глаза. — У меня есть шляпа. Папина. И я никому не дам её трогать. Даже если меня за это будут бить. — Тебя больше не будут бить, — уверенно сказал Сэм. — Ты же Шона завалил. Теперь все знают, что с тобой лучше не связываться. Карл усмехнулся. Не зло — горько. — Посмотрим, — сказал он. — Я верю, — сказал Сэм и снова взялся за карандаш. Карл лежал, слушал, как скребёт грифель по бумаге, как за окном смеются дети. И думал о том, что, может быть, не все здесь хотят ему зла. Может быть, Сэм не врёт. А может быть, он просто слишком устал, чтобы искать во всём подвох. Карл открыл глаза, повернул голову к Сэму. — Что рисуешь? — спросил он. Сэм удивился, что Карл заговорил первым, даже чуть не выронил карандаш. — Звезду, — сказал он, показывая альбом. — Жёлтую. Как у шерифов. У них же звезда на шляпе. Жёлтая. Почти как у тебя. Карл посмотрел на нарисованную звезду — неровную, с кривыми лучами, но старательную. Потом перевёл взгляд на свою шляпу, лежащую на тумбочке. — Да, — сказал он. — Звезда была. Папина. Он не стал объяснять, что это не просто звезда. Что она была частью формы, нашивкой, которую папа носил. Что она значила больше, чем просто картинка. Сэм был слишком мал, чтобы понять. Да и не нужно ему это было. Пусть думает, что звезда — просто украшение. Карл закрыл глаза. Захотелось спать — не ночью, а сейчас, в этом жёлтом утреннем свете, под звук карандаша и детское сопение. Но спать нельзя было — скоро обед. А после обеда — работа в лазарете. С Шоном. Карл вздохнул и сел на кровати, натягивая ботинки. — Ты куда? — спросил Сэм, отрываясь от рисунка. — В лазарет, — ответил Карл, зашнуровывая ботинки. — Наказание отбывать. — Может, я с тобой? — предложил Сэм. — Я умею бинты крутить. Карл посмотрел на него. На веснушки, на торчащие уши, на солдатика, который торчал из кармана штанов, на чистые, наивные глаза. — Не надо, — сказал он. — Я сам. Сэм кивнул, не обиделся. Снова взялся за карандаш. Карл вышел из комнаты. Коридор был пуст, только в конце кто-то тащил ведро с водой. Карл пошёл в лазарет, думая о том, что, может быть, в этом «Новом доме» есть что-то, за что можно зацепиться. Может быть, он сможет остаться. Хотя бы на время. Хотя бы пока не поймёт, куда идти дальше. Он толкнул дверь лазарета и вошёл. Дженна стояла у стола, раскладывая инструменты. Эмма протирала полки с лекарствами. Шон, уже бывший там, сидел на кушетке, глядя в пол. Увидел Карла — и отвернулся. — Карл, — Дженна кивнула в сторону стола. — Иди сюда. Будешь перебирать бинты. Старые — отдельно, новые — в шкаф. Карл подошёл к столу, не глядя на Шона. Взял бинты, начал перебирать. Работа была скучной, но привычной — он перебирал бинты сотни раз, когда помогал в лазарете ещё в тюрьме. Складывал по размеру, проверял на чистоту, откладывал те, что были в пятнах или дырах. Шон молчал. Дженна что-то писала в журнале, Эмма напевала под нос. Карл работал, стараясь не думать о том, что рядом — человек, с которым он дрался вчера. Который тронул его шляпу. Который, наверное, ненавидит его. Но Шон молчал. И Карл молчал. В лазарете было тихо и спокойно. Пахло лекарствами и почему-то яблоками — теми, что лежали в вазе на столе. Карл перебирал бинты и чувствовал, как напряжение постепенно уходит. Эмма бросала на Карла свои странные взгляды. Она делала это, когда думала, что он не смотрит — или когда ей было всё равно, смотрит он или нет. Карл чувствовал их спиной, затылком, каждой клеткой, которая, казалось, сжималась под этим мягким, изучающим взглядом. Она болтала о ерунде — погода сегодня хорошая, а вчера была лучше, а завтра, говорят, дождь. Спросила, нравится ли ему в «Новом доме», читал ли он что-нибудь кроме Брэдбери, пробовал ли когда-нибудь печь яблочный пирог с корицей. Карл делал вид, что не замечает. Только хмурился сильнее, сжимая бинты в пальцах так, что они мялись и теряли форму. — Не сжимай так сильно, — сказала Эмма мягко, подходя ближе. — Они же для перевязок, а не для тренировки силы рук. — Ага, — буркнул Карл, разглаживая бинт и складывая его чуть аккуратнее. Эмма улыбнулась — той самой улыбкой, от которой Карлу хотелось одновременно остаться и убежать. Она отошла, но взгляд не убрала. Шон возился с марлей на соседнем столе. У него ничего не получалось — куски были то слишком длинные, то слишком короткие, они путались, скручивались в узлы, рвались по краям. Он злился, дышал тяжело, иногда чертыхался сквозь зубы, косясь на Карла с таким видом, будто во всём был виноват только он. Карл наблюдал краем глаза. Потом, не выдержав, сказал: — Отмеряй по руку. От запястья до локтя. И отрывай, а не режь — ножницами края мохрятся. Шон замер. Посмотрел на него исподлобья — зло, колюче. — Отвали, — сказал он. — Сам отвали, — ответил Карл, возвращаясь к своим бинтам. — Я тебе помочь хотел. — Не надо мне твоей помощи. — Ну и не надо. Делай как знаешь. Шон снова взялся за марлю. Отмерил от запястья до локтя. Отрезал — криво, но короче, чем раньше. Попробовал намотать на руку. Марля размоталась, упала на пол, и Шон выругался — громко, внятно, так, что Эмма вздрогнула. — Твою мать, — прошипел он, пиная упавшую марлю ногой. Карл не удержался. — Не пинай, а подними. И не ори. Ты тут не один. — А ты мне не указывай, — Шон повернулся к нему, сжимая кулаки. — А ты мне не указывай, — Карл тоже повернулся, бинты в руках забылись. Они смотрели друг на друга — вчерашние враги, сегодняшние союзники по несчастью. Взгляды скрестились, как мечи. Напряжение в комнате подскочило так, что, казалось, воздух заискрил. — Ты чё, борзый такой? — Шон шагнул вперёд. — А ты чё, тупой? — Карл тоже шагнул. — Я тебе по-человечески сказал, а ты... — Ты мне вообще ничего не должен говорить. Ты никто. — Ты тоже никто. Только шумный. Шон схватил со стола рулон бинтов и кинул в Карла. Тот увернулся — бинты пролетели мимо, ударились о стену и с глухим стуком упали на пол. Карл ответил — запустил в Шона мотком марли. Попал в плечо. Шон дёрнулся, схватил другую катушку, замахнулся. — Вы что, маленькие? — раздался голос от стола. Дженна сидела, не поднимая головы, продолжая что-то писать в тетради. Но голос её был таким, что Карл и Шон замерли на месте, как школьники, которых застукали за дракой на уроке. Шон опустил руку с катушкой. Карл отступил на шаг. — Вы оба, — Дженна подняла голову, и её взгляд — холодный, острый, как скальпель — прошёлся по ним, не пропуская ни одного, — заткнитесь. Сейчас же. И не мешайте работать. Если вы не можете вести себя как люди, я вышвырну вас отсюда. И поверьте, наказание, которое я придумаю, будет хуже, чем всё, что мог придумать Нэш. Я не собираюсь с вами нянчиться, как он. Вы меня поняли? Карл смотрел на неё. Шон — тоже. В комнате повисла тишина. Эмма замерла с тряпкой в руках, глядя то на Дженну, то на мальчишек. Дженна выдержала паузу, потом снова опустила голову, продолжая писать. — Я сказала — поняли? — повторила она, не поднимая глаз. — Да, — буркнул Шон. — Ага, — кивнул Карл. Они переглянулись. В их взглядах не было ни злости, ни вызова — только усталое понимание. Дженна — злобная старуха. Оба подумали об этом одновременно. Карл заметил, как Шон чуть приподнял бровь, и сам едва заметно кивнул. В этом коротком молчаливом согласии было что-то почти забавное. — Работайте, — сказала Дженна, не поднимая головы. Карл вернулся к своим бинтам. Шон — к своей марле. Теперь они молчали, и в этом молчании не было напряжения — просто усталость. Иногда их взгляды встречались, но уже без искр. Скорее, с любопытством: и что этот теперь сделает? Но никто ничего не делал. Только работали. Эмма снова взялась за полки — протирала их, переставляла пузырьки, вздыхала. На Карла больше не смотрела — или делала вид. Карл не проверял. Он складывал бинты, считал их, перевязывал тесёмкой. Шон, кажется, наконец понял, как отмерять марлю, и теперь отрезал кусок за куском, складывая их аккуратной стопкой. Дженна что-то писала в тетради. Иногда поднимала голову, бросала быстрый взгляд на них — и снова опускала. Карл чувствовал себя нашкодившим ребёнком, которого поставили в угол. Но спорить не хотелось. Не с Дженной. — Закончили? — спросила Дженна через час. — Да, — ответил Шон. — Ага, — кивнул Карл. — Свободны. До ужина. Завтра — в это же время. Карл вышел из лазарета первым, Шон — следом. В коридоре они остановились. Посмотрели друг на друга. — Ты... — начал Шон, но не закончил. — Что? — спросил Карл. — Ничего, — Шон махнул рукой и пошёл в другую сторону. Карл смотрел ему вслед, потом повернулся и пошёл в комнату. — Странно, — подумал он. — Мы подрались, потом работали вместе, потом чуть не подрались снова. А теперь я почти не злюсь на него. И он, кажется, не злится на меня. А может, этот дурацкий «Новый дом» начинал менять его. Карл не знал, хорошо это или плохо. Но пока — было терпимо. Карл снова читал. «Марсианские хроники» лежали на тумбочке раскрытыми на середине, и он листал страницу за страницей, не торопясь, вчитываясь в строчки, которые уже начинал запоминать. Он читал о том, как люди строили новый мир на красной планете, как они привозили туда землю, воду, семена — всё, что могло напомнить им о доме. Как они пытались забыть то, что оставили на Земле. Но не могли. Карл понимал их. Он тоже пытался забыть. И не мог. Свет падал с улицы — солнце уже клонилось к закату, окрашивая комнату в золотистый, почти розовый цвет. Карл сидел на кровати, поджав ноги, и читал, иногда отрываясь, чтобы посмотреть в окно. Дети бегали по двору, играли в мяч, кто-то читал на скамейке. Сэм рисовал на своей кровати, высунув язык от усердия. Шон куда-то ушёл — наверное, в столовую, помогать по хозяйству. Кайл сидел в углу, листал старый журнал с вырванными страницами. Дрейк спал на верхней койке, развалившись, как кот. Карл ни с кем не разговаривал. Он просто читал. И это было хорошо. — Карл, — позвал Дастин, появляясь в дверях. — Ужин. Пошли. Карл закрыл книгу, положил на тумбочку. Надел шляпу, спустил ноги с кровати, нашарил ботинки, зашнуровал — руки сами помнили, что делать. Встал, потянулся, хрустнув позвоночником. Дастин ждал в коридоре. Они пошли молча. Вместе, но каждый сам по себе. Дастин не задавал лишних вопросов — это было одной из причин, почему Карл не избегал его. Молчаливых людей он уважал. Слова часто были лишними. В лесу лишние слова могли стоить жизни. Здесь — не стоили, но Карл всё равно не любил их тратить. В столовой дети бегали между столами, кричали, смеялись. Карл взял поднос, встал в очередь. Сегодня на ужин давали макароны по-флотски с подливой и салат из капусты. Карл положил себе добавку — побольше, — взял стакан сока и хлеб. Повернулся, чтобы идти к своему столу — самому дальнему, в углу, спиной к стене. Дастин и Сэм уже сидели там. Карл остановился. Посмотрел на них. Дастин, как обычно, спокойный, уже принялся за еду — наматывал макароны на вилку, дул, чтобы не обжечься. Сэм сидел рядом, болтал ногами под столом, крутил головой, разглядывал зал. Карл не понимал, почему они сели за его стол. Он всегда ужинал один. Никто не садился к нему. И он никого не звал. — Чего встал? — спросил Дастин, поднимая голову. — Садись. Карл не двинулся. — Место свободно, — добавил Дастин, кивнув на стул напротив. Карл сделал вид, что ему всё равно. Подошёл, сел, поставил поднос. Развернул салфетку — здесь, в столовой, были даже салфетки, бумажные, с выцветшим рисунком, но настоящие. Положил на колени. Сэм начал болтать сразу, не дожидаясь, пока Карл откусит первый кусок. — А я сегодня помогал на кухне, — тараторил он, сверкая глазами. — Чистил картошку. Целую миску. А потом мы жарили лук, и он так вкусно пах! Я чуть не съел, но дежурная сказала, что нельзя, это для всех. А ты знаешь, как чистить картошку? Нужно ножом, но осторожно, чтобы пальцы не отрезать. А мне Дженна пластырь дала, когда я порезался. Маленький, с рисунком. Медвежонок. Глупый, да? А я люблю медвежат... Карл слушал краем уха. Кивал иногда, но не вставлял слов. Сэм не обижался — ему, кажется, было достаточно, что его слушают. Дастин спокойно ел, иногда подкладывал Сэму хлеб, когда тот, увлёкшись, забывал про еду. — Нэш вас наказал? — спросил Дастин, не поднимая головы. — Что сказал? — В лазарете работать, — ответил Карл, жуя макароны. — Вдвоём. — С Шоном? — С Шоном. — И как? — Нормально, — Карл пожал плечами. — Не подрались. Почти. Дастин усмехнулся — коротко, без издёвки. — Уже прогресс, — сказал он. — Ага, — кивнул Карл. Сэм продолжал болтать. Про картошку, про медвежат, про то, что Дрейк уронил тарелку и его заставили мыть полы. Карл ел, слушал, иногда ловил себя на том, что почти улыбается. Не улыбается — уголки губ чуть приподнимаются, но не складываются в улыбку. — А Шон злой? — спросил Сэм, отрываясь от тарелки. — Он тебя ненавидит? — Не знаю, — честно ответил Карл. — Может, ненавидит. Может, нет. Мне всё равно. — А ты его ненавидишь? Карл задумался. — Нет, — сказал он наконец. — Не ненавижу. Просто... не хочу иметь с ним дело. Сэм кивнул, как будто понял что-то важное, и снова принялся за макароны. Дастин доел, отодвинул тарелку. Посмотрел на Карла. — Если что, — сказал он тихо, чтобы Сэм не слышал, — я с ним поговорю. С Шоном. — Не надо, — ответил Карл. — Я сам разберусь. — Уверен? — Уверен. Дастин кивнул. Не спорил. Сэм доел, вытер рот рукавом — Эмма бы поругалась за такие манеры. Они встали, отнесли подносы на мойку. Карл пошёл к выходу, Дастин и Сэм — за ним. В коридоре было темно — лампы ещё не зажгли, и только тусклый свет из столовой падал на пол. Дети шли к своим комнатам, переговаривались, смеялись. Кто-то бежал, кто-то шёл медленно. Карл, Дастин и Сэм двигались вместе — не толпой, не компанией, просто трое, которым было по пути. — Карл, — позвал Сэм, когда они подходили к двери. — Что? — А ты останешься? Ну, в «Новом доме»? Насовсем? Карл посмотрел на него. Сэм смотрел снизу вверх, и в его глазах была надежда — такая чистая, незамутнённая, что Карл не знал, как на неё ответить. — Не знаю, — сказал он. — Посмотрим. — Я хочу, чтобы ты остался, — сказал Сэм. — Ты крутой. И ты меня защитишь, если что. Карл ничего не ответил. Открыл дверь, пропустил Сэма вперёд, потом Дастина. Зашёл сам. Комната встретила их полумраком. Кто-то уже лёг, кто-то сидел на кроватях, перешёптываясь. Шон лежал лицом к стене — не то спал, не то делал вид. Дрейк сидел на верхней койке, крутил в руках какую-то железку. Кайл натягивал одеяло до подбородка, глядя в потолок. Сэм забрался на свою кровать, достал солдатика из-под подушки, прижал к груди. Дастин лёг на спину, положив руки под голову. Карл сел на свою кровать. Снял шляпу, повесил на спинку. Расшнуровал ботинки, поставил рядом. Лёг. — Спокойной ночи, — сказал Сэм. — Спокойной ночи, — ответил Дастин. Карл промолчал. Но никто не обиделся. Карл почитал ещё немного, но уже чувствовал, как его начинает клонить в сон. Глаза слипались, строчки начинали плыть, и он поймал себя на том, что перечитывает один и тот же абзац в третий раз, не понимая смысла. «Марсианские хроники» закрылись с тихим шелестом страниц. Карл потёр глаза кулаками, зевнул — широко, по-детски, не прикрывая рот. Время было ещё раннее — за окном только начинало темнеть, и кто-то из старших всё ещё ходил по коридору, стуча каблуками. Но Карл уже ложился. Усталость наваливалась тяжёлым одеялом, от которого не хотелось отбиваться. Шляпу повесил на спинку кровати — аккуратно, чтобы не помять поля. Ботинки поставил рядом — носками к стене, как учили в другой жизни, когда мама говорила: «Обувь должна стоять ровно, а то к утру споткнёшься». Карл усмехнулся — мама не знала, что в этом мире спотыкаются совсем о другие вещи. Лёг, укрылся одеялом до подбородка, закрыл глаза. Сон пришёл быстро — не тот чуткий, лесной, когда каждое движение заставляет просыпаться, а тяжёлый, с которым не борешься. Просто провалился в темноту. Ему снился сон. Сначала обычный — ничего страшного, почти приятный. Он снова был маленьким, сидел на заднем дворе дома, где они жили до всего. Солнце светило, трава была зелёной, и папа жарил мясо на гриле. Мама накрывала на стол — жёлтая скатерть в клетку, тарелки с голубой каёмочкой, стаканы с лимонадом. Карл пил лимонад, жмурился от удовольствия, ждал, когда папа позовёт есть. Всё было тепло, спокойно, правильно. Но потом небо начало темнеть. Не постепенно, как бывает перед грозой, — рывками, как будто кто-то выключал свет. Солнце погасло, трава пожелтела, дом сзади исчез, растворился в воздухе. Мама и папа тоже исчезли — просто перестали быть, и Карл остался один на пустом поле. А потом из земли начали выползать руки. Мёртвые, серые, с обломанными ногтями. Они хватали его за лодыжки, тянули вниз, в темноту, из которой нет выхода. Карл пытался бежать, но ноги не слушались — приросли к земле. Пытался кричать, но голоса не было. Только тишина и руки, которые тянули его всё глубже, глубже, в чёрную, вязкую грязь. Он заворочался во сне — простыня сбилась, одеяло сползло на пол. Лицо было мокрым — не от слёз, от пота. Дышал тяжело, рвано, иногда издавал глухие звуки — не крики, скорее стоны, которые рвались из груди помимо воли. А потом он резко проснулся от чужого крика. Не своего — с соседней кровати. Кто-то плакал. Нет — не плакал, рыдал. Громко, надрывно, с захлёбыванием, как бывает только у маленьких детей, когда мир рушится и кажется, что ничего нельзя исправить. Карл вскочил. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Он не понимал, где опасность — рука сама метнулась к тумбочке, пальцы сжали нож — маленький перочинный, который ему оставили. Повертел головой, всматриваясь в темноту. Сознание прояснилось через несколько секунд. Комната, кровати, дети. Не лес, не закусочная. Карл опустил нож, выдохнул. Огляделся. Сэм сидел на своей кровати, забившись в угол, и плакал. По-настоящему, по-детски, не стесняясь, не вытирая слёз. Его лицо было бледным даже в полумраке, глаза широко раскрыты — он смотрел куда-то в пустоту, не видя никого. Пальцы вцепились в одеяло так, что побелели костяшки. Он всхлипывал, дрожал, иногда выкрикивал что-то невнятное — обрывки слов, имён, может, того, что видел в кошмаре. Все начали потихоньку просыпаться. Кайл сел на кровати, потёр глаза, ничего не понимая. Дрейк спрыгнул с верхней койки, встал босиком на холодный пол, смотрел на Сэма с растерянностью. Шон повернулся на бок, приподнял голову, но ничего не сказал — только сжал губы и отвернулся к стене. Дастин уже был на ногах — подошёл к Сэму первым. — Сэм, — сказал он тихо, садясь на край кровати. — Сэм, это сон. Ты проснулся. Всё хорошо. Сэм не слышал. Или слышал, но не понимал. Он отодвинулся дальше, вжался спиной в стену, замотал головой. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и соплями, капали на футболку. — Не надо, — бормотал он. — Не надо, не надо, не надо... Дастин попробовал взять его за руку — Сэм отдёрнул, как от огня. — Не трогай меня! Дастин отступил, растерянно оглянулся на Карла. Кайл, видя, что Дастин не справляется, подошёл сам — неуверенно, как будто делал что-то, к чему не привык. Он вообще не был похож на человека, который утешает детей. — Сэм, — сказал он, стараясь говорить мягко, но голос всё равно звучал чужим. — Сэм, ты чего? Это же просто сон. Ну, приснилось что-то. Бывает. — Отстань! — крикнул Сэм, забиваясь в угол ещё сильнее. Кайл отступил. Поднял руки вверх, как будто сдавался. — Я не умею, — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — Я не знаю, что делать. Дрейк стоял в стороне, скрестив руки на груди. Смотрел на Сэма, на Дастина, на Кайла — и молчал. Шон, наоборот, не выдержал: — Да заткните вы его кто-нибудь! Спать мешает! — Сам заткнись, — бросил Дастин, не оборачиваясь. Шон хотел что-то ответить, но передумал. Повернулся к стене и натянул одеяло на голову. Карл наблюдал. Он стоял у своей кровати, сжимая в пальцах нож, и смотрел на Сэма. На его сжавшееся тело, на мокрое от слёз лицо, на руки, которые дрожали. Он знал это состояние. Это был не просто кошмар. Это было возвращение туда, откуда нет выхода. Когда ты снова там — в том месте, в тот момент, — и не можешь проснуться. И даже когда просыпаешься — не можешь поверить, что это был сон. Карл положил нож на тумбочку. Прошёл мимо Дастина, мимо Кайла. Сел на кровать Сэма. Просто сел — рядом, не касаясь, не пытаясь обнять или взять за руку. Сегодня не нужно было слов. Он знал это. Знал, что иногда слова бесполезны. Что человеку нужно просто быть рядом. Не говорить, что «всё хорошо», потому что это неправда. Не говорить, что «это просто сон», потому что для того, кто пережил ужас наяву, сон — не сон, неважно. Карл сел и молчал. Сэм смотрел на него из своего угла — сначала не узнавая, потом с надеждой. Всхлипывания стали тише, дыхание — ровнее. Карл заговорил. Медленно, размеренно, так, как говорил с ним отец, когда Карл просыпался от кошмаров в первое время после того, как мир рухнул. — Ты в комнате, — сказал он. — В «Новом доме». Сейчас ночь. За окном темно. Над тобой потолок. На стене твои рисунки. На твоей кровати одеяло в клетку. Под подушкой — твой солдатик. Помнишь его? Зелёный, с отломанной рукой. Ты его никому не даёшь. Сэм медленно кивнул. Слёзы всё ещё текли, но уже не так сильно. — Посмотри на меня, — сказал Карл. Сэм поднял глаза. — Ты проснулся. Это был сон. Ему больше некуда возвращаться, потому что ты проснулся. Понял? Сэм кивнул снова. Всхлипнул в последний раз, вытер нос рукавом. Дастин стоял рядом, смотрел на Карла с удивлением. Кайл — тоже. Дрейк хмыкнул, но как-то без насмешки, скорее с одобрением. Даже Шон, кажется, приподнял одеяло, чтобы посмотреть, что происходит, но быстро убрал голову. — Мне приснилось, — прошептал Сэм, — что я опять там. В том доме. Где мама... где она... — Не надо, — мягко сказал Карл. — Не рассказывай. Просто знай, что это был сон. Сэм кивнул, вытер слёзы тыльной стороной ладони. Карл встал, посмотрел на Дастина. — Спи, — сказал он Сэму. — Завтра будет лучше. — Ты останешься? — спросил Сэм, сжимая край одеяла. — Я здесь. Рядом. Просто спи. Карл вернулся на свою кровать, не раздеваясь. Лёг, уставился в потолок. Сэм свернулся калачиком, прижал солдатика к груди. Через несколько минут он уже спал — ровно, спокойно, без снов. — Откуда ты знаешь, что делать? — тихо спросил Дастин с соседней кровати. Карл помолчал, собираясь с мыслями. — Отец так делал, — сказал он. — Когда я просыпался. В первые дни. Просто сидел рядом. Молчал. И мне становилось легче. Дастин кивнул в темноте. — У тебя хороший отец был, — сказал он. — Был, — ответил Карл. В комнате стало тихо. Дрейк забрался на свою койку, Кайл натянул одеяло до подбородка. Шон по-прежнему лежал лицом к стене — не то спал, не то делал вид. Карл смотрел в окно на звёзды и думал об отце. О том, как тот сидел рядом с ним на кровати, гладил по голове, говорил: «Тише, сынок, это просто сон. Я здесь. Я никуда не уйду». Карл тогда верил. А теперь знал — уйти можно. Все уходят. И сны — это не сны, а память, которая возвращается, когда хочешь забыть. Он закрыл глаза. Не спал — просто лежал, слушая дыхание Сэма, который больше не плакал. И чувствовал, что внутри что-то оттаивает. На следующее утро Сэм был тихим. Не привычно тихим — странно было видеть таким того, кто постоянно болтал, стрекотал как сорока, не умолкая ни на минуту. Сейчас он сидел на своей кровати, сложив руки на коленях, и смотрел в одну точку на стене. Солдатик торчал из кармана штанов, но Сэм даже не трогал его. Карл видел, как Сэм проснулся — дёрнулся, открыл глаза, замер на секунду, прислушиваясь к себе. Потом медленно сел, свесил ноги с кровати, нашарил ботинки. Не улыбнулся. Не сказал ни слова. Карл хотел что-то сказать, но не нашёл что. «Как ты?» — глупо. «Ты в порядке?» — нет, не в порядке. «Прости за вчерашнее» — не за что извиняться. Карл промолчал. Просто надел шляпу и пошёл на завтрак. В столовой Сэм сидел рядом с Дастином, ел кашу медленно, без обычного «А я вчера... а ты знаешь... а Дрейк...» Дастин не пытался его разговорить — только иногда подкладывал ему хлеб или пододвигал стакан с соком. Карл наблюдал со своего угла. Хотел подойти, сесть рядом, но не смог заставить себя. У него была работа. Лазарет ждал. Работа была рутинной, скучной. Карл уже успел привыкнуть — перебирать бинты, складывать марлю, протирать полки, мыть инструменты. Его больше не напрягало присутствие Шона — они работали молча, иногда перебрасывались короткими фразами, не ссорились. Кайл и Дрейк тоже были здесь — Дженна привлекла их помогать, когда работы было много. Даже Дрейк, ленивый и вечно сонный, сегодня работал без напоминаний. Все были заняты делом, и это оставляло много времени для мыслей. От мыслей Карл хотел избавиться. Но они лезли, как ходячие из леса — медленно, неотвратимо, не оставляя просвета. Отец. Шляпа. Драка. Сэм, плачущий в углу. Эмма с её странными взглядами. Нэш, который сказал: «Ты ребёнок. Просто забыл об этом». Карл не знал, кто он теперь. Тот, кого боялись? Тот, кого жалели? Тот, кто успокаивает чужих детей по ночам? Он не хотел об этом думать. Руки работали механически — бинты, марля, ножницы, йод. Карл складывал, пересчитывал, перевязывал тесёмкой. Взгляд блуждал по лазарету, скользил по лицам, по стенам, по полкам. Он смотрел, кто чем занимается. Дженна стояла у шкафчика с замком — перебирала лекарства, что-то записывала в журнал, сверялась с этикетками. Шкафчик был большим, стеклянным, за белыми дверцами. Внутри — ряды пузырьков, коробочек, блистеров. Карл видел их через стекло, когда Дженна открывала дверцу. Там было много всего. Наверняка там лежали и те лекарства из его аптечки, что у него забрали. Сначала он злился. Сжал бинты в кулаке так, что они смялись. Вспомнил, как не нашёл вещей рядом с собой. Вспомнил, как отобрали пистолет, ножи, патроны. Как Нэш сказал: «Дети не носят оружие». Лекарства забрали. Всё, что он собирал по крупицам, всё, что добывал с риском для жизни, — лежало в чужом шкафчике, за стеклом, и Дженна перебирала их своими руками, даже не зная, откуда они взялись. Потом он подумал: «А я и так не знал, как пользоваться половиной того, что у меня было». Это было правдой. Он брал всё подряд — антибиотики, обезболивающие, что-то ещё, названий которых не знал. Надеялся, что пригодятся. Но если бы он заболел снова, если бы рана загноилась — он не смог бы отличить одно лекарство от другого, не знал бы дозировку, не смог бы сделать укол. Просто взял бы наугад и, может, сделал бы только хуже. Карл заговорил первым. Непривычно для себя — слова давались труднее, чем он думал. Язык заплетался, горло пересыхало. Обычно он молчал. Ждал, пока другие заговорят. Отвечал коротко, не вдаваясь в подробности. Но сейчас — отступать было некогда. — Дженна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты же врач? Ты могла бы... научить меня разбираться в лекарствах и прочем? Дженна подняла голову. Посмотрела на Карла поверх очков — она носила очки, когда писала, и это делало её похожей на учительницу из старого фильма. Карл не отвёл взгляд. Ждал. — Зачем тебе? — спросила Дженна без обиняков. — Чтобы знать, — ответил Карл. — Что брать. Что не брать. Сколько давать. Чтобы не отравиться. Дженна молчала. Смотрела на него — прищурившись, как смотрела на шкафчик с лекарствами, когда проверяла запасы. — Ты не собираешься оставаться, — сказала она. Не вопрос — утверждение. — Не знаю, — честно ответил Карл. — Но пока я здесь, хочу быть полезным. И — не хочу чувствовать себя беспомощным. Если кто-то заболеет, а я рядом... Он не договорил. Дженна кивнула, как будто поняла что-то важное. — Ладно, — сказала она. — Приходи после ужина. Времени будет больше. Начнём с азов. Карл кивнул. Вернулся к своим бинтам, чувствуя, как внутри — не спокойствие, нет, слишком громкое слово, — что-то вроде тишины. Без мыслей, без сомнений. Просто — работа. И цель. Маленькая, но цель. Дженна снова склонилась над журналом, что-то записывая. Эмма, стоявшая у дальней стены, подошла к Карлу тихо, почти неслышно. — Молодец, — сказала она, не глядя на него. — Дженна редко соглашается. Ты ей понравился. Карл ничего не ответил. Просто перебирал бинты, чувствуя, как на губах появляется кривая, почти незаметная улыбка. Вечером, после ужина, Карл пришёл в лазарет. Дженна уже ждала его — на столе были разложены пузырьки, коробочки, блистеры. Разные формы, цвета, размеры. Карл сел на стул, положил руки на колени. — Начнём с простого, — сказала Дженна, беря в руки пузырёк с белыми таблетками. — Это аспирин. Жаропонижающее, обезболивающее, противовоспалительное. Применяется при температуре, головной боли, болях в мышцах и суставах. Карл слушал, запоминал. Дженна говорила чётко, по делу, без лишних слов. Она объясняла дозировки — сколько можно дать взрослому, сколько ребёнку, как рассчитать по весу, как часто принимать. Предупреждала о противопоказаниях — что с чем нельзя смешивать, когда аспирин может навредить. — У детей до двенадцати лет с осторожностью, — сказала она. — При вирусных инфекциях может вызвать синдром Рея. Редко, но опасно. Карл кивал. Он не знал, что такое синдром Рея, но запомнил: аспирин детям — осторожно. Потом были антибиотики. Амоксициллин, азитромицин, цефалоспорины. Дженна рассказывала, от каких инфекций они помогают, как их принимать — курсом, не прерывая, даже если кажется, что стало легче. Предупреждала об аллергических реакциях. Карл старался запомнить всё, хотя голова шла кругом. В лесу было проще: есть аптечка — забирай. Не умеешь пользоваться — не бери. Здесь он учился пользоваться. — Не торопись, — сказала Дженна, заметив, что Карл начал хмуриться. — Это не запомнить за один вечер. — Я знаю, — ответил Карл. — Но попробовать стоит. Дженна усмехнулась — впервые за всё время. — Хорошо, — сказала она. — Продолжим завтра. Карл встал, поправил шляпу. Посмотрел на Дженну — на её строгое лицо, на руки в перчатках, на шкафчик с замком, где лежали лекарства. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответила Дженна. — Учиться никогда не поздно. Карл вышел из лазарета, чувствуя, как голова гудит от новой информации. Но внутри было тепло — не от ламп, не от батарей, от чего-то другого. От того, что он делал что-то полезное. Не для выживания — для жизни. Для будущего, которого он у себя не видел, но которое, наверное, всё-таки было. Он зашёл в комнату. Сэм сидел на своей кровати, сжимая солдатика в руках. Увидел Карла — и чуть улыбнулся: уголки губ дрогнули. — Ты где был? — спросил Сэм тихо. — В лазарете, — ответил Карл, садясь на свою кровать. — Дженна учит меня лекарствам. — Зачем? — Чтобы знать, — Карл пожал плечами. — Вдруг пригодится. Сэм кивнул, снова уткнувшись в солдатика. — Карл, — позвал он через минуту. — Что? — Спасибо, — сказал Сэм. — За вчера. — Не за что, — ответил Карл. И почувствовал, что это «не за что» звучит почти как у Дженны. Правильно. По-взрослому. Он лёг на кровать, снял шляпу, повесил на спинку. Закрыл глаза. — Ты пойдёшь сегодня на костёр? — спросил Сэм. Карл открыл глаза, повернул голову к нему. — Какой ещё костёр? — спросил он с недоумением. — Раз в неделю Нэш созывает всех на большой костёр, — объяснил Сэм, оживляясь чуть-чуть. — Рассказывать истории. Читать вслух. Интересно. Даже Дрейк приходит, хотя делает вид, что ему всё равно. — Он всем видом показывает, что ему всё равно, — добавил Дастин с соседней кровати, не открывая глаз. — А потом сидит и слушает открыв рот. — Неправда, — буркнул Дрейк с верхней койки. — Правда, — сказал Сэм. — Я видел. — Много ты видел, мелкий. — А вот и видел. Карл слушал их перепалку и думал о костре. Огонь. Истории. Люди, которые собираются вместе, чтобы не чувствовать себя одинокими. В лесу он избегал костров — дым привлекал ходячих, свет — незваных гостей. Здесь — забор, охрана, оружие. Можно не бояться. — Карл, пойдём, — сказал Сэм, спрыгивая с кровати. — Там интересно. Правда. — Не знаю, — ответил Карл. — Я устал. — Посидишь немного. А если надоест — уйдёшь. Карл посмотрел на Сэма — на его ожившее лицо, на глаза, которые уже не были такими пустыми, как утром. И подумал: может, ему и правда нужно пойти. Не для себя — для Сэма. Чтобы тот не боялся. Чтобы знал: кто-то рядом. — Ладно, — сказал Карл, вставая. — Пойду. Но не обещаю, что останусь надолго. Сэм просиял — насколько вообще можно просиять после такой ночи. Схватил Карла за рукав, потащил к двери. — Да погоди ты, — сказал Карл, высвобождая руку. — Я сам. Они вышли в коридор. Дастин — следом, Дрейк — за ним, Кайл плёлся последним. Шон не пошёл — лежал лицом к стене, натянув одеяло на голову. Карл не обернулся. Ему было всё равно. Кострище было устроено на центральной площади лагеря — большой круг из камней, в котором горел огонь, бросая жёлтые блики на лица детей и взрослых. Кто-то принёс пледы, кто-то сидел на земле, кто-то — на скамейках, которые поставили вокруг. Пахло дымом, жареным — кто-то пёк яблоки на углях, — и чем-то ещё, сладким, почти забытым. Карл вспомнил летние вечера на ферме, когда они с отцом сидели у костра, и Хершел рассказывал истории о своей молодости. Тёплые, простые, ни о чём. Карл тогда не слушал. Теперь бы отдал всё, чтобы услышать их снова. Нэш стоял у огня, держал в руках книгу — тонкую, потрёпанную, с выцветшей обложкой, на которой почти не осталось изображения. Только название, которое можно было разобрать с трудом: «Мальчик, который не вырос». Карл узнал книгу. У него была такая — дома, в Атланте, на полке в спальне, рядом с комиксами. «Питер Пэн». Сказка о мальчике, который отказался взрослеть. Мама читала ему её вслух, когда он болел и не мог уснуть. Голос у неё был тихим, убаюкивающим. Карл проваливался в сон под этот голос. — Сегодня, — сказал Нэш, оглядывая собравшихся, — я прочитаю вам одну историю. О мальчике, который не хотел взрослеть. О том, что иногда — это не подарок, а проклятие. Но мы всё равно не хотим расставаться с детством, потому что там, во взрослой жизни, слишком больно. Он открыл книгу, нашёл нужную страницу. Голос его был ровным, спокойным, без той дежурной улыбки, которая так раздражала Карла. Он читал о Питере Пэне, о Венди, о потерянных мальчиках, о стране, где никогда не взрослеют. Где можно оставаться ребёнком вечно. Где нет войны, нет смерти, нет ходячих. Дети притихли, даже самые маленькие перестали возиться. Слышно было только, как потрескивают угли, как кто-то кашляет, как где-то за забором шумит лес. Карл слушал. Сначала недоверчиво, потом — всё внимательнее. Он знал эту историю. Знал почти наизусть. Но сейчас, в свете костра, под голос Нэша, она звучала иначе. Глубже. Больнее. Мальчик, который отказался взрослеть — в мире, где взросление означает потерю всего, что ты любишь. Карл понимал его. Хотел бы тоже отказаться. Не идти в этот взрослый мир, где стреляют, убивают, где отец умирает на диване, а ты не можешь ничего сделать. «Второй поворот направо, — читал Нэш, — и прямо до самого утра». Карл почувствовал, как что-то сжимается в груди. Не боль — тоска. По дому, которого больше нет. По людям, которых не вернуть. По маме, которая читала ему эту книгу, когда он болел. По голосу, который он почти забыл. Сэм сидел рядом, прижавшись плечом к Карлу. Не плакал — просто слушал. Иногда поднимал голову, смотрел на звёзды, которые были видны между облаками. Карл не отодвигался. Когда Нэш закончил читать, никто не зааплодировал. Просто сидели молча, глядя на огонь. Дети обнимали друг друга, кто-то поглаживал собаку — ту самую, которую Карл слышал, но ни разу не видел. Кто-то улыбался сквозь слёзы. — Хорошая история, — сказал Сэм тихо. — Да, — ответил Карл. — Хорошая. Он задумался о Питере Пэне. О том, что он остался ребёнком — но его дети выросли без него. О том, что он никогда не узнает, каково это. Карл вдруг понял, что он — не Питер. Он взрослеет. Каждый день, каждый час, каждую минуту. У него нет выбора. И, может быть, это правильно. Потому что тот, кто отказывается взрослеть, рискует остаться один. Как Питер. Как мальчик, который так боялся взрослеть. Они посидели ещё немного. Дети начали расходиться — кто в комнаты, кто в столовую за горячим чаем. Карл собрался уже вставать, потянулся, отгоняя дремоту. И тогда он заметил фигуру. В отсветах огня, у самого забора, стоял человек. Обычный взрослый — может, из охраны, может, просто кто-то из работников. Широкие плечи, скрещённые на груди руки. Он стоял в тени, и огонь не доставал до его лица. Карл не видел лица. Только силуэт — тёмный, неподвижный. Силуэт. Широкие плечи. Скрещённые руки. Карл замер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле — часто, больно, как в тот день, когда он лежал на полу закусочной, и тяжёсть чужого тела прижимала его. Финн. Это был Финн. Тот самый. Тот, кто смотрел на него голодными глазами. Тот, кто улыбался, когда Карл просил остановиться. Тот, кто навалился на него, дыша в затылок табаком и потом. Тот, чьи пальцы расстёгивали его ремень. Тот, чьё горло он перерезал осколком стекла. Карл знал, что Финн мёртв. Он сам убил его. Своими руками. Видел, как жизнь уходит из его глаз. Как кровь заливает пол. Как тело обмякает, превращаясь в груду мяса и костей. Но сердце не знало. Сердце колотилось, как бешеное, отбивая где-то в ушах: «Финн, Финн, Финн». И воздух кончился. Его не стало. Карл открыл рот, пытаясь вдохнуть, но лёгкие сжались, не пуская кислород. Он чувствовал прикосновения — тяжёлые, липкие, чужие. Слышал дыхание — низкое, гортанное, у самого уха. Чувствовал запах табака и пота, который, казалось, въелся в кожу навсегда. Карл не мог пошевелиться. Сидел, как вкопанный, смотрел на тень. Не моргал. Не дышал. — Карл? — голос Сэма донёсся откуда-то издалека, как сквозь толщу воды. Карл не ответил. — Карл, ты чего? — Сэм потянул его за рукав. — Карл! — Отойди, — сказал Дастин, отстраняя Сэма. Он подошёл ближе, заглянул Карлу в лицо. Карл не видел его. Он видел только тень у забора. Широкие плечи. Скрещённые руки. Финн. Финн пришёл за ним. Финн мёртв. Но он пришёл. — Карл, — Дастин тронул его за плечо. Карл не отреагировал. Дастин позвал Нэша. Тот подошёл быстро — видно, почувствовал неладное. — Карл, — Нэш наклонился, заглядывая ему в глаза. — Ты меня слышишь? Ничего. Карл смотрел в одну точку. Его зрачки были расширены, дыхание — поверхностным, частым. Он не моргал. — Карл, — Нэш осторожно положил руку ему на плечо. Карл вздрогнул — всем телом, как от удара током. Отшатнулся, вскинул руки, замахиваясь. Глаза его были дикими — не злыми, испуганными. Как у зверя, которого загнали в угол. Как тогда в закусочной, когда он понял, что сейчас произойдёт то, после чего ничего уже не будет как прежде. — Не трогайте меня! — крикнул он, и голос его сорвался. — Не трогайте! Он отбивался — не глядя, не целясь, просто отталкивая то, что приближалось. Кулак едва не попал Нэшу в лицо — тот успел увернуться. Дети замерли, глядя на Карла с испугом. — Отойдите все, — сказал Нэш спокойно, поднимая руку. — Не подходите к нему. Сэм плакал. Дастин отвёл его в сторону, прижал к себе. Дрейк стоял, как вкопанный, с широко раскрытыми глазами. Карл дышал тяжело, рвано. Он смотрел на них — на Нэша, на Дастина, на Сэма — и не узнавал. Перед глазами всё плыло, тени мешались с огнём, и везде, куда ни посмотри, был Финн. Стоял у забора. Смотрел. Улыбался. — Это не здесь, — сказал Нэш, делая шаг назад. — Ты в «Новом доме». Посмотри на меня. Карл посмотрел. Не сразу — но посмотрел. Нэш стоял на свету, и его лицо было видно. Не тень. Не силуэт. Живой человек. Уставший, встревоженный. — Ты в «Новом доме», — повторил Нэш. — Ты в безопасности. Смотри на меня. Карл смотрел на него. Дышал. Всё ещё тяжело, всё ещё прерывисто. Но уже не так часто. — Никто тебя не тронет, — сказал Нэш. — Ты в безопасности. Карл не ответил. Он вытер лицо рукавом — мокрое, но он не помнил, когда успел вспотеть. Огляделся. Дети стояли полукругом, смотрели на него испуганно. Кто-то прижимал руки ко рту. Кто-то сжимал кулаки. Сэм плакал, уткнувшись Дастину в плечо. Дрейк смотрел с каким-то новым, незнакомым выражением — не ленивым, не насмешливым. Кайл спрятался за его спиной. Карлу стало стыдно. Стыдно так, что захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в этом дыму, который поднимался от костра. Не видеть их лица. Не чувствовать их взгляды. Не знать, что они думают о нём теперь — о том, кто успокаивал чужих детей ночью, а сам паникует от тени у забора. Он отвернулся, сжал кулаки. Встал. Пошёл прочь — не оглядываясь, не слушая, зовут его или нет. — Карл! — крикнул Сэм. — Карл, подожди! Карл не оглянулся. Он зашёл в комнату, сел на кровать. Снял ш ляпу, положил рядом. Сжал голову руками, вцепился пальцами в волосы. — Идиот, — думал он. — Идиот. Он мёртв. Ты сам убил его. Своими руками. А ты сидишь и трясёшься, как ребёнок, потому что кто-то похож на его тень. Он не знал, сколько просидел так — минуту, десять, час. В комнату никто не заходил. Может, боялись. Может, оставили его одного. — Карл? — послышался тихий голос из коридора. Карл поднял голову. Сэм стоял в дверях, прижимая солдатика к груди. Глаза его были красными, но он не плакал — уже нет. — Карл, ты как? — спросил он тихо. Карл хотел ответить, что нормально. Что всё хорошо. Что не надо беспокоиться. Но не смог. Потому что это было бы ложью. Сэм подошёл ближе. Сел на кровать рядом с Карлом — не касаясь, просто рядом. — Тот дядя, — сказал он. — Который у забора. Это просто Марк. Он из охраны. Он добрый. Он меня конфетами угощает. Карл молчал. Потом сказал: — Я знаю. — Но ты боялся, — не отступал Сэм. — Ты его боялся? Почему? Карл долго молчал. Сэм ждал. — Потому что он был похож на одного человека, — сказал наконец Карл. — Который... который хотел сделать мне плохо. — А ты его убил? — спросил Сэм. Карл посмотрел на него. Сэм смотрел в ответ — без страха, без осуждения. Просто ждал ответа. — Да, — сказал Карл. — Убил. Сэм кивнул, как будто это было самое обычное дело. — Он хотел сделать тебе плохо, — сказал он. — Ты защищался. Это правильно. Карл не знал, правильно ли это. Он не знал, можно ли называть правильным то, что он сделал в закусочной. Но Сэм говорил так уверенно, что Карл почти поверил. — Ты не бойся, — сказал Сэм. — Я рядом. Я буду тебя будить, если ты начнёшь кричать во сне. И за костром с тобой сидеть. Чтобы ты не боялся теней. Карл смотрел на него. На веснушки, на торчащие уши, на солдатика, который выглядывал из кармана. — Ладно, — сказал Карл. — Спасибо. Сэм улыбнулся — широко, по-детски. — Пойдём, — сказал он. — Чай пить. Эмма заварила ромашку. Говорит, от нервов. Карл встал, поправил шляпу. Посмотрел на себя в мутное зеркало на стене — бледный, взъерошенный, с красными глазами. Но живой. И не один. Они пошли пить чай. И Карл думал о том, что, может быть, этот «Новый дом» не такой уж и плох. Может, здесь есть место для таких, как он. Для тех, кто сломался, но ещё не развалился на куски. За чаем сидели в столовой — Эмма налила в кружки ароматный, тёмно-золотистый настой, от которого по всему телу разливалось тепло. Ромашка. Мёд — настоящий, густой, почти кристаллизовавшийся — Эмма положила его в чай, и он растаял, оставляя на дне золотистые разводы. Сэм пил маленькими глотками, дуя в кружку, и иногда поглядывал на Карла — проверял, не случилось ли чего снова. Карл сидел, сжимая кружку в ладонях, и смотрел на пар, поднимающийся над краем. К ним подсели Дастин и Дрейк. Дрейк молчал, только смотрел на Карла — не с насмешкой, с чем-то другим, что Карл не знал, как назвать. Дастин положил руку ему на плечо — Карл не отшатнулся. Нэш стоял у двери, опираясь плечом о косяк, и смотрел, как они пьют чай, как Эмма подкладывает им печенье, как Сэм капризничает, что печенье слишком сухое. Взгляд Нэша скользнул по Карлу — и он чуть кивнул, как будто хотел сказать: «Я понял. Ничего. Дыши». Карл кивнул в ответ, чуть заметно, и Нэш отвернулся. Карл пил чай и чувствовал, как тепло разливается по телу. Как дрожь постепенно уходит. Как сердце перестаёт колотиться. Сэм что-то говорил — про Марка, который работает на кухне, про то, что у него есть собака, большая, лохматая, которую он привёз из города. Карл не слушал. Но ему было хорошо. Или почти хорошо. — Ложись спать, — сказала Эмма, забирая у него пустую кружку. — Завтра будет новый день. Карл кивнул, встал. Дети потянулись за ним — Сэм, Дастин, Дрейк. Они шли по коридору, и Карл слышал их шаги, слышал, как Сэм что-то говорит про завтрашний завтрак, как Дрейк отвечает что-то ленивое, как Дастин смеётся. И чувствовал, что он — часть этого. Часть этого странного, чужого, но такого тёплого. Он зашёл в комнату, снял шляпу, повесил на спинку. Лёг на кровать, закрыл глаза. Сэм завозился на своей кровати, потом сказал: — Спокойной ночи, Карл. — Спокойной ночи, — ответил Карл. Он не спал — долго смотрел в потолок. Потом перевернулся на бок, подтянул колени к груди. — Финн мёртв, — подумал он. — Я убил его. Он никогда больше не вернётся. Но страх остался. И, наверное, останется навсегда. На следующий день после завтрака Карл сразу же пошёл в лазарет. Он чувствовал на себе сочувствующие взгляды, когда шёл по коридору — дети расступались, кто-то шептался за спиной, кто-то отводил глаза, когда он подходил ближе. Отвратительно. Ему не нужна была их жалость. Не нужны были их перешёптывания. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Чтобы забыли. Чтобы сделали вид, что ничего не случилось. Но они не забывали. И он не мог забыть. Карл прокручивал в голове события вчерашнего дня — снова и снова. Как он смотрел на тень у забора. Как колотилось сердце. Как не мог дышать. Как замахнулся на Нэша. Как отбивался, как дикий зверь, которого загнали в угол. Стыд накатывал волнами — то отступал, то накрывал с головой, заставляя сжимать кулаки и кусать губы. Ему было стыдно перед Сэмом, который смотрел на него с ужасом и не понимал, что происходит. Перед Дастином, который пытался помочь, но не знал как. Перед Нэшем, который не заслужил, чтобы на него замахивались. Перед собой. Возле двери лазарета он остановился. Выдохнул. Медленно, глубоко. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Открыл дверь и зашёл, как обычно. Дженна и Эмма переглянулись, но ничего не сказали. Эмма — та, которая всегда улыбалась, которая смотрела своими странными глазами, — даже не подняла головы. Дженна что-то писала в своём журнале, не отрываясь. Карл занялся привычной работой — перебирал бинты, складывал марлю, проверял сроки годности на пузырьках, которые Дженна выкладывала на стол. В лазарете было тихо, только шуршала бумага, только звякали инструменты, которые Эмма раскладывала на стерилизацию. Шон работал в другом конце комнаты — перевязывал марлю, катал её в рулоны, складывал в коробки. Молча. Карл был ему за это благодарен. Но Шон не выдержал. — Слышал, ты вчера на костре чуть Нэша не вырубил, — сказал он, не поднимая головы. Карл промолчал. Пальцы сжали бинт так, что он едва не порвался. — Говорят, тебе тень какая-то померещилась. Или человек. Ты что, псих, или просто перегрелся? — продолжал Шон. Карл промолчал. Взял другой бинт, начал складывать заново. Шон ждал ответа. Не дождался. — Ладно, — сказал Шон, возвращаясь к своей марле. — Дело твоё. Но если ты кому-нибудь из наших вмажешь — пеняй на себя. — Не вмажу, — сказал Карл. Коротко. Отрывисто. Шон хмыкнул, но больше ничего не сказал. Эмма бросала на Карла взгляды. Она делала это весь день — когда он перебирал бинты, когда мыл инструменты, когда протирал полки. Короткие, быстрые взгляды — как будто она что-то хотела сказать, но не решалась. Карл делал вид, что не замечает, только хмурился сильнее и работал быстрее, чтобы не оставалось времени на разговоры. Время близилось к обеду. Карл уже собрался сдавать работу и идти в столовую, когда Эмма подошла к нему и тихо сказала: — Карл, Нэш просил меня поговорить с тобой. Насчёт вчерашнего. Карл кивнул. Он не хотел ни о чём говорить. Не хотел вспоминать, как застыл перед тенью, как сердце колотилось где-то в горле, как он замахнулся на Нэша. Не хотел объяснять, почему тень у забора превратилась в Финна. Не хотел, чтобы они знали. Пусть считают, что он сумасшедший — это было проще, чем рассказывать правду. Пусть думают, что у него сдают нервы, что он не выдержал напряжения, что он просто сломался. Всё, что угодно, только не заставляйте говорить об этом. — Не сейчас, — ответил Карл. — У меня занятия с Дженной. — После занятий, — сказала Эмма мягко, но настойчиво. — Я подожду. Карл ничего не ответил. Он отвернулся, сжал в руке пузырёк с аспирином, который держал для того, чтобы показать Дженне. Внутри всё кипело — не злость, даже не страх. Отчаяние. От того, что от разговора не отвертеться. От того, что придётся говорить о том, о чём он не хотел говорить ни с кем. Дженна ждала его у стола. Сегодня она разложила другие лекарства — те, которые Карл ещё не знал. Антигистаминные, спазмолитики, сорбенты. На каждом пузырьке — этикетка с названием, дозировкой, сроком годности. — Сегодня будем учиться различать, — сказала Дженна. — И запоминать, от чего что помогает. Карл сел, положил руки на колени. Смотрел на пузырьки, но не видел их. В голове всё ещё было тошнотворное чувство от вчерашнего вечера. И Эмма, которая ждала за дверью. — Ты меня слушаешь? — спросила Дженна, чуть повысив голос. — Да, — ответил Карл, заставляя себя сосредоточиться. — Слушаю. Дженна начала объяснять. Она рассказывала о том, что антигистаминные помогают при аллергии, отёках, зуде. Что спазмолитики снимают спазмы — в животе, в мышцах, в голове. Что сорбенты выводят токсины при отравлениях. Карл слушал, кивал, иногда задавал вопросы — короткие, по делу. Старался запомнить. Но мысли возвращались к разговору с Эммой. К тому, что она скажет. К тому, что он ответит. Он не хотел врать, и правду говорить не хотел. Не мог. — Ты сегодня рассеянный, — заметила Дженна, откладывая пузырёк. — Что-то случилось? — Ничего, — ответил Карл. — Всё нормально. Дженна посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом — как смотрела на шкафчик с лекарствами, когда проверяла запасы. Потом кивнула. — Ладно, — сказала она. — Продолжим завтра. Дженна поднялась из-за стола, взяла какую-то стопку документов и вышла за дверь. Шон уже давно ушёл. Карл остался один — и сразу же почувствовал, как напряжение возвращается. Через минуту в лазарет зашла Эмма, бесшумно притворив за собой дверь. — Теперь мы можем поговорить, — сказала она. Слегка улыбалась — той самой мягкой, участливой улыбкой, от которой Карлу хотелось то ли остаться, то ли убежать. — Садись, Карл. Она указала на стул возле своего стола — тот, на котором обычно сидела Дженна, когда заполняла журналы. Карл смотрел на него секунду, другую. Потом отодвинул, сел. Сжал руки в замок, положил на колени. Он ждал. Просто хотел, чтобы это всё закончилось побыстрее. Чтобы она сказала то, что должна сказать, и оставила его в покое. — То, что с тобой вчера случилось, называется паническая атака, — сказала Эмма, садясь напротив. — Ты когда-нибудь слышал о таком? — Нет, не слышал, — ответил Карл. Голос звучал ровно, но внутри всё сжалось. Паническая атака. Звучало как диагноз. Как будто он болен. — Часто с тобой это происходит? — спросила Эмма, наклоняясь вперёд. — Иногда, — Карл пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. — Какая разница? Он чувствовал, как раздражение поднимается изнутри. Каждый её вопрос был как укол — маленький, но болезненный. Он не хотел отвечать. Не хотел, чтобы она копалась в его голове, вытаскивая то, что он так старательно прятал. — Разница в том, — мягко сказала Эмма, — что я могу помочь. Если ты позволишь. — Я не просил помощи, — отрезал Карл. — И мне не нужна помощь. — Ты уверен? — Да. Эмма помолчала. Смотрела на него — не пристально, не навязчиво, а так, как смотрят на раненого зверя, которого не трогают, чтобы не напугать. Карл ненавидел этот взгляд. Ненавидел, когда на него смотрели с жалостью. — Ладно, — сказала Эмма, откидываясь на спинку стула. — Не хочешь говорить — не говори. Но я хочу, чтобы ты знал: если захочешь — я здесь. — Это все уже говорили, — буркнул Карл. — И ничего не изменилось. — Потому что ты никому не позволяешь изменить, — ответила Эмма. Карл промолчал. Он не знал, что ответить. Потому что, может быть, она была права. Может быть, он и правда никого не подпускал. — Ты боишься? — спросила Эмма. — Не того, что случилось вчера. А того, что это случится снова. Карл сжал кулаки. Не ответил. — Это нормально — бояться, — сказала Эмма. — Нормально — не контролировать то, что происходит с твоим телом. Ты не виноват в том, что случилось. — А кто виноват? — спросил Карл, поднимая голову. В его глазах была злость — не на Эмму, на себя. — Тень? Костёр? Я? Я сам виноват, что не могу... Он не закончил. Голос сорвался. — Не можешь что? — тихо спросила Эмма. — Не могу забыть, — выдохнул Карл. — Не могу перестать... чувствовать. Бояться. Думать, что он вернётся. — Кто? Карл молчал. Долго. Так долго, что Эмма, наверное, уже решила, что он не ответит. — Неважно, — сказал Карл. — Он не вернётся. Я знаю. Но иногда мне кажется... Он замолчал, сжал голову руками. — Иногда тебе кажется, что он здесь, — закончила Эмма. Карл кивнул, не поднимая головы. — Это не ты виноват, — сказала Эмма. — Это твой мозг пытается справиться с тем, что случилось. Он не умеет иначе. Поэтому он показывает тебе то, чего ты боишься. Чтобы ты был готов. — К чему готов? — Карл поднял голову. — К тому, что он вернётся? Я же сказал — он не вернётся. — К тому, что страх не исчезнет, — ответила Эмма. — Он будет с тобой. Всегда. Но ты можешь научиться с ним жить. — Как? — спросил Карл. В его голосе не было насмешки. Только усталость. — Для начала — просто знать, что это такое. Что это не ты сходишь с ума. Что это твой организм так реагирует на стресс. Когда почувствуешь, что начинается — дыши. Медленно. Глубоко. Сосредоточься на чём-то, что видишь, слышишь, чувствуешь. На своих руках. На полу под ногами. На моём голосе. Карл слушал. Не перебивал. Не спорил. — Я не обещаю, что это поможет сразу, — продолжала Эмма. — И не обещаю, что панические атаки прекратятся. Но ты перестанешь их бояться. И это будет первый шаг. Карл молчал. Долго. Потом спросил: — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже через это проходила, — тихо сказала Эмма. — Когда потеряла брата. Когда осталась одна. Я тоже просыпалась ночью с криком. Тоже боялась теней. Думала, что схожу с ума. Карл посмотрел на неё. На её рыжие волосы, собранные в пучок. На её голубые глаза, в которых не было жалости — только понимание. — И что? — спросил он. — Помогло? — Да, — ответила Эмма. — Не сразу. Но помогло. — Я не верю, что когда-нибудь станет лучше, — сказал Карл. — Уже нет. Эмма помолчала. У неё снова было это выражение лица — как будто она хотела спросить о чём-то, но не решалась. Потом она наклонилась вперёд, положила локти на стол, переплела пальцы. — Карл, я задам тебе несколько вопросов, — сказала она. — Постарайся ответить на них честно. Я не буду тебя осуждать. Обещаю. Карл сжал кулаки. Внутри всё закипело — раздражение, злость, желание встать и уйти, хлопнуть дверью, чтобы её дурацкие вопросы остались висеть в воздухе без ответа. — Что случилось с тобой? — спросила Эмма. — До того, как ты попал в «Новый дом». Что-то, что заставляет тебя так реагировать. — Ничего, — сказал Карл. — Всё как у всех. — Не как у всех, — покачала головой Эмма. — Я вижу. — Много ты видишь, — буркнул Карл, отводя глаза. — Почему ты боишься прикосновений? — спросила она следующим вопросом, не давая ему опомниться. — Не боюсь. — Ты отшатнулся, когда я дотронулась до тебя в тот раз. И когда Дастин тронул тебя за плечо. — Просто не люблю, когда меня трогают, — отрезал Карл. — Какая проблема? — Никакой проблемы, — мягко сказала Эмма. — Просто хочу понять. — Зачем тебе понимать? — Карл повысил голос. — Ты кто, психолог? Будешь меня лечить? — Я хочу помочь, — терпеливо ответила Эмма. — А я не хочу, чтобы мне помогали, — Карл сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Эмма помолчала, давая ему время. — Кто тот человек, которого ты увидел в тени? — спросила она. — Никто. — Ты сказал «он». Ты знаешь, кто это. Ты его узнал. Карл замер. — Откуда ты... — начал он, но не закончил. — Нэш рассказал мне, что ты кричал во сне. Что звал кого-то. Кого-то, кого ты боишься. Карл почувствовал, как внутри всё обрывается. Они знают достаточно, чтобы строить догадки. — Что он тебе сделал? — спросила Эмма. — Ничего, — голос Карла был глухим, почти безжизненным. — Карл... — Я сказал — ничего! — Карл вскочил, стул отлетел назад и ударился о стену. — Что ты пристала ко мне? Я не хочу говорить об этом! Не хочу вспоминать! Оставьте меня все в покое! Он тяжело дышал. Сжимал кулаки. Глаза его блестели — не от слёз, от злости. Эмма смотрела на него спокойно. Не отодвинулась, не испугалась. — Я не хочу причинять тебе боль, — сказала она. — Я просто пытаюсь понять. — А я не хочу, чтобы меня понимали, — Карл отвернулся, сжав голову руками. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Разве это так сложно? — Почему ты никому не доверяешь? — спросила Эмма тихо. — Потому что все, кому я доверял, или умерли, или бросили меня, — выпалил Карл, не поворачиваясь. — Потому что люди — дерьмо. Потому что они... — он замолчал, не договорив. — Кто-то сделал тебе больно? — спросила Эмма. Карл молчал. — Тебя кто-то обидел? — спросила Эмма. — Ударил? Избил? Карл усмехнулся — криво, беззвучно. Если бы она знала. Если бы она видела, сколько раз его били. Сколько раз он падал на холодную землю, сжимаясь в комок, и ждал, когда перестанут. — Да, — сказал он. — Меня били. — Кто? — Неважно. — Много раз? — Достаточно. Эмма замолчала. Карл стоял к ней спиной, сжимая в кулаках край стола. Плечи его дрожали — не от холода. — Тебя... кто-то тронул? — спросила Эмма. — Не ударил. По-другому. Карл молчал. Стоял спиной к Эмме, сжимая в кулаках край стола. Плечи его дрожали — не от холода. — Я не хочу об этом говорить, — сказал он наконец. Голос его был тихим, почти беззвучным. — Не сейчас. Может быть, никогда. Я не знаю. Эмма опустила глаза. В комнате повисла тишина — такая густая, что Карл слышал собственное дыхание. Эмма молчала долго. Слишком долго. Карл чувствовал, что она что-то хочет спросить, но не решается. Её пальцы перебирали край блокнота, губы были сжаты в тонкую линию. — Карл, — начала она наконец, не поднимая головы. — Ты упомянул человека. Того, которого ты боишься. — Я уже сказал — неважно, — бросил Карл, отворачиваясь к стене. — Он... — Эмма запнулась, подбирая слова. — Он причинил тебе боль. Не так, как другие. По-другому. Карл не ответил. Он смотрел на белую стену, на которой чьи-то детские пальцы нарисовали цветок — жёлтый, с кривыми лепестками, похожий на солнце. — Иногда, — продолжала Эмма осторожно, — люди, которые сильнее, пользуются своей силой. Они заставляют других делать то, что те не хотят. Прикасаются к ним. Там, где не нужно. Карл слушал. Не двигался. Внутри начинало закипать — непонятное, горячее. — Тот человек, — сказала Эмма, всё ещё не глядя на него, — он пытался... прикоснуться к тебе? Карл медленно повернулся. Посмотрел на неё сверху вниз. Лицо его было напряжённым. — Что ты хочешь спросить? — спросил он тихо. Эмма подняла глаза. В них было что-то, чего Карл никогда не видел в чужих взглядах — не жалость, не страх, а какая-то тихая, тяжёлая боль. Как будто она сама проходила через это и знала, как трудно говорить. — Я хочу спросить, — сказала она, почти шёпотом, — пытался ли он сделать с тобой что-то... большее, чем просто ударить. Более... личное. Карл смотрел на неё. В голове крутились слова — «личное», «прикоснуться», «заставляли делать то, что не хотят». Сначала он не понял. Думал, она спрашивает про избиения, про боль, про то, как его пинали ногами, когда он лежал на земле, свернувшись в клубок. — Меня били, — сказал он. — Я уже говорил. — Не об этом, — покачала головой Эмма. — Я не о побоях. Она снова замолчала. Сжала руки в замок, потом разжала. — Он... трогал тебя? Или заставлял трогать себя? Карл замер. Слова медленно складывались в картинку. Трогал. Заставлял трогать. Личное. До него дошло. Вдруг, резко, как удар под дых. Лицо его исказилось. Не от боли — от гнева, который поднялся изнутри и требовал выхода. — Ты это серьёзно? — спросил он, и голос его задрожал — не от страха, от ярости. — Ты сейчас это серьёзно спрашиваешь? — Карл, я должна была... — начала Эмма. — Нет! — перебил он, делая шаг вперёд. — Нет, меня никто не трогал! Поняла? Никто не заставлял! Не было этого! — Я не хотела... — А чего ты хотела? — Карл повысил голос. — Чтобы я сказал: «Да, Эмма, меня трахали»? Чтобы ты пожалела меня ещё сильнее? Чтобы я стал для тебя ещё более жалким? — Я не считаю тебя... — Да пошла ты! — крикнул Карл, срываясь. — Никто меня не насиловал, если ты об этом! Поняла? Никто! Ясно? Он тяжело дышал, сжимая кулаки, готовый закричать снова, если она откроет рот. Эмма молчала. Смотрела на него спокойно, но в глазах её Карл заметил что-то, от чего ему захотелось провалиться сквозь землю. Не жалость. Не страх. Боль. Как будто она знала, через что он прошёл. Как будто она видела его насквозь. — Извини, — сказала она тихо. — Я не хотела тебя обидеть. Я должна была спросить. Это моя работа. — Работа? — усмехнулся Карл. — Работа — лечить, а не лезть в чужую голову и вытаскивать то, о чём тебя не просят. — Иногда люди не могут попросить, — сказала Эмма. — Они стесняются. Или боятся. Или думают, что это неважно. А это важно. — Ничего важного не было, — отрезал Карл. — Не было. Поняла? — Поняла, — кивнула Эмма. — Извини. Карл отвернулся. Сжал голову руками, пытаясь успокоиться. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Он ненавидел себя за эту дрожь. Ненавидел, что она видит его таким. Ненавидел, что она вообще начала этот разговор. — Я не хочу об этом говорить, — сказал он, не поворачиваясь. — Никогда. Ни с тобой, ни с кем другим. Забудь. — Хорошо, — сказала Эмма. — Я не буду спрашивать. Но если когда-нибудь захочешь... — Не захочу, — перебил Карл. — Никогда. Он чувствовал, что она смотрит на него. Чувствовал её взгляд — мягкий, понимающий, от которого хотелось спрятаться. Но он не двигался. Стоял спиной, сжимая кулаки, и ждал, когда она уйдёт. — Карл, — сказала Эмма. — Я верю тебе. Но даже если бы было по-другому — это не сделало бы тебя слабее. Ты должен знать. Карл молчал. Он не знал, что ответить. Не знал, верит ли он ей. Не знал, поверил бы он сам себе, если бы ответ был другим. — Мне пора, — сказал Карл, не оборачиваясь. — Хорошо, — сказала Эмма. — Иди. Карл вышел из лазарета, не оглядываясь. Шёл по коридору быстрым шагом, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри всё кипит. Стыд. Злость. Отчаяние. Он ненавидел себя за то, что сорвался. Ненавидел Эмму за то, что она спросила. Но где-то глубоко, под слоем гнева, пряталось странное, незнакомое чувство — как будто камень, который он носил в груди, чуть сдвинулся с места. И дышать стало чуть легче. Карл не должен был срываться на неё. Он знал это. Где-то глубоко, под слоем кипящей злости, он понимал: Эмма просто делала свою работу. Она не хотела сделать больно. Не хотела лезть в душу ради собственного удовольствия. Но они решили, что могут залезать к нему в голову, в его душу, вытаскивать наружу то, что он так старательно закапывал, — а он будет просто сидеть и слушать? Нихуя подобного. Карл шёл по коридору. Злость не утихала — она разрасталась, заполняла грудь, горло, голову, требовала выхода. И он знал, кто был виноват в этом. Нэш. Это он попросил Эмму поговорить с ним. Это он рассказал ей про крики во сне. Это он запустил весь этот механизм, который теперь выворачивал его наизнанку. Ноги сами привели его в кабинет. Карл не стучался. Он просто резко открыл дверь, толкнул её плечом — она ударилась о стену с глухим, тяжёлым стуком. Внутри сидели двое — Нэш и какой-то мужчина в камуфляжной куртке. Разговор затих на полуслове. — Я потом зайду, — сказал мужчина, поднимаясь. Нэш кивнул, не отводя взгляда от Карла. Мужчина вышел, притворив за собой дверь. Карл остался стоять на пороге, не делая ни шага вперёд. Он смотрел на Нэша — не отрывно, тяжело, как смотрят на человека, который предал. Нэш сидел за столом, положив руки на столешницу, пальцы переплетены. Взгляд спокойный, но в нём чувствовалась какая-то новая, незнакомая жёсткость. Карл никогда не видел его таким. — Какого хрена ты наговорил про меня Эмме? — спросил Карл, и голос его дрожал — не от страха, от ярости, которую он с трудом сдерживал. — Привет, Карл, — сказал Нэш. Голос его был ровным, спокойным, как всегда. — Присядь, пожалуйста. И успокойся. Давай поговорим спокойно. — Не надо меня успокаивать! — Карл повысил голос. — Все только и говорят мне — успокойся! Ты, Эмма, Дженна! А вам не приходило в голову отъебаться от меня, например? Не лезть ко мне с расспросами, не лезть в мою голову, не копаться в том, что я хочу забыть?! Нэш молчал. Смотрел на Карла, не отводя глаз. — Я ничего ей не наговаривал, — сказал он. — Я рассказал ей, что ты кричишь во сне. Что ты звал кого-то по имени. Всё. Остальное она спросила сама. — И ты разрешил ей это? — Она — медсестра. Она умеет разговаривать с детьми, которые пережили травму. Я доверяю ей. — А я не просил, чтобы со мной разговаривали! Я не ребёнок, который нассал в штаны и плачет! Я справлюсь сам! Нэш медленно поднялся из-за стола. Не торопясь. Карл заметил, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. Впервые за всё время Карл увидел в Нэше не уставшего лидера, не заботливого взрослого — а человека, который тоже был на пределе. — Ты думаешь, мне нравится возиться с трудными подростками? — спросил Нэш, и голос его стал твёрже, почти жёстким. — Ты думаешь, мне нравится вытаскивать из вас то, что вы прячете? Копаться в вашем дерьме? Смотреть, как вы дерётесь, плачете, сходите с ума от кошмаров? — А я тебя не просил! — А кто тебя спрашивал?! — Нэш повысил голос, и Карл увидел, как тот теряет контроль. — Ты появился здесь, Карл. Не в лесу, не у чёрта на куличках. Здесь! В моём лагере! И я несу за тебя ответственность, нравится тебе это или нет! — Я не просил, чтобы меня привозили сюда! — Я знаю! — почти крикнул Нэш. — Ты не просил! Ты никогда ничего не просишь! Ты только отбиваешься, огрызаешься, сбегаешь от тех, кто пытается тебе помочь! А знаешь, что будет, если тебя оставить в покое? Ты сдохнешь, Карл! В лесу, в городе, в какой-нибудь канаве — неважно. Ты сдохнешь, потому что человек не может выживать один вечно! — Мог же! — Ага, — усмехнулся Нэш. — Уже видел, как ты «мог». Весь в шрамах, с паническими атаками, с бессонницей, с голодными глазами. Ты выживал, но ты не жил. А я хочу, чтобы дети здесь — не просто выживали. Я хочу, чтобы они жили. Карл молчал. Сжимал кулаки, дышал тяжело, но спорить уже не было сил. — Зачем тебе это? — спросил он тихо. — Зачем тебе всё это? Сообщество, дети, лазарет, костры с книжками... Зачем? Заделался местным Сантой? Нэш посмотрел на него долго. Потом отошёл к окну, встал спиной. — Ты не единственный, кто кого-то потерял, — сказал он глухо. — До этого у меня было другое сообщество. Взрослые. Мы строили планы, делили припасы, защищались от мёртвых и от людей. Я был лидером. Я думал, что всё контролирую. Карл смотрел на его спину, на напряжённые плечи, на голову, опущенную чуть вниз. — А потом меня предали, — сказал Нэш. — Люди, которым я доверял. Которых я спасал, кормил, защищал. Они увели часть группы, забрали припасы, оружие. Оставили нас умирать. — И что? — спросил Карл. — И они умерли, — коротко ответил Нэш. — Не сразу. Но умерли. А те, кто остался — тоже. От болезней, от мертвецов, от отчаяния. Он повернулся. Лицо его было спокойным, но глаза блестели. — Я не собирался устраивать детский сад, — сказал он. — Это вышло случайно. Нашёл одного ребёнка в городе. Потом другого. Потом кто-то привёл третьего. И оказалось, что брать к себе детей — проще, чем искать новых взрослых. Дети не предают. Не убивают за банку тушёнки. Не смотрят на тебя с ненавистью, когда ты отдаёшь приказ. — Дети дерутся, плачут, боятся, — добавил он. — Но они не убивают ради забавы. Им можно верить. Карл смотрел на него. На человека, который потерял всё. Которого предали те, кому он доверял. Который построил новый дом не потому, что хотел, а потому, что не было другого выхода. — Ты поэтому возишься с нами? — спросил Карл. — Потому что дети безопаснее? Нэш покачал головой. — Нет. Потому что дети — это будущее. И если я не помогу вам сейчас, то завтра никого не останется. Ни детей, ни взрослых. Только мёртвые и пустота. Он подошёл к Карлу, остановился напротив. — Я не хочу лезть к тебе в душу, — сказал он. — Но если я не буду этого делать — ты сломаешься. Или сбежишь. Или сделаешь что-то, о чём пожалеешь. Я видел таких, как ты. Они не просят помощи, но без неё — погибают. — Я не погибну, — сказал Карл. — Уже погибаешь, — ответил Нэш. — Медленно. По частям. Но погибаешь. Карл хотел возразить. Хотел сказать, что Нэш ничего не знает о нём. О том, сколько он выдержал. О том, что он не сломался в лесу, не сломался в закусочной, не сломался, когда отец умер. Но слова застряли в горле. — Я не хочу, чтобы меня жалели, — сказал он наконец. — Я не жалею тебя, — ответил Нэш. — Я хочу, чтобы ты перестал бояться. И чтобы ты позволил себе быть ребёнком. Хотя бы иногда. Карл стоял, опустив голову. Плечи его дрожали — не от холода. — Я не умею, — сказал он. — Быть ребёнком. Я забыл, как это. — Научишься, — сказал Нэш. — Не сразу. Но научишься. Если захочешь. Карл поднял голову. Посмотрел Нэшу в глаза. — А если не захочу? — Тогда останешься здесь. Навсегда. Будешь работать в лазарете, ухаживать за детьми, злиться на всех. Кричать на меня. Но ты не будешь один. — Это угроза? — спросил Карл. — Это выбор, — ответил Нэш. Карл смотрел на него долго. Потом кивнул. — Я пойду, — сказал он. — Иди, — кивнул Нэш. — Ужин через час. Не опаздывай. Карл уже открыл дверь, когда Нэш сказал: — После лазарета приходи завтра на стрельбище. Шайен говорит, у тебя талант. Только больше не ори и не врывайся ко мне в кабинет. Карл ничего не ответил. Вышел в коридор, притворил дверь. Постоял секунду, прислонившись спиной к стене, закрыл глаза. — Талант, — подумал он. — У меня талант стрелять. В кого? В людей? В ходячих? Он оттолкнулся от стены и пошёл ужинать. Не потому, что хотел есть. Потому что не знал, что ещё делать. За ужином он почти не разговаривал. Сидел молча, ковырял вилкой в тарелке. Сэм что-то щебетал рядом, Дастин отвечал односложно. Карл почти не слушал. Перед глазами всё ещё стоял Нэш — уставший, злой, с блестящими глазами. Человек, который когда-то верил во взрослых. Которого предали. Который теперь верит детям. Карл отодвинул тарелку, встал. Пошёл в комнату, лёг на кровать. — Может, он прав, — подумал Карл. — Может, я правда погибаю. По частям. Медленно. Но кто в этом виноват? Я? Нэш? Финн? Отец? Он закрыл глаза. Не спал — просто лежал, слушая, как за окном стрекочут сверчки. И думал о завтрашнем дне. О стрельбище. О Шайен. О таланте, которого у него, наверное, не было. И о том, что, может, стоит дать этому «Новому дому» шанс. Не потому, что он верит. А потому, что бежать больше некуда. Завтра он пойдёт на стрельбище. И, может быть, ему не будет страшно. Или — будет. Но он пойдёт. Сегодня Дженна снова учила его лекарствам. Карл сидел за столом, перебирая пузырьки и блистеры, но голова была занята другим. Вчерашний разговор с Эммой не выходил из головы — не её вопросы, а его собственный крик, грубость, с которой он сорвался. Ему было стыдно. Не за то, что он сказал «нет, меня не насиловали», а за то, как он это сказал. За то, что накричал на человека, который просто пытался помочь. — ...и это антигистаминное, — говорила Дженна, показывая маленькую коробочку. — При аллергии, отёках, зуде. Дозировка — по весу... — Дженна, — перебил Карл, не поднимая головы. — Я хочу узнать про первую помощь. Как зашить рану. Что делать при переломе, вывихе, кровотечении. Дженна подняла бровь, отложила коробочку. — Это сложнее, чем просто таблетки, — сказала она. — Требует практики. И не всегда есть нужные инструменты. — Я знаю, — ответил Карл. — Но если что-то случится, а врача рядом не будет... я хочу быть готовым. Дженна посмотрела на него поверх очков. Не удивилась — скорее, заинтересовалась. — А это уже не для лазарета, — сказала она. — Это для поля боя. — Мне не важен лазарет, — ответил Карл. — Мне важно знать. Вдруг я снова окажусь там, где не будет врачей. Он не договорил, но Дженна поняла. Кивнула, отложила журнал. — Хорошо, — сказала она. — Начнём с того, что нужно запомнить в первую очередь. Кровотечение. Венозное — кровь тёмная, течёт ровно. Артериальное — алая, бьёт фонтаном. Артерию нужно зажимать сразу, пальцем, пока ищешь жгут. Жгут — не больше чем на час летом, на полчаса зимой. Иначе конечность отмирает. Карл слушал, кивал. Запоминал. — Перелом. Не пытайся вправить кость, если не знаешь как. Травмируешь ещё сильнее. Нужно зафиксировать конечность в том положении, в котором она находится. Шины из подручных материалов — доски, палки, даже сложенная газета. Главное — не двигать. — А если открытый перелом? — спросил Карл. — Остановить кровь, обработать края раны, наложить повязку. И не трогать торчащие кости. Ни в коем случае. Карл кивнул. — Вывих — сложнее. Без опыта не вправляй. Только зафиксируй и дай обезболивающее. Холод на сустав. И к врачу. — А если нет врача? — Тогда человек остаётся с вывихом. Но живым. Карл слушал, и перед глазами вставали картины. Отец, который держится за плечо после того, как упал. Карл не знал тогда, что делать. Ничего не знал. А теперь будет знать. Хотя бы чуть-чуть. Они проговорили почти час. Дженна показывала на манекене — старом, потрёпанном, с оторванной рукой, — как накладывать шину, как затягивать жгут, как обрабатывать рану, чтобы не занести инфекцию. Карл повторял. Тренировался. Пальцы слушались плохо, но он старался. — Неплохо, — сказала Дженна, когда Карл закончил накладывать повязку на «раненую» руку манекена. — Ты быстро учишься. — У меня хороший учитель, — ответил Карл, и Дженна, кажется, поняла, о ком он говорит. Карл кивнул. Занятие закончилось раньше обычного — Дженна сказала, что у неё дела, и отпустила его. Карл встал, поправил шляпу. Посмотрел на Эмму, которая сидела за другим столом, перебирая бинты. — Эмма, — позвал он. Она подняла голову. В её глазах не было обиды — только спокойное ожидание. Карл подошёл, остановился напротив. — Извини, — сказал он. — За вчера. Я не должен был на тебя кричать. Ты не заслужила. Эмма молчала секунду, потом улыбнулась — той самой мягкой, участливой улыбкой. — Всё в порядке, — сказала она. — Я понимаю. Ты не хотел. — Всё равно, — Карл пожал плечами. — Не надо было. Он отвернулся, собираясь уходить. — Карл, — позвала Эмма. Он обернулся. — Спасибо, — сказала она. — Что извинился. Это смело. Карл ничего не ответил. Вышел из лазарета, чувствуя на себе взгляд Шона — он смотрел на него с непониманием, не зная, что случилось, но догадываясь, что Карл и Эмма говорили о чём-то важном. Карл не обернулся. После обеда они собрались раньше обычного. Карл подошёл к воротам, где уже ждали Нэш, Шайен и ещё двое взрослых — мужчина и женщина, которых Карл раньше не замечал. Несколько ребят постарше — Дрейк, Маркус и ещё двое, чьи имена Карл не запомнил. Все с винтовками за плечами, все серьёзные, сосредоточенные. — Сегодня идём на стрельбище, — сказал Нэш, когда Карл подошёл. — Шайен будет учить вас стрелять из боевого оружия. Патронов мало, так что каждый выстрел на счету. Шайен стояла чуть в стороне, проверяя снаряжение. Она была одета в камуфляжные штаны, армейскую куртку и тяжёлые ботинки. На плече — винтовка, на поясе — пистолет. Волосы короткие, чуть взъерошенные. Она посмотрела на Карла, коротко кивнула. — Готов? — спросила она. — Готов, — ответил Карл. Они вышли за ворота. Лес встретил их тишиной — редкие птицы, шорох листвы, ветер в ветвях. Карл шёл позади, замыкающим, и смотрел на затылки идущих впереди. Нэш шагал первым, рядом с ним — женщина-охранница. Шайен вела группу, иногда оборачиваясь, чтобы проверить, не отстал ли кто. Карл чувствовал себя почти как дома. В лесу. Под деревьями. В тишине, нарушаемой только шагами и треском веток. Только здесь не было ходячих. Не было страха, что из-за куста выскочит стая или нападёт кто-то чужой. Здесь были свои. И это было странно, непривычно, почти неправильно. Они вышли на поляну. Мишени стояли на месте — те же, что и в прошлый раз, только некоторые из них были пробиты новыми дырами. Шайен раздала ребятам оружие — не пневматику, настоящие винтовки, с оптическими прицелами, с затворами, которые щёлкали сухо и надёжно. Патронов дали мало — по пять на человека. — Сегодня стреляем по движущимся мишеням, — сказала Шайен. — Я буду двигать их с помощью верёвок. Ваша задача — попасть. Карл слушал, кивал. Его винтовка была старой — потёртый приклад, ржавчина на стволе, но прицел был чистым, и вес казался правильным. Он проверил магазин, затвор, предохранитель. Всё работало. — Первый, — сказала Шайен. — Маркус. Маркус вышел вперёд, встал на линию огня. Шайен дёрнула верёвку — мишень поехал влево. Маркус выстрелил — промах. Ещё раз — попал. Ещё — промах. Он выругался, но Шайен только кивнула. — Следующий. Дрейк стрелял лучше — три попадания из четырёх, один раз в самое яблочко. Он вернулся в строй, лениво улыбнувшись, покосился на Карла. — Смотри, новенький, не осрамись. Карл не ответил. Он ждал своей очереди, сжимая винтовку, и чувствовал, как внутри поднимается странное, давно забытое волнение. Не страх — предвкушение. — Карл, — позвала Шайен. Он вышел вперёд, встал на линию огня. Винтовка привычно легла в руки — приклад упёрся в плечо, левая рука поддержала цевьё, правая легла на рукоятку. Карл проверил хват — не слишком сильно, чтобы не дрожали мышцы, но и не слабо, чтобы оружие не гуляло. Сделал глубокий вдох, медленно выдохнул. — Готов? — спросила Шайен. — Да, — ответил Карл. — Пошла. Шайен дёрнула верёвку — мишень поехала справа налево, быстро, почти рывками. Карл задержал дыхание, поймал её в прицел. Палец на спуск — плавно, без рывка, как учил отец. Давление нарастало постепенно, и Карл чувствовал, где находится точка срыва. Выстрел грохнул, отдача толкнула в плечо — привычно, почти ласково. Мишень дёрнулась, пуля пробила край, вырвав кусочек картона. Карл выругался про себя. Слишком быстро. Не выждал. — Ещё, — сказала Шайен. Второй выстрел — Карл взял паузу, поймал ритм движения мишени. Выстрел — задел правую сторону, но не в центр. Он сжал зубы, поправил приклад, упёр левый локоть в бок для устойчивости. Третий выстрел — попал. Мишень дёрнулась сильнее, в центре появилась свежая дыра. Четвёртый — снова попал, почти в яблочко. Пятый — выстрел слился с дыханием, пуля ушла точно в цель, пробив чёрный круг по самому центру. — Есть, — выдохнул Карл, опуская винтовку. — Неплохо, — сказала Шайен, кивая. — Для первого раза с боевым оружием. Но работать ещё много. Ты спешил. На третьем выстреле поторопился, потерял траекторию. На четвёртом — поправил. На пятом — сделал правильно. Карл кивнул. Отошёл в сторону, уступая место следующему. Дрейк хлопнул его по плечу. — Не ссы, — сказал он. — Ты лучше Маркуса. — Это не сложно, — ответил Карл. Маркус, услышавший это, хотел что-то возразить, но Шайен цыкнула, и он замолчал, только обиженно надул губы и отвернулся. Следующие участники стреляли хуже — кто-то попадал один раз из пяти, кто-то не попадал вообще. Один из парней, которого Карл не знал, промазал все пять выстрелов и вернулся в строй красный от стыда, опустив голову. Шайен не ругалась. Только говорила: «Смотри, как дышишь», «Не дёргай спуск», «Следи за траекторией». Карл слушал, запоминал, хотя большинство вещей он знал от отца. Но иногда Шайен говорила то, чего Рик не объяснял — как стрелять в сумерках, как учитывать ветер, как корректировать прицел при стрельбе на дальние дистанции. — Теория — это хорошо, — сказала Шайен, когда все отстрелялись. — Но практика решает всё. В бою у вас не будет времени вспоминать правила. Всё должно быть на уровне рефлексов. — А если мы не хотим в бой? — спросил Маркус. Шайен посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. — Хотите вы или нет — неважно, — сказала она. — Бой сам вас найдёт. А вы должны быть готовы. — К чему? — спросил кто-то. — К тому, что мир — дерьмо, — сказала Шайен. — И если вы не научитесь защищаться, мир сожрёт вас. Не те за забором. Мир. Она кивнула Нэшу, и тот скомандовал собираться. Дети начали сдавать оружие — Шайен проверяла каждый ствол, каждый затвор, каждый магазин. Карл сдал свою винтовку последним. Шайен осмотрела её, кивнула. — Ты хорошо держишь оружие, — сказала она. — Учился у кого-то? — У отца, — ответил Карл. — Он был военным? — Полицейским. — Хороший учитель. Карл не ответил. Взял свою шляпу, которую снял перед стрельбой, надел, поправил. Пошёл к выходу с поляны, чувствуя на себе взгляд Шайен. Нэш подошёл к нему, когда Карл уже почти скрылся в лесу. — Ты молодец, — сказал он. — Шайен довольна. — Мне всё равно, — ответил Карл. — Я знаю, — кивнул Нэш. — Но ты молодец. Они пошли обратно. Карл снова шёл последним, сжимая в руке шляпу. Думал о выстрелах, о том, как пуля уходит в цель, о том, что он всё ещё умеет стрелять. Не забыл. Не разучился. Лес был тихим. Солнце уже клонилось к закату, и между деревьями тянулись длинные тени. Карл смотрел на них, но не боялся. Теперь он знал, что это всего лишь тени. Что за ними — люди. И это было странное, почти забытое чувство — безопасности. У ворот их встретила Эмма — с термосом горячего чая и бумажными стаканчиками. Дети выстроились в очередь, кто-то толкался, кто-то просил добавки. Карл взял стаканчик последним, отпил глоток. Чай был сладким, с мятой, и он обжёг язык. Но Карл не обратил внимания. Смотрел, как Нэш разговаривает с охранницей, как Шайен проверяет оружие перед тем, как убрать его в оружейную. Как Дрейк и Маркус спорят о том, кто сегодня попал больше. — Ты сегодня хорошо стрелял, — сказала Эмма, подходя к нему. — Спасибо, — ответил Карл, не глядя на неё. — Шайен сказала, ты целился как будто ничего другого не существовало. Сосредоточенно. Карл промолчал. Он не хотел говорить о стрельбе. Не хотел говорить о том, что чувствовал, когда держал винтовку. О том, что это было единственное время, когда он забывал обо всём. О Финне. Об отце. О лесе. О себе. О том, что каждый выстрел возвращал его в прошлое — к папе, который стоял за спиной и поправлял приклад, говорил: «Дыши, сынок. Не спеши. Целься от сердца». — Эмма, — сказал он. — Да? — Я хочу попросить тебя... не спрашивай меня больше ни о чём. Ладно? Не о том, что случилось. Не о том, что я чувствую. Просто... дай мне побыть. Эмма помолчала. Долго. Карл чувствовал её взгляд — мягкий, понимающий, но не навязчивый. — Хорошо, — сказала она наконец. — Обещаю. Карл кивнул, допил чай, бросил стаканчик в мусорный мешок, который держала Эмма. Пошёл в комнату, не оборачиваясь. Вечером, лёжа на кровати, он слушал, как Сэм возится с солдатиком, как Дастин тихо читает книгу при свете фонарика, как Кайл сопит во сне. И думал о завтрашнем дне. О лазарете — Дженна обещала показать, как накладывать швы на куске свиной кожи. О «Новом доме». Карл закрыл глаза. Не спал — просто лежал, слушая чужое дыхание. И чувствовал, что внутри него что-то меняется. — Может, это не так уж и плохо. Быть не одному. Он уснул под эти мысли. Ему снилась тюрьма. Не та, которая была домом. Та, которая горела. Губернатор на своём танке — чёрном, бронированном, несущем смерть. Звуки выстрелов проносились над головой, свистели пули, кто-то кричал. Карл стрелял вместе со всеми — отдавал команды? выполнял чужие? он не помнил. Рядом Мэгги подавала патроны, её лицо было сосредоточенным, испуганным, но она не отступала. — Держи! — крикнула она, сунув ему в руки обойму. Карл перезарядил, выстрелил снова. Мир сузился до прицельной планки, до мушки, которая прыгала перед глазами. Он не видел, куда стреляет — в ходячих? в людей? в тени? Но продолжал. Взрыв потряс землю, дым застилал глаза, и Карл перестал различать, где свои, где чужие. Он не видел отца. Не видел Мишонн. Не видел Дэрила. Все разбежались кто куда — может, в укрытия, может, к автобусу. А потом — тишина. И дым, который не рассеивался, а становился всё гуще, липче, заполнял лёгкие, и Карл не мог дышать, не мог кричать, не мог... Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Простыня промокла и прилипла к спине. Карл сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в темноту. Вкус гари всё ещё чувствовался на губах — или ему только казалось. Он вытер лицо рукавом, потом другой рукой, потом просто сидел, пытаясь отдышаться. Больше он не спал. Лежал с открытыми глазами, смотрел, как медленно светлеет небо за окном. Слушал, как сопит Сэм, как ворочается Дастин, как кто-то храпит на верхней койке — кажется, Дрейк. В комнате пахло сном, потом и чем-то сладким — может, яблоками, которые кто-то принёс и забыл на тумбочке. Карл не шевелился. Утром он встал, заправил кровать, надел шляпу. Не глядя в зеркало — знал, что лицо бледное, под глазами круги. В столовой не ел, только выпил стакан воды — горло пересохло так, что язык не ворочался. Сэм что-то говорил, Карл кивал, не слыша. Дастин смотрел на него вопросительно, но не спрашивал. Занятия с Дженной начались, как обычно. Карл сел на стул, положил руки на стол. На столе лежали инструменты — иглодержатель, пинцет, ножницы, шовный материал. И кусок свиной кожи с прорезанными ранами — Дженна подготовила заранее. — Сегодня учимся накладывать швы, — сказала Дженна. — Это сложнее, чем кажется. Нужно правильно захватывать иглу, соблюдать расстояние между стежками, не слишком сильно затягивать. Карл кивнул. Взял иглодержатель, зажал иглу. Пальцы дрожали — от недосыпа, от напряжения, от того, что внутри всё ещё тряслось после кошмара. Он попытался вколоть иглу в кожу — она скользнула, не попала в край раны. — Не так, — сказала Дженна. — Держи под углом. И не торопись. Карл попробовал снова. Игла вошла, вышла с другой стороны. Он затянул узел — слишком туго, кожа сморщилась. — Ослабь, — сказала Дженна. — Шов не должен стягивать края. Он должен их соединять. Карл кивал, но голова была тяжёлой. Глаза слипались, и он с трудом держал их открытыми. Он мотнул головой, сбрасывая наваждение. Щипнул себя за руку — больно, но это помогло на секунду. Потом снова наваливалась усталость. — Ты сегодня не в форме, — заметила Дженна. — Плохо спал? — Нормально, — ответил Карл, делая новый стежок. Криво, с неровными краями. — Кошмары? Карл промолчал. Дженна не стала настаивать. Она встала из-за стола, подошла к нему, встала за спиной. Положила свои руки поверх его, поправила захват иглодержателя, показала, как держать пинцет. — Попробуй ещё раз. Карл выдохнул, сосредоточился. Игла вошла ровнее, узел затянулся правильно. Не слишком туго, не слишком слабо. Следующий стежок — тоже. Третий — хуже, пальцы задрожали снова. — Отдохни, — сказала Дженна. — Пять минут. Выйди на воздух. — Не надо, — ответил Карл. — Я могу. — Ты можешь, — согласилась Дженна. — Но качество страдает. Швы — это не поле боя. Здесь важна точность. Ошибёшься — человек останется с уродливым шрамом. Или с инфекцией, если края раны не соединятся правильно. Карл сжал кулаки, потом разжал. Встал, вышел из лазарета. Прислонился спиной к стене коридора, закрыл глаза. Вдохнул холодный воздух, медленно выдохнул. Считал до десяти. Как учила Эмма. Вернулся через минуту. Сел за стол, взял иглодержатель. Сделал стежок — ровный, аккуратный. Ещё один. Ещё. Дженна кивнула. — Лучше, — сказала она. — Продолжай. Карл работал молча. Игла входила в кожу, выходила с другой стороны, нить тянулась за ней. Карл завязывал узлы — хирургические, Дженна показывала вчера, он запомнил. Пальцы слушались, усталость отступила — не исчезла, но отошла на второй план, уступив место сосредоточенности. — Почему ты так стараешься? — спросила Дженна, когда Карл закончил последний шов. — Не для лазарета. Не для «Нового дома». Зачем тебе это? Карл положил инструменты, откинулся на спинку стула. — Чтобы не быть беспомощным, — сказал он. — Если кто-то ранен, а врача рядом нет... я хочу помочь. — Или себе, — подумал он. Дженна посмотрела на него долго, прищурившись. — Ты боишься, что окажешься один, — сказала она. — Без помощи. И хочешь быть готовым. Карл не ответил. Он смотрел на свои руки — пальцы в пятнышках крови. Уже не дрожали. Кожа была старой, но кровь на ней была настоящей, Дженна брала её у их мясника. — Это нормально — бояться, — сказала Дженна. — Без страха ты не выживешь. Но не дай страху управлять тобой. Карл кивнул. — Завтра повторим, — сказала Дженна, собирая инструменты. — А потом — попробуем на более сложных ранах. Она ушла, оставив Карла одного. Карл сидел, смотрел на свой шов — неровный, но прочный. И думал о том, что, может быть, однажды ему придётся накладывать швы на живого человека. На друга. На себя. Он надеялся, что этого не случится. Но знал — надежда не оправдывается. Карл встал, поправил шляпу. Вышел из лазарета, чувствуя, что устал ещё больше, чем до занятий. Но внутри была странная, почти спокойная уверенность — он делает что-то правильное. Что-то, что может пригодиться. Что-то, что приближает его к... к чему? Он не знал. Но это было лучше, чем стоять на месте. Он пошёл в столовую пить чай. Эмма наливала, спросила, как дела. Карл ответил: «Нормально». И это было почти правдой. А кошмар никуда не денется — приснится снова. Но не сегодня. Сегодня он слишком устал, чтобы видеть сны. После обеда Карл увидел Шайен. Она шла в сторону администрации — быстрым, уверенным шагом, с винтовкой за плечом, с тем особенным выражением лица, которое бывает у людей, которые всегда заняты и не любят, когда их отвлекают. Карл замер на секунду, раздумывая. Потом решился. Ему не хватало просто общих тренировок со всеми. Для остальных стрельба была просто дополнительным атрибутом — чем-то вроде урока физкультуры в старой жизни, где можно побаловаться, повалять дурака, посоревноваться. Для него же это был вопрос выживания. От точности попадания зависела экономия патронов, а от патронов могла зависеть жизнь. Его жизнь. Чужая жизнь. В лесу, в городе, в закусочной. Везде, где он оказывался, когда защиты не было, а были только его руки, его глаза, его дыхание и оружие. Он догнал Шайен, когда она уже взялась за ручку двери. — Шайен, привет, — сказал он, чуть запыхавшись — не от бега, от волнения. Шайен обернулась. Посмотрела на него спокойно, без удивления, без раздражения. Просто — ждала. — Привет, Карл, — ответила она. — На сегодня занятий нет. Все отстрелялись. Патронов больше нет до следующей недели. — Я знаю, — сказал Карл, делая шаг вперёд. — Я хотел спросить... ты можешь позаниматься со мной отдельно? Без патронов. Только техника. Как держать оружие, как дышать, как целиться. Я хочу стать лучше. Он не знал, почему сказал это. Слова вылетели сами — как тогда, в лазарете, когда он попросил Дженну научить его лекарствам. Может, потому что ему надоело просто плыть по течению. Может, потому что он хотел что-то контролировать. Может, потому что Шайен напоминала ему Мишонн — такой же твёрдый взгляд, такая же уверенность в каждом движении. Или Дэрила — человека, который всегда знал, что делать с оружием. Шайен молчала. Смотрела на него долго, прищурившись, как смотрела на мишени, когда проверяла, куда легли пули. — Зачем тебе? — спросила она. — Я не хочу быть беспомощным, — сказал Карл, глядя ей прямо в глаза. — У меня уже отобрали оружие. Я не знаю, когда получу его обратно. Но если получу — я должен быть готов. Шайен кивнула, как будто ожидала этого ответа. — У тебя есть талант, — сказала она. — Но талант без практики — ничто. — Я знаю. — Ты слушаешься? Будешь делать, что я скажу? — Буду. Шайен посмотрела на него ещё раз. Потом кивнула в сторону стрельбища. — Завтра в пять утра. Не опаздывай. И не говори никому — это наше дело. Карл чуть улыбнулся — одними уголками губ. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответила Шайен. — Посмотрим, из какого ты теста сделан. Она развернулась и ушла в администрацию, оставив Карла одного в коридоре. Карл стоял, смотрел на закрывшуюся дверь, и чувствовал, как внутри поднимается странное, почти забытое чувство. Не предвкушение — нет. Что-то другое. Может, надежда. Может, просто желание не сидеть на месте. Он пошёл в комнату, лёг на кровать, снял шляпу, повесил на спинку. Сэм рисовал на своей кровати — сегодня у него был космический корабль, судя по очертаниям. — Ты куда ходил? — спросил Сэм, не отрываясь от рисунка. — Так, — ответил Карл. — Договорился кое о чём. — О чём? — Неважно. Сэм надулся, но переспрашивать не стал. Вечером, когда все легли спать, Карл долго не мог уснуть. Думал о завтрашнем дне. О том, что Шайен — не Нэш, не Эмма, не Дженна. Она не будет жалеть, не будет уговаривать, не будет лезть в душу. Она просто научит его стрелять. И это было единственное, что ему сейчас было нужно. Он закрыл глаза. Уснул под утро — и ему ничего не снилось. В 4:50 Карл уже стоял у ворот. Ночь ещё не отпускала землю — небо было тёмным, только на востоке начинала брезжить бледная полоса. Воздух — холодный, сырой, с запахом росы и прелой листвы. Карл кутался в куртку, которую натянул поверх свитера, и ёжился от холода. В руках он держал фонарик — маленький, динамо-машину, который крутил по дороге, чтобы не споткнуться в темноте. За воротами шумел лес — ветер качал деревья, где-то ухала сова. Он пришёл раньше, чем нужно. Нарочно. Хотел показать Шайен, что он серьёзно. Что он не из тех, кто опаздывает, кто ищет отговорки, кто бросает начатое на полпути. Он стоял, прислонившись к столбу ворот, и ждал. Дышал паром в ладони, иногда постукивал ботинком о ботинок, чтобы согреть ноги. Сон не шёл — он почти не спал. Всю ночь ворочался, слушал чужое дыхание, прокручивал в голове завтрашние тренировки. Боялся, что проспит. Что не услышит будильник. Что Шайен придёт, не увидит его и уйдёт. Он не мог этого допустить. Шайен подошла чуть позже — через пять минут, может, через десять. Она вышла из-за угла административного корпуса бесшумно, как тень, и Карл вздрогнул, когда заметил её. Шайен была в камуфляжных штанах, армейской куртке и тяжёлых ботинках, которые не скрывали шагов, но она умудрялась ступать почти неслышно. Винтовка за плечом, на поясе — пистолет, нож на бедре. Волосы чуть примяты с одной стороны, лицо сосредоточенное, глаза вглядываются в полумрак. Она остановилась в двух шагах от Карла. Посмотрела на него — сверху вниз, оценивающе, как смотрят на новобранца, которого видят в первый раз. — Ты пришёл, — сказала она. Не вопрос — утверждение. В её голосе слышалось удивление, но не то, которое выставляют напоказ. Скорее, она сама не ожидала, что Карл и правда придёт. В такую рань. В такой холод. Без нытья, без опозданий. — Я обещал, — ответил Карл, выпрямляясь. Шайен кивнула. Не похвалила. Не сказала «молодец». Просто кивнула и пошёл к воротам, даже не проверив, идёт ли он следом. Карл догнал её, зашагал рядом. Охранник отворил калитку, пропустил их, кивнул Шайен. Та кивнула в ответ — коротко, без лишних слов. Они вышли в лес. Тропинка была едва различима в сумерках. Карл шёл за Шайен, стараясь наступать туда, куда наступала она, чтобы не хрустеть ветками и не проваливаться в ямы. Шайен двигалась быстро, уверенно, не оглядываясь. Карл едва поспевал — его ботинки скользили по мокрой траве, дыхание сбивалось, но он не жаловался. — Не отставай, — бросила Шайен через плечо. Не «поторапливайся», не «ты можешь быстрее». Просто — факт. Карл прибавил шагу. Они вышли на поляну. Стрельбище было пустым — мишени на своих местах, огороженные мешками с песком, стол для оружия, ящики для патронов. Шайен сняла винтовку, поставила на стол, жестом показала Карлу, чтобы делал то же самое. — Сними оружие, — сказала она, разворачиваясь к нему. — Поставь на стол. Стой смирно и слушай. Карл снял свою винтовку — ту, которую ему дали в прошлый раз, старую, с потёртым прикладом. Положил на стол рядом с винтовкой Шайен. Встал, вытянулся, положив руки по швам. Шайен подошла к нему вплотную. Её рост был выше Карла, и она смотрела на него сверху вниз, но не с презрением — с требовательностью. — Я не Нэш, — сказала она. — И не Эмма. Я не буду тебя жалеть. Не буду уговаривать. Не буду лезть в твою голову и вытаскивать твои проблемы. Мне плевать, что с тобой случилось до того, как ты попал в «Новый дом». Плевать, почему ты здесь. Ты хочешь научиться стрелять — я тебя научу. Но ты будешь делать то, что я скажу. Без вопросов. Без нытья. Без «а можно я попробую по-другому». Понял? — Понял, — ответил Карл, не отводя взгляда. — Хорошо, — Шайен отошёл на шаг, скрестила руки на груди. — Покажи, как ты держишь оружие. Карл подошёл к столу, взял винтовку. Встал на линию огня, ноги на ширине плеч, корпус чуть вперёд. Прижал приклад к плечу — плотно, не больно. Левая рука поддержала цевьё, правая легла на пистолетную рукоятку. Палец вдоль спусковой скобы — не на спуске. Шайен подошла сбоку, осмотрела его. Слегка нажала на приклад — он не сместился. Дёрнула за ствол — Карл удержал. — Неплохо, — сказала она. — Но не идеально. Она встала за его спиной, почти вплотную. Карл чувствовал её дыхание на затылке — ровное, спокойное. Она не касалась его, но её присутствие было тяжёлым, давящим. — Твой приклад упирается не туда, — сказала она. — Смести выше. В ключицу, не в плечо. Иначе отдача будет бить сильнее. Карл поправил. — Левая рука слишком далеко. Передвинь ближе к магазину. Так ты меньше устанешь. Карл передвинул. — Локти прижми к рёбрам. Не распускай их. Они — твой амортизатор. Карл прижал. — Теперь смотри в прицел. Не жмурься. Смотри обоими глазами. Карл посмотрел. Прицельная планка была чёткой, мишень — размытой. Так правильно. — Дыши, — сказала Шайен. — Глубоко. Не задерживай. Карл вдохнул, выдохнул. — Теперь задержи на выдохе. Карл задержал. — Целься в центр. Не в яблочко — в центр. И нажимай на спуск. Плавно. Как будто не жмёшь, а просто кладёшь палец. Карл нажал. Щелчок — пули не было. Патроны не вставляли. — Ещё раз. Карл повторил. Щелчок. — Ещё. Щелчок. — Медленнее. Не дёргай. Щелчок. — Хорошо, — сказала Шайен, отступая. — Запомни это ощущение. Завтра будем стрелять с патронами. Карл опустил винтовку, выдохнул. Пот выступил на лбу, несмотря на холод. — Ты быстро учишься, — сказала Шайен. — Но это ничего не значит. Умение стрелять приходит с практикой. Не с талантом. С практикой. — Я знаю, — ответил Карл. — Тогда не трать моё время. Приходи завтра. В пять. Не опаздывай. Она взяла свою винтовку, проверила затвор, магазин. Закинула на плечо. Направилась к выходу с поляны. — Патроны принесу я, — бросила она, не оборачиваясь. — Не вздумай брать сам — их всё равно нет. И не вздумай тренироваться без меня. Убьёшься — мне же потом от Нэша влетит. Карл ничего не ответил. Он взял свою винтовку, протёр приклад, поставил на предохранитель. Пошёл за Шайен, стараясь не отставать. В лагере только начинался подъём. Зажглись огни в окнах, кто-то тащил вёдра с водой, кто-то бежал в столовую. Карл сдал оружие Шайен — она убрала его в оружейную, заперла дверь, повесила ключ на шею. — Увидимся, — сказала она и ушла. Карл пошёл в столовую. Есть не хотелось — пить хотелось. Он взял стакан сока, выпил залпом. Поставил на стойку, вышел на крыльцо. Солнце только поднималось — жёлтое, ещё не греющее. Карл смотрел на него, щурился и чувствовал, как внутри растекается то спокойствие, которое появляется только с оружием в руках. — Может, это не так уж и плохо. Быть не одному. Иметь цель. Иметь того, кто тебя учит. Он поправил шляпу и пошёл в лазарет. Дженна ждала его — сегодня они должны были учиться накладывать швы на более сложных ранах. Карл был готов. Он был готов ко всему. Или почти ко всему. — Сегодня будем учиться зашивать глубокие раны, — сказала Дженна, раскладывая на столе инструменты. — Не поверхностные царапины, а то, с чем ты можешь столкнуться в реальности. Ножевое ранение. Рваная рана. Укус — не мёртвого, конечно, животного. Карл сел на стул, положил руки на стол. Пальцы уже не дрожали — он привык к инструментам, к запаху антисептика, к тишине лазарета, которую нарушал только голос Дженны и редкие звуки с улицы. Сегодня он чувствовал себя увереннее. Не спокойно — уверенно. — Сегодня работаем на сложном материале, — Дженна выложила на стол кусок свиной кожи с несколькими глубокими разрезами. Края раны были неровными, с торчащими волокнами, имитирующими разорванные мышцы. — Это не просто порез. Это рваная рана. Такие бывают при нападении животных или при ударе тупым предметом с последующим скольжением. Края неровные, рваные. Зашивать сложнее. Карл кивнул, взял иглодержатель. Металл привычно лёг в пальцы — не холодный, а почти тёплый. — Не торопись, — сказала Дженна. — Сначала нужно обработать рану. Промыть. Удалить инородные тела и некротизированные ткани. Карл взял пинцет и начал аккуратно удалять мелкие кусочки «грязи» — Дженна положила в рану небольшие кусочки поролона, имитируя загрязнение. Потом промыл рану антисептиком из шприца без иглы. Жидкость зашипела, заполнила разрез, стекла на марлю. Дженна кивнула. — Хорошо. Теперь посмотри на края. Они неровные. Если зашить их как есть, останется грубый шрам. А если рана глубокая — могут образоваться полости, где будет скапливаться гной. Нужно иссечь края. Карл взял скальпель. Рука дрогнула — резать живую ткань, пусть даже просто кожу, было страшнее, чем шить. Дженна положила свою руку поверх его, направила. Её пальцы были холодными, но уверенными. — Держи так. Не нажимай сильно. Тонким слоем. Убираем только повреждённые участки. Карл сделал несколько осторожных движений. Срезанные полоски кожи упали на марлю. Края раны стали ровнее. Дженна кивнула. — Теперь шов. Глубокий. Не только кожу. Нужно зашить слои — подкожную клетчатку, мышцы, потом кожу. Она показала на макете, как накладывать узлы на глубокие слои. Карл слушал, запоминал, как завязывать хирургические узлы, как прятать нить под кожей, чтобы она не торчала и не натирала. Потом попробовал сам. Пальцы слушались, нить ложилась ровно, узлы затягивались правильно — не слишком туго, не слишком слабо. — Для глубоких ран нужно два вида швов, — продолжала Дженна. — Внутренние — рассасывающимися нитями. Их не нужно снимать. Они сами растворятся через несколько недель. А наружные — обычными. Через 7-10 дней снимаешь. Карл попробовал наложить внутренний шов. Нить скользила в пальцах, узел прятался под слоем «кожи». Получилось не с первого раза — нить соскальзывала, узлы развязывались, пальцы начинали дрожать от напряжения. Дженна не торопила. Ждала, пока Карл сделает сам. Просто стояла рядом, молчала, давая ему время. — Я не могу, — сказал Карл, откладывая иглодержатель. — Можешь, — сказала Дженна. — Просто ещё не сейчас. Возьми паузу. Подыши. Сосредоточься. Карл закрыл глаза. Вдохнул, выдохнул. Считал до десяти, как учила Эмма. Сосредоточился на пальцах — они успокоились. Взял иглу, снова попробовал. Получилось. Второй шов — лучше. Третий — почти идеально. Дженна одобрительно кивнула, и Карл почувствовал, как внутри что-то расслабляется — не страх, напряжение. — Теперь кожа. Узловой шов. Непрерывный. Матрасный. Каждый имеет свои показания. Карл тренировался до тех пор, пока рука не заболела, пальцы не онемели. Дженна иногда поправляла — угол иглы, расстояние между стежками, натяжение нити. Карл слушал, кивал, запоминал. Каждое движение оттачивал, пока оно не начинало получаться само собой — как выстрел, как вдох. — Запомни, — сказала Дженна, когда Карл закончил последний шов. — Самое страшное в ране — не кровотечение. Кровотечение можно остановить. Самое страшное — инфекция. Если зашить грязную рану — всё, что было внутри, замуруешь там. Начнётся сепсис. Человек умрёт через несколько дней. Поэтому перед тем, как шить — всегда обрабатывай. И не бойся не зашить. Иногда лучше оставить рану открытой, чтобы она дренировалась, и наблюдать. — А как понять — зашивать или нет? — спросил Карл. — Опыт, — ответил Дженна. — И знание. Если рана чистая, не рваная, не укушенная — можно зашивать. Если есть сомнения — обработай, наложи повязку и вези к врачу. Или жди, пока края не начнут срастаться сами. Или используй дренаж — чтобы гной выходил наружу. Карл кивнул, запоминая. Дженна убрала инструменты, вытерла стол. Карл сидел, смотрел на свои руки — пальцы в красных пятнах, но не от крови, от усталости. От того, что он сжимал иглодержатель так сильно, будто от этого зависела чья-то жизнь. — У тебя хорошо получается, — сказала Дженна, садясь напротив. — Но без знаний — это ничего не стоит. Знания без практики — тоже. Она достала из ящика стола книгу — толстую, потрёпанную, с выцветшей обложкой. «Справочник по неотложной помощи», — прочитал Карл на корешке. Страницы пожелтели, кое-где были пометки карандашом, но книга была целой. Не рваной, не грязной, не пропитанной кровью. Настоящей. — Это тебе, — сказала Дженна, протягивая книгу. — Здесь всё, что я тебе рассказывала, и ещё много чего. Читай. Я буду проверять. Карл взял книгу, провёл пальцами по обложке. Кожаная, потёртая, с тиснением, которое почти стёрлось. Тяжёлая. — Спасибо, — сказал Карл. Не глядя на Дженну. — Не за что, — ответила Дженна. — Используй знания с умом. Дверь лазарета резко открылась. Карл поднял голову. На пороге стояли двое мужчин — работники, которых Карл видел на кухне и у ворот. Они несли третьего. Не кого-то из местных — чужого. Одежда — рваная, грязная, в тёмных пятнах. Кровь. Много крови. Она капала на пол, оставляя тёмные, почти чёрные следы. Мужчина был без сознания — голова болталась, глаза закрыты, лицо бледное, почти серое. Он что-то бормотал — не слова, обрывки, хрипы. — Кладите сюда! — Дженна указала на операционный стол, который стоял в углу. Голос её изменился — пропала спокойная, слегка усталая размеренность. Он стал командным, жёстким, как у человека, который привык принимать решения в считанные секунды. — Быстро! Мужчины положили раненого, отступили. Один из них — коренастый, с сединой в бороде — тяжело дышал. — Нашли в лесу, — сказал он. — У реки. Думали — труп. А он живой. — Эмму срочно, — сказала Дженна, не глядя на них. — Позовите её. И Нэша. И принесите чистую воду — сколько есть. Мужчины выбежали. Карл стоял, сжимая в руках книгу. Смотрел на раненого. Чужак. Не из «Нового дома». Откуда он взялся? Один? Или с группой? Может, он из тех, кто нападает на детей? Из тех, кто грабит, убивает, насилует? Кто смотрел, как Финн... — Карл, — голос Дженны вырвал его из мыслей. — Ты нужен. Иди сюда. Карл не двигался. — Карл! — повторила Дженна, и в голосе её появилась сталь. — Это приказ. Карл подошёл. Поставил книгу на стул. Подошёл к столу, увидел рану — и всё внутри перевернулось. Не от страха — от того, что он видел такое раньше. Рана была на животе. Рваная, глубокая, с неровными краями. Что-то торчало из неё — может, кишки, может, сальник. Карл не знал. Кровь текла — не фонтан, а ровно, тёмно-красная. Венозное кровотечение. Дженна проверила пульс, заглянула в глаза раненому, пощупала кожу на лбу. — В сознании? — спросила она. — Нет, — ответил Карл, не понимая, зачем она спрашивает. — Отлично, — сказала Дженна. — Значит, не будет дёргаться. Она взяла шприц, набрала анестетик, обколола края раны. Карл смотрел на её руки — не дрожали. Он перевёл взгляд на лицо раненого — серое, мокрое от пота, с закрытыми глазами. Обычный человек. Не монстр. Просто человек, который умирает. — Карл, — сказала Дженна. — Ты будешь ассистировать. Держи инструменты. Подавай, когда скажу. — Я не могу, — прошептал Карл. — Можешь, — сказала Дженна, не повышая голоса. — Ты готовился. Ты знаешь, что делать. Сейчас не время для страха. Она взяла скальпель, начала иссекать края раны. Крови стало больше. Карл отвёл взгляд, потом заставил себя смотреть. — Зажим, — сказала Дженна. Карл протянул зажим. Руки не дрожали. — Марлю. Карл протянул марлю. — Промыть. Шприц с физраствором. Карл протянул шприц. Они работали молча. Дженна удаляла инородные тела, промывала рану, останавливала кровотечение. Карл подавал инструменты, держал края раны, когда нужно было. Не смотрел на лицо раненого — смотрел на руки. На рану. Вошла Эмма. Её лицо было бледным. Кровь была повсюду. — Эмма, не стой столбом! — Дженна даже не подняла голову, продолжая работать. — Ты мне нужна! У него несколько рваных ран, нужно остановить кровотечение и зашивать, иначе он истечёт кровью! Эмма сделала шаг вперёд — и замерла. Её взгляд был прикован к столу, к раненому, к крови. Она не смотрела на Дженну. Не смотрела на Карла. Только на кровь. Она была повсюду — на руках Дженны, на инструментах, на полу, на руках Карла. Эмма смотрела на неё, и её дыхание участилось, стало поверхностным, как у человека, который вот-вот потеряет сознание. — Я... я не могу, Дженна, — прошептала она. Голос её дрожал, как будто она вот-вот заплачет — или закричит. — Эмма, ты должна взять себя в руки, — сказала Дженна твёрдо, не отрываясь от раны. — Иначе этот человек умрёт. — Нет, нет, нет... — Эмма попятилась к стене, прижимая руки к груди. Она смотрела на свои пальцы — чистые, без единого пятнышка крови. Но она их не узнавала, как будто видела в первый раз. — Я не могу, я не могу, я... — Эмма! — рявкнула Дженна. — Простите! — Эмма выскочила за дверь, даже не притворив её за собой. В лазарете повисла тишина. Слышно было только дыхание раненого — хриплое, прерывистое, и капли крови, падающие на пол из-под стола. Карл стоял, сжимая в руке зажим, и смотрел на дверь, за которой скрылась Эмма. Внутри было пусто. Не страх, не злость. Только усталость. — Карл, — сказала Дженна. Голос её был спокоен — слишком спокоен для человека, который только что потерял помощника. — Тебе придётся помочь мне его зашить. Карл повернулся к ней. — Я? Но я же не врач, — сказал он. Слова вылетали сами, тупые, как пули, которые не попадают в цель. — Выбирать не приходится, — ответила Дженна, уже берясь за иглу. Её руки были в крови, но не дрожали. — Мы же даже не знаем, кто он! — Карл почувствовал, как внутри поднимается злость — горячая, несправедливая. — Я не буду ему помогать! Он может быть опасен! Может, он из тех, кто... — Мне плевать, кто он такой, — оборвала его Дженна, поднимая голову. Её глаза были холодными, как сталь. — Это человек. И он ранен. Поэтому заткнись и делай, что я говорю. Или убирайся. Но если останешься — работаем. Без истерик. Без вопросов. Ты понял? Карл смотрел на неё. На её лицо — уставшее, но твёрдое. На её руки — уверенные, даже когда вокруг кровь, боль и чужая жизнь на грани. Он сжал кулаки, потом разжал. Сделал шаг к столу. — Понял, — сказал он. — Что делать? Дженна кивнула. Не улыбнулась — просто кивнула, как будто ожидала этого ответа. — Осмотри его, — сказала она. — Рана на животе — самая серьёзная. Но есть ещё на руке и на ноге. Начнём с живота. Потом — остальные. Время идёт. Карл подошёл к столу. Посмотрел на раненого. На его лицо — бледное, серое, с запёкшейся кровью на щеке. На его руки — грязные, сбитые, с чёрными ногтями. На одежду — рваную, чужую, незнакомую. — Он чужой, — подумал Карл. — Но он человек. И он умирает. Прямо сейчас. На моих глазах. Он взял пинцет и марлю. — Промыть? — спросил он. — Да, — ответила Дженна. — Физраствором. Обильно. Высушить марлей. Не касайся раны пальцами. Карл работал быстро, но аккуратно. Промыл рану на животе — вода стекала на пол, смешиваясь с кровью. Высушил. Края раны были неровными, рваными. Дженна взяла скальпель, иссекла их — быстро, почти без колебаний. Карл держал края, подставлял марлю, подавал инструменты. Не смотрел на лицо раненого — смотрел на рану. — Кровотечение, — сказала Дженна. — Венозное. Нужно пережать. Зажим. Карл протянул зажим. Дженна зажала сосуд, кровь перестала течь так сильно. — Игла, нить. Рассасывающаяся. Тонкая. Карл подал. Дженна начала зашивать — быстро, ровными стежками. Карл следил за её руками, запоминал каждое движение. — Внутренний шов, — сказала она, не отрываясь. — Не спеши. Узел не затягивай слишком туго — разойдётся. И не слишком слабо — кровить будет. — Понял, — ответил Карл, хотя понял только половину. Они работали молча. Только команды Дженны и шорох инструментов. Раненый иногда хрипел, дёргался — Карл придерживал его, не давая двигаться. — Теперь кожа, — сказала Дженна, заканчивая с внутренним слоем. — Обычная нить. Иглу — под углом. Карл подал иглу. Дженна начала накладывать швы — ровные, аккуратные, один к одному. Карл считал их, запоминал расстояние между стежками, натяжение нити. Потом Дженна отступила, выдохнула. — Теперь рана на руке, — сказала она. — Не глубокая, но длинная. Промой. Обработай. Зашьёшь сам. Карл замер. — Я? — переспросил он. — Ты, — сказала Дженна. — Ты учился. Теперь — практика. Карл сглотнул. Подошёл к раненому с другой стороны. Рана на руке была длинной — от запястья до локтя, но не очень глубокой. Кровь почти не шла — капиллярное кровотечение. Карл взял шприц с физраствором, промыл рану. Вытер марлей. Взял иглодержатель, иглу, нить. Пальцы слегка дрожали. — Не торопись, — сказала Дженна, стоя за спиной. — Дыши. Карл закрыл глаза на секунду. Вдохнул. Выдохнул. Начал. Первый шов получился кривым. Карл выругался про себя, вынул нить, начал заново. Второй — ровнее. Третий — почти идеально. Четвёртый, пятый, шестой. Рука переставала дрожать, движения становились увереннее. Дженна молчала — не хвалила, не критиковала. Просто была рядом. — Готово, — сказал Карл, завязывая последний узел. Дженна посмотрела на его работу. — Приемлемо, — сказала она. — Для первого раза. Теперь нога. Рана на ноге оказалась хуже, чем казалось сначала. Неглубокая, но длинная. Карл промыл, обработал. Начал зашивать — быстрее, чем на руке. Пальцы слушались, нить не путалась. Дженна кивнула, когда он закончил. — Хорошо, — сказала она. — Теперь обработаем всё антисептиком, наложим повязку. Они работали вместе — Дженна обрабатывала рану на животе, Карл — на руке и ноге. Накладывали марлю, фиксировали бинтами. Раненый уже не хрипел — дышал ровнее. Карл перевязал последний бинт, отступил на шаг. Дженна вытерла руки, сняла перчатки. Посмотрела на раненого, потом на Карла. — Он выживет, — сказала она. — Если не начнётся заражение. Карл смотрел на свои руки — в крови, в антисептике, в чужой жизни. Они не дрожали. — Ты молодец, — сказала Дженна, и в её голосе впервые за всё время появилось что-то тёплое. — Ты справился. Карл ничего не ответил. Он смотрел на раненого, на повязки, на инструменты, разложенные на столе. Внутри было пусто — не страшно, не больно, не зло. Просто — пусто. И где-то глубоко — странное, почти незнакомое чувство. Что-то вроде гордости. За то, что он не убежал. За то, что помог. За то, что спас чужую жизнь, даже не зная имени этого человека. — Я пойду, — сказал Карл. — Иди, — кивнула Дженна, вытирая руки о марлю. — Только руки вымой. Не ходи по лагерю в крови. Карл кивнул. Дженна уже отвернулась, склонилась над раненым — проверяла пульс, смотрела на повязки, поправляла края бинтов. Она больше не смотрела на Карла. Он для неё перестал существовать — был только пациент, только раны, только жизнь, которая висела на волоске. Лицо раненого оставалось бледным, почти синим, но дыхание стало глубже, ровнее. Дженна слушала его грудь фонендоскопом, кивала сама себе, что-то записывала в журнал. Карл оглядел стол. Инструменты были разбросаны в беспорядке — Дженна не успела их убрать, бросила, когда началась паника. Зажимы, пинцеты, иглодержатели, ножницы. И скальпели. Несколько штук — блестящие, узкие, с тонкими лезвиями. Такие острые, что можно разрезать кожу, не оставив шрама. Если знать, как. Он ещё раз взглянул на Дженну — та не оборачивалась, её руки были заняты перевязкой. Протянул руку, схватил один скальпель. Движение было быстрым, почти незаметным — палец скользнул по рукоятке, лезвие оказалось прижатым к ладони, скрытым от чужих глаз. Карл сунул его в карман штанов, под ремень. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Он не знал, зачем, но взял. Он вышел из лазарета. В коридоре никого не было. Карл прошёл мимо двери, за которой всё ещё всхлипывала Эмма — тихо, надрывно, как будто у неё внутри что-то разрывалось на куски. Мимо пустых комнат, мимо детских голосов, доносившихся со двора. Кровь на руках начинала подсыхать, стягивала кожу, темнела в трещинках ладоней. Карл смотрел на неё и не чувствовал отвращения. Только тяжесть. Он зашёл в умывальную комнату в конце коридора. Здесь было пусто — все уже умылись после обеда или ещё не собрались. Пахло сыростью, мылом и чем-то кислым — может, старой тряпкой, забытой в углу. Карл подошёл к раковине, открыл кран. Вода полилась ржавая, холодная, но он не стал ждать, пока потечёт чистая. Намылил руки — куском серого мыла, которое лежало на краю раковины. Тёр долго, зажмурившись, чтобы не видеть, как вода становится розовой. Смыл. Намылил снова. Смыл. Кровь не уходила из-под ногтей — забилась в уголки, засохла чёрными полумесяцами. Карл выковырял её ногтями другой руки, поморщился от неприятного ощущения. — Чужая кровь, — подумал он. — Чужак. Не из «Нового дома». Может, враг. Может, друг. Неважно. Он проблема. Он закрыл кран, вытер руки о штаны — полотенца не было. Посмотрел на себя в мутное зеркало. Бледный, взъерошенный, с синяками под глазами. Шляпа сидела на голове криво — он поправил её машинально, надвинул пониже на лоб, как делал всегда, когда хотел спрятаться от чужих взглядов. Скальпель оттягивал карман. Тяжёлый, холодный, чужой. Карл достал его, покрутил в руках. Лезвие блестело в тусклом свете лампы, отражая его собственное лицо — уставшее, не по годам. Лицо человека, который видел слишком много смерти. Он сунул скальпель обратно, прикрыл рукой, чтобы никто не заметил, и пошёл в комнату. Книга лежала на столе в лазарете. Он вернулся за ней на секунду — пока Дженна выходила за новыми бинтами. Схватил, прижал к груди, вышел. На книге остались кровавые отпечатки пальцев — он вытер их рукавом, но пятна не исчезли, только размазались, оставляя розовые разводы на потрёпанной обложке. Он зашёл в комнату, сел на кровать. Сэм рисовал на своей постели — сегодня у него был динозавр, зелёный, с большими зубами и маленькими передними лапами. Рисунок был ярким, почти детским — таким, какие Карл не рисовал уже много лет. — Ты чего такой бледный? — спросил Сэм, не отрываясь от рисунка, но косясь на Карла любопытными глазами. — Устал, — ответил Карл, ложась на спину. Книгу положил на грудь, прижал ладонью. Чувствовал, как тяжёлый том давит на рёбра, как бумага шуршит при каждом вдохе. — Занятия с Дженной. — Опять эти лекарства? — Сэм скривился, отложил карандаш, повернулся к Карлу. — Скукотища. — Не только лекарства, — сказал Карл. — Сегодня... принесли раненого. Помогал зашивать. Сэм поднял голову, отложил карандаш совсем. Глаза его расширились — не от страха, от любопытства. Он привстал на коленях, чтобы лучше видеть Карла. — Прямо живого? — спросил он шёпотом, как будто говорил о чём-то запретном. — Живого, — ответил Карл. — Почти. — Ух ты, — Сэм присвистнул, потом придвинулся ближе. — А ты не боялся? Крови много было? — Достаточно, — Карл закрыл глаза. Он не хотел говорить. Не хотел вспоминать, как кровь текла по рукам, как пахло железом и страхом, как Дженна кричала на Эмму, а та выбежала, бросив их. Как скальпель скользнул в карман. Он чувствовал его тяжесть и сейчас — прижатую к бедру, тёплую от тела. — А откуда он взялся? — не унимался Сэм. — Этот раненый? — Не знаю, — ответил Карл, не открывая глаз. — Где его нашли? — В лесу, — Карл сжал книгу сильнее. — У реки. — А он не опасный? — Сэм понизил голос до шёпота, как будто раненый мог услышать его через стены. — Не знаю. — А как его зовут? — Не знаю. — А ты... — Сэм, — Карл открыл глаза, посмотрел на мальчика. Его взгляд был тяжёлым, уставшим. — Я устал. Мне нужно отдохнуть. Пожалуйста. Сэм надулся, но замолчал. Взял карандаш, снова принялся рисовать. Динозавр получился злым — с острыми зубами и длинным хвостом, которым он, наверное, убивал врагов. Карл смотрел на рисунок и думал, что этот динозавр похож на него самого — злой, ощетинившийся, готовый защищаться от любого, кто подойдёт слишком близко. Даже от тех, кто хочет помочь. Карл закрыл глаза. Скальпель давил на бедро, напоминая о себе. Он не знал, зачем взял его. Может, чтобы чувствовать себя защищённым. Может, чтобы иметь оружие, если Нэш и его правила больше не смогут защитить. Может, чтобы не быть беспомощным, как Эмма, которая смотрела на кровь и ничего не могла сделать. Вспоминал того чужака — его серое лицо, хриплое дыхание, рану на животе, из которой торчали внутренности, — и кровь холодела в жилах. Рука сама тянулась к карману, накрывая его сверху, ощупывая холодный металл через ткань. Нет, подумал он. Он знал, зачем взял его. Люди были опасны. Этот чужак был опасен. А у него не было даже чёртового ножа, чтобы себя защитить — ни охотничьего, ни кухонного, только маленький перочинный, что дал Нэш. Всё отобрали. Всё, кроме скальпеля, который Дженна не заметила. Со скальпелем в кармане ему было чуть спокойнее. Он лежал, слушал, как Сэм возится с карандашом, как за окном смеются дети, как где-то вдалеке лает собака. И думал о том, что этот «Новый дом» не такой безопасный, как кажется. И что он, Карл, должен быть готов ко всему. Даже к тому, что придётся защищаться от того, кого они спасли. Он сунул руку в карман, проверил, на месте ли скальпель. Лезвие было острым — он знал это, не проверяя. Уже завтра он спрячет его под подушку. Или под матрас. Или в сумку — туда, где никто не найдёт.