Однополярности

Катерина Бёрнс.  4:30 Поздняя ночь впилась в стекла окон Хогвартса черной, непроглядной синью. Я сидела на кухне в подземельях Слизерина, согнувшись над столом, как над алтарем. Перед глазами — учебник зельеварения, исписанный  моими же пометками. Завтра зачет. У Снейпа. И налажать — непозволительно. Я — одна из немногих, кого профессор не кроет изысканным многообразием английского языка. Его тон в мой адрес всегда оставался лезвием бритвы: острым, холодным, смертельно опасным. Но в нем никогда не звучало того особенного, леденящего душу презрения, которое он адресовал совершенно безнадежным. Для Северуса Снейпа это — высшая форма признания. И я не собиралась это признание терять. Тысячная за эту ночь заметка поползла по полям. Зелья давались мне легче, чем многим, но я не обманывалась. До идеала, до той безупречной точности, которой он требовал, мне было бесконечно далеко. Снейп не терпел середины. Ему нужно было все - или ничего. Впрочем, над учебником я склонилась в такой час не из-за тяги к знаниям. Знания были спасением. Щитом от мыслей, что кружили в голове, как назойливые, ядовитые мухи. Я хотела разорвать этот порочный круг унижений. Но, видимо, для сильного поступка у меня не хватало... чего? Смелости? Гордости? Или просто сил? За спиной раздались шаги -  грубые, уверенные, чуть шаркающие. Я не обернулась. — Катерина, ты вообще собираешься спать? Или планируешь обвенчаться с этим потрепанным фолиантом? Голос Джона был хриплым от сна и раздражения. Я тяжело вздохнула, чувствуя, как знакомый комок подкатывает к горлу. — Через пару минут, — пробормотала я, уставившись в строки, давно потерявшие смысл. Он что-то буркнул в ответ и удалился. Он прекрасно понимал, почему я не сплю. Но его гриффиндорская прямота разбивалась о его же удобство. Проще делать вид, что ничего не происходит. Что в его девушке, слизеринке, не копится тихий, отчаянный бунт. Перед глазами вспыхнули обрывки последних лет — яркие, как вспышки «Петрификуса». И я решила поведать их вам, мой молчаливый читатель. Не могу же я вечно носить эту тяжесть в себе. *** День моего первого приезда в Хогвартс. Мне одиннадцать. Я сижу в купе «Хогвартс-экспресса» напротив Джона. Солнечный луч играет в его белоснежных, почти фосфоресцирующих волосах. Он был моим спасителем, моим единственным другом в мире тусклого страха и родительских ссор. Он, смешной и озорной, заслонял меня от деспотичного отца. Только ему я могла шептать в темноте: «Я так устала». Я была уверена - он навсегда. Мы даже не думали, что кусок поношенного войлока, именуемый Распределяющей Шляпой, может стать между нами стеной. — Джон Фелл! Голос профессора Макгонагалл разрезал гул Зала. Джон вышагнул вперед, на мгновение показавшись мне хрупким. Шляпа коснулась его светлой головы и почти сразу выкрикнула: — ГРИФФИНДОР! В моей груди что-то екнуло. Не страх, а предчувствие. Я радовалась за него - его лицо озарилось восторженной улыбкой. Но когда его мгновенно окружили рукопожатиями и похлопываниями по спине гриффиндорцы всех мастей, мир чуть померк. Джон расцвел под этим вниманием. Он был создан для него: общительный, открытый, сияющий. А я... я была его тенью. И когда рыжеволосая первокурсница по имени Хейли тронула его за рукав со смехом, что-то колючее и непривычное сжало мое детское сердце. Ревность. Грязное, жгучее чувство. — Катерина Бёрнс! Мой выход был не таким уверенным. Но едва краешек шляпы коснулся моих темных волос, она проскрипела, не дав мне и секунды на раздумья: — СЛИЗЕРИН! Внутри что-то звонко щелкнуло, словно найдя свое место. Да. Это мое. Я уже собиралась улыбнуться своей победе, но мой взгляд сам нашел Джона в толпе. И вся радость испарилась. Он смотрел на меня не с завистью или обидой. Он смотрел с непониманием и легким, едва уловимым отвращением, будто я только что призналась в чем-то ужасном. Так рухнул мой старый мир. В тот вечер за гриффиндорским столом он даже не помахал мне рукой. *** Спустя годы. Джон связался с компанией, где царила Хейли. Но я, ослепленная детской привязанностью, цеплялась за него. Я видела, как он ловит ее взгляд, как смеется с её шуток. «Мы просто друзья, Кэт. Ты же не ревнуешь?» — говорил он, а его голос звучал так убедительно. Я верила. Мне так ему хотелось верить. Со временем он «смирился» с моим поступлением в Слизерин. Потом, после очередной ссоры с Хейли, он взял меня за руку и сказал: «Давай будем вместе». Моё сердце затрепетало, приняв этот жест отчаяния за любовь. Я тогда еще не знала, что такую «любовь» дарят, когда не могут получить желаемое. Моя жизнь в Хогвартсе и без того была далека от сказки. Замкнутость, темные волосы, зелено-серебряные мантии - для иных этого было достаточно. Меня не просто не замечали. Во мне нуждались - как в мишени для насмешек, для шепота за спиной, для случайных (совсем не случайных) толчков в коридорах. В пятнадцать я еще надеялась найти причину. Позже поняла: жестокость не нуждается в причинах. Ей нужна жертва. Ад стал апокалиптическим, когда Хейли узнала о наших с Джоном отношениях. Её свита сделала свои ежедневные унижения изощренными. Джон сначала ворчал, пытался заступиться — вяло, нехотя. А потом, под её натиском, сдался. «Не обращай внимания, они же просто дурачатся», — говорил он, отводя глаза. Я осталась одна. В паре, но в совершенном одиночестве. Уйти? Я была привязана к нему страхом — страхом потерять последнюю нить к тому светлому мальчику из детства, страхом окончательного признания, что меня предали. Однажды, весной, я сидела под Плакучей Ивой, пытаясь укрыться в учебнике по зельям от всего мира. Не вышло. Они пришли - Хейли и её свита. — Смотри-ка, змея выползла погреться, — ее голос был сладким, как сироп. Я подняла голову, встретив её взгляд. Ненависть во мне кипела тихо и бессильно. Она выхватила палочку быстрее, чем я успела среагировать. — Экспеллиармус! Моя палочка вылетела из пальцев, описав дугу, и упала в траву. Я замерла, готовая ко всему, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Хейли улыбнулась, медленно наводя на меня кончик своей палочки. И тут из-за её спины, словно из самой тени Ивы, прозвучал голос. Низкий, тихий, но разрезавший воздух, как лезвие: — Достаточно. Хейли вздрогнула, будто её ошпарили. Профессор Снейп вышел на свет, его черные мантии обтекали его, как жидкая ночь. Его лицо было маской холодного безразличия. — Минус пятьдесят очков Гриффиндору. За подлость. И за невероятную глупость - атаковать на виду у всей школы. Хейли, побледнев, отступила. Она прошептала мне на ходу, проходя так близко, что я почувствовала её дыхание: «Это не конец, Катерина. Рано или поздно твой змеиный покровитель отвернется». Она умчалась прочь со своей бандой. Снейп же стоял и смотрел на меня. Его лицо по-прежнему ничего не выражало. Но глаза... В его черных глазах, казалось, бушевала молчаливая, холодная ярость. Тогда я не поняла, кому она адресована. Ей? Мне? Или всей этой жалкой ситуации. Я поделилась с вами лишь одной главой из своей истории. Узнаваемой, не правда ли? История гадкого утенка, которого топчут те, кто посмешнее и покрасивее. *** Следующее утро. Зачет. Я спала два часа, не больше. Голова была тяжелой, мысли — вязкими, но тело двигалось на автомате. Дисциплина. Её я усвоила хорошо. В кабинете зельеварения царила гробовая тишина, нарушаемая лишь бульканьем котлов и скрипом перьев. Снейп, с присущим ему сардоническим остроумием, посадил за общие столы Гриффиндор и Слизерин - «для взаимного контроля и духа соперничества». Первая часть - теория. Составив все необходимые эссенции и антидоты на пергаменте, я позволила себе короткий взгляд через стол. Джон сидел рядом с Хейли. Они, склонившись над одним свитком, о чем-то горячо шептались, а на их лицах было написано чистейшее отчаяние. Старая привычка - желание помочь, кольнула меня. Но в тот же миг я ощутила на себе взгляд. Тяжелый, пронизывающий, как рентген. Профессор Снейп стоял у своего стола и наблюдал. Не за классом - за мной. Я мгновенно опустила глаза, снова уткнувшись в уже готовую работу, сердце бешено застучало где-то в горле. — Вы закончили, мисс Бёрнс? — его голос прозвучал прямо над моим ухом.  Я вздрогнула. Он подошел абсолютно бесшумно. — Да, профессор. — Тогда приступайте к практике. И перестаньте сверлить взглядом этих двух гриффиндорских... энтузиастов. Увы, поделиться интеллектом волшебным образом не получится. В классе кто-то сдержанно фыркнул. Я почувствовала, как щеки заливает краска, но кивнула. Он не был зол. В последнее время он редко злился на меня открыто. Помнится, на первом курсе я хлебнула его сарказма сполна. Мама, чистокровная волшебница, зелья ненавидела и не готовила меня к ним. Отец-магл... его «методы воспитания» сводились к ремню за любую неудачу. Никто не учил меня - только наказывали. Классика, да. Практика: Зелье Невидимости. Я надела перчатки и погрузилась в процесс с головой. Мир сузился до пламени под котлом, до точных взвешиваний порошка из рогов, до медленных, против часовой стрелки помешиваний. В такие моменты я исчезала. Невидимой становилась не только потенциально, но и прямо сейчас - для насмешек, для боли, для Джона. Я так и не заметила, как Джон и Хейли, сдав пустые и испорченные склянки, наблюдали за мной. И как Снейп, в свою очередь, наблюдал за ними. Его взгляд, брошенный в их сторону, мог бы заморозить лаву. Когда в моем котле переливалась жидкость идеального, как лунный свет, серебристо-жемчужного оттенка, я не торопилась. Правило, усвоенное кровью: убедись на все сто. Проверка консистенции, цвета, запаха - всё безупречно. Я подняла руку. Одновременно со мной — гриффиндорец, чье зелье отдавалось подозрительной синевой. — Профессор, я и, кажется, мисс Бёрнс готовы, — сказал он. Я кивнула. Снейп медленно прошелся между рядами, бросив оценивающий взгляд на наши работы. — Что ж, если уверены в своем мастерстве... Продемонстрируйте. Мы выстроились. Гриффиндорец выпил свое зелье и на секунду исчез, но почти сразу же стал проступать, как проступает рисунок на мокрой бумаге. — Удовлетворительно, — отрезал Снейп. — Эффект мимолетен, как ваши шансы на «Отлично». Свободны. Моя очередь. Я протянула склянку. Он, вопреки обыкновению, даже не взглянул. — Демонстрируйте, мисс Бёрнс. Не смейте меня разочаровывать. От его тона по спине пробежал холодок, но я выпила зелье одним глотком. Ощущение было странным - будто меня обернули прохладным шелком. Я исчезла. Для всех. Сама же я прекрасно видела кабинет, столы, замерших однокурсников и его - Северуса Снейпа. — Хорошо, — произнес он, и в его голосе прозвучала едва уловимая нота... удовлетворения? — Фолл! Сюда. Живее. Хейли неохотно вышла в центр. — Мы не видим мисс Бёрнс. Где она — неизвестно. Проверим эффективность её труда на практике. Мисс Бёрнс, — его голос стал тише, но оттого только весомее, — вы находитесь под действием зелья. Ваша задача — невербально обезоружить мисс Фолл. Не выдавайте себя. Сделайте это... элегантно. Начинайте. Я замерла в двух шагах от Хейли. Она нервно водила взглядом по пустому пространству, сжимая палочку. Она боится. От этого осознания внутри что-то сладко  сжалось. Легкий взмах моей палочки — и её оружие вырвалось из пальцев, со звоном упав на каменный пол. В классе повисло изумленное молчание. На лице Хейли — чистая ярость и растерянность. — Приемлемо, — заключил Снейп, и в уголке его рта дрогнул мускул. — Катерина, ко мне. Я подошла к его столу. Он поставил передо мной небольшой флакон с прозрачным противоядием. — Выпейте. Я выпила. Мир вернул меня в себя. Я снова стала видимой, ощутила на себе десятки взглядов. — Вы можете быть свободны, - сказал Снейп, отводя взгляд к следующему студенту. А затем, тише, так, что, кажется, услышала только я: - Но не воображайте себя алхимиком. До безупречности - дистанция огромного размера. Не зазнавайтесь. Я кивнула, собирая вещи. Его «похвала» всегда была как зелье с двойным дном — никогда не знаешь, лекарство это или яд. Но сегодня, проходя мимо Джона, который смотрел на меня с каким-то новым, непонятным выражением, я почувствовала нечто, давно забытое. Не злорадство. Не торжество. Достоинство. Я вышла из кабинета, оставив за спиной запах волшебства, кипящих котлов и старой боли. Воздух в коридоре показался чуть чище, а тяжесть в груди — чуть легче.