Серый Охотник

      В трюме пахло смертью. Ллью не знал, как пахнет смерть, потому что он никогда не находился никогда к ней так близко. Он думал, что она пахнет воском и ладаном, как в часовне, куда его водили по воскресеньям, или сухими цветами, которые клали в гробы. Но как оказалось, смерть пахла сыростью, ржавчиной, гнилым деревом и чем-то, от чего хотелось зажать нос, чтобы не вывернуть наизнанку внутренности. Он сидел на мокром полу, привалившись спиной к шершавой переборке и старался дышать только ртом, потому что носом было невыносимо.       Руки были связаны спереди. Верёвка впивалась в запястья и он чувствовал, как его пальцы начинают неметь. Где-то в углу бормотал казначей Миллер, старик с дрожащими руками, который всю дорогу до Франции пересчитывал бумаги и раскладывал их по папкам в идеальном порядке. Теперь он сидел на корточках, обхватив голову руками и раскачивался из стороны в сторону, как маятник. Ллью хотел крикнуть ему, чтобы тот замолчал, но горло пересохло и он мог это только просипеть. Вокруг лежали ещё несколько человек из охраны «Грейс» – четверо или пятеро и капитан Лог, Ллью не мог сосчитать в темноте. Они не двигались и он не знал, живы ли они, может быть, двое были мертвы, может быть, все. Он не хотел проверять.       Свет почти не проникал в трюм, только узкие щели между досками палубы пропускали тусклые полосы, в которых плясали пылинки. Где-то над головой раздавались шаги, смех, звон посуды – пираты праздновали, делили добычу, пили. Ллью представлял, как они сейчас сидят, роются в его вещах, перелистывают его книги грязными пальцами. От этой мысли в груди поднялась волна такой острой, такой животной ненависти, что у него перехватило дыхание на несколько секунд. Ллью зажмурился и попытался дышать ровнее.       «Мои книги».       Кожаные переплёты, золотой обрез, подпись на форзаце, выведенная его собственной рукой, почерком, которым он гордился. Он брал каждую из них с собой в путешествия, как талисман, потому что в них был его настоящий дом, единственное место, где он мог быть собой, а не «сыном герцога Нортумберлендского». Теперь они валяются на палубе затоптанные или лежат на дне.       Ллью открыл глаза. В темноте он не видел своих рук, но чувствовал, как верёвка натирает кожу. Он подумал, что должен освободиться, хотя бы найти способ сделать это. Но мысли путались и Ллью заставлял себя думать о чём-то конкретном, о чём-то реальном, чтобы не сойти с ума от ужаса, поэтому он подумал о камзоле. Тёмно-синий, с серебряным шитьём на воротнике – работа портного в Лондоне, который шил для самого короля. За него заплатили целое состояние. Ллью вспомнил, как отец, увидев его в этом камзоле впервые, одобрительно кивнул. Он носил его всего три раза и в последний – вчера, когда поднимался на борт «Грейс оф Нортумберленд».       Теперь камзол был разорван. Ллью чувствовал, как ткань расходится по шву на плече, как рукав провис и теперь болтается, как флаг на обломанной мачте. Камзол, который должен был произвести впечатление на французского посланника, на отца невесты, на весь двор, – должно быть, скоро будет валяется где-то в куче мокрой одежды и пираты срежут с него серебряные пуговицы, чтобы продать их за гроши в портовом кабаке.       Ллью заставил себя вдохнуть глубже. Он цеплялся за эту мысль, за эту потерю, потому что думать о камзоле было безопаснее, чем думать о том, что он пленник. Что его корабль захвачен, что люди, которых он знал, мертвы и что его отец скоро получит весть и начнёт торговаться за его жизнь, как за мешок зерна. Что он, Ллевеллин Хоторн, старший сын герцога, сидит в трюме с крысами и слушает, как старик молится о смерти.       Крыса прошмыгнула у его ног и Ллью дёрнулся, ударившись затылком о переборку. Боль отозвалась в висках тупой пульсацией и он зашипел сквозь зубы, зажмурился и подождал пока звон в ушах утихнет.       «Ты ведёшь себя как дурак, — наверняка бы сказал его библиотекарь, мистер Моррис. — Ты не выживешь, если будешь цепляться за вещи, Ллевеллин. Вещи – это только вещи. Ты – это всё».       Но Ллью не мог перестать думать о книгах, о камзоле, о печатке. Печатка! Он замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Сапог на правой ноге – печатка была там, в тайном кармане. И когда пираты ворвались на корабль, когда всё вокруг рушилось, он успел сунуть печатку туда, под стельку, почти рефлекторно, как делал сотни раз в детстве, пряча письма или стихи от чужих глаз. Она была на месте, Ллью чувствовал её сквозь кожу сапога, этот твёрдый, холодный кусочек золота, который стоил больше, чем весь этот корабль. На ней был выгравирован герб: лев, стоящий на задних лапах, и надпись на латыни: Fortis et Fidelis – «Сильный и верный». Отец подарил ему печатку в день его шестнадцатилетия, сказав: «Не подведи меня».       Ллью никогда не подписывал ни одного документа. Но он знал, что если пираты найдут печатку, они поймут, что он не просто «сын герцога». Они поймут, что он тот, кто может подписывать бумаги, кто может вести переговоры, кто имеет маленькую, но власть, даже если он и является младшим сыном. А если они поймут это, они никогда его не отпустят. Но он не отдаст им печатку, никогда, даже если придётся умереть.       Ллью начал перебирать в голове события последних часов коротко, отрывисто, как старые письма в ящике стола. Он не хотел вспоминать, но память возвращала картинки с болезненной чёткостью: грохот пушек, матросы, бегущие к борту с оружием чтобы защитить корабль от врага, корабль, который вынырнул из тумана, как призрак, пираты, которые не кричали и... капитан с белыми глазами.       От воспоминания об этом человеке по позвоночнику пробежал холод. Ллью попытался отогнать его, но образ не уходил: высокий, широкоплечий, мокрая серая рубашка, прилипшая к груди, и глаза светлые, почти белые, как лёд. Он смотрел на Ллью так, будто видел насквозь, будто знал его уже давно, ещё до того, как они встретились. И когда Ллью замахнулся подсвечником, этот пират даже не вздрогнул. Перехватил его запястье, как будто играл с ребёнком. Сжал, и Ллью чуть не закричал от боли, потому что кости хрустнули и он понял, что этот человек может сломать его руку, если захочет. Может убить его, просто сжав пальцы чуть сильнее. Но не убил, только посмотрел на него и сказал: «Две тысячи фунтов». Как будто Ллью был не человеком, а цифрой, куском товара, который стоит определённую цену.       Ллью хотел плюнуть ему в лицо. Хотел крикнуть, что он не товар, что он – сын одного одного из самых влиятельных лиц Англии, что за это оскорбление его отец спустит на воду целый флот и перевешает всех пиратов на реях. Но он не успел ничего сказать, потому что пират уже схватил его за плечо, развернул к себе спиной и прижал к своей груди так, что Ллью почувствовал его дыхание на своей шее.       Это было страшно. Это было невыносимо, потому что Ллью не мог пошевелиться, не мог сопротивляться, мог только чувствовать, как этот пират касается его спины своей грудью, как его грубая рука сжимает его запястья. И голос, почти ласковый: «Не надо. Не заставляй меня бить тебя». Ллью зажмурился, пытаясь стереть эти воспоминания. Он уже ненавидел этого пирата. Ненавидел его холодные глаза, его спокойствие, его силу. Он ненавидел его за то, что тот посмел прикоснуться к нему. За то, что тот испортил его камзол и за то, что из-за него он потерял свои книги.       Ллью открыл глаза и посмотрел в потолок, туда, где сквозь доски просачивался первый тусклый, утренний свет. Он лежал в трюме уже, наверное, несколько часов. Может, ночь прошла и уже наступило утро, он не знал. Миллер всё ещё бормотал молитву и Ллью слышал её обрывки: «Pater noster, qui es in caelis…» Он хотел сказать ему, что Бог не услышит молитвы из трюма, пиратского корабля, но не стал. Пусть молится, может быть, это поможет ему не сойти с ума.       Снова закрыв глаза, Ллью попытался представить, что он дома. В своей библиотеке, где пахнет кожей и бумагой, где на стенах висят карты, а на столе лежит раскрытая книга, где он может читать часами и никто его не потревожит. Он представил, как его пальцы касаются корешка старого фолианта, как шелестят страницы, как слова складываются в строки и голоса гаснут, и нет ничего кроме тишины и знания.       Но запах трюма возвращал его обратно снова и снова. Запах гнили, мокрого дерева, мочи, солёной воды, в которой плавали куски какой-то пищи. Ллью не смотрел на неё, но он знал что там в углу, лежит миска с баландой, которую ему оставили. Он не притронулся к ней, потому что желудок сжимался от одной только мысли о подобной еде. Но голод уже начинал говорить в нём. Сначала тихо, потом всё настойчивее и Ллью чувствовал, как в животе зарождается слабая, но упрямая боль. Он не хотел есть, он не хотел брать у них ничего и он не знал, сколько сможет продержаться.       В какой-то момент Миллер перестал молиться. Ллью открыл глаза и увидел, что старик смотрит на него глазами, полными ужаса и надежды одновременно. Очевидно, он хотел что-то сказать, но его голос дрогнул и он только что-то прошелестел себе под носом. — Тише вы, — сказал Ллью и собственный голос показался ему хриплым и грубым. — Тише. Мы живы и скоро они нас отпустят.       Миллер всхлипнул, уткнулся лицом в ладони и замолчал. Ллью отвернулся и снова посмотрел в потолок. Свет становился всё ярче, через щели в досках пробивались длинные золотистые полосы, в которых угадывалось начало нового дня. Он не знал, что принесёт этот день, но он был уверен, что не позволит себе умереть здесь, в этом вонючем трюме, как какой-то бездомный пёс.       «Если тебе больно, — вспомнил он слова библиотекаря, которые тот говорил ему в детстве, когда Ллью падал с лошади и разбивал колени, — не показывай этого никогда. Показывать боль – значит показывать слабость. А слабость – это приглашение для врага».       Ллью сжал кулаки и почувствовал, как верёвка впивается в кожу. Конечно, он не покажет им, что ему больно, что он боится. Он будет молчать, будет ждать и он найдёт способ выбраться.       Так Ллью думал, чувствуя как час сменяется двумя, когда люк распахнулся и вырвал его из мыслей. Он открылся с таким грохотом, от которого заныли зубы и свет хлынул вниз жёлтый, маслянистый, с привкусом дыма и жареного мяса. Ллью зажмурился, но слишком поздно и искры заплясали перед глазами, оставляя после себя тёмные пятна, которые не хотели исчезать. Он отвернулся, уткнувшись лицом в плечо и услышал, как кто-то легко, по-мальчишески спрыгивает с последней ступеньки, без грузного топота, без тяжёлых вздохов. — Ну, живые? — раздался голос, молодой, звонкий, но уже звучавший как у человека, который постоянно кричит против ветра. — А то капитан сказал проверить, не передохли ли. Запах тут у вас, конечно...       Ллью проморгался и его глаза наконец привыкли к свету и он увидел мальчика чуть моложе, может, чуть старше, трудно было сказать, потому что грязь и загар стирали разницу между шестнадцатью и двадцатью. Он был худым, но не хилым, а поджарым как дворовая собака, которая привыкла добывать еду в портовых помойках. Лицо узкое, с острым подбородком, скулы проступают сквозь кожу, покрытую тонкой сеткой веснушек, почти незаметных на смуглом лице. Глаза карие, быстрые, цепкие, уже обшарили весь трюм, оценили каждого пленника, каждую тень. Тёмные волосы торчали в разные стороны, обрезанные неровно, явно ножом. Рубаха на нём была грубой, закатанные рукава открывали худые руки с выступающими венами. На поясе висел короткий рабочий нож в кожаных ножнах.       В руках он держал большую деревянную миску, из которой валил пар. Солённый запах ударил в нос одновременно с кислым, с привкусом рыбы и какой-то каши, которая сварилась на воде, которую не жалко было вылить. У Ллью свело желудок от отвращения. — Что это? — спросил он, прежде чем успел подумать. — Баланда, — ответил мальчик. — Варили с утра. Налетай, пока горячее. Холодным тошнее будет.       Миллер поднял голову, увидев миску, старик замер, глядя на неё с тоской, смешанной с отвращением. — Я, наверное... если это единственная еда... — произнёс Миллер       Он потянулся к миске, пальцы его дрожали, но он уже протягивал руку. — Стой, — сказал Ллью. Голос его звенел не от крика, а от напряжения. — Пусть сначала скажет, что там.       Мальчик усмехнулся, показывая зубы, белые, но уже с налётом табака. Усмешка была кривой, с лёгкой насмешкой, но не злой. — Там рыба, каша и соль, — он пожал плечами. — Всё пригодное, никакой отравы. Капитан сказал вас не убивать, пока за вас не заплатили. — А когда заплатят? — спросил Ллью, стараясь говорить холодно, как отец, когда вёл переговоры с неугодными торговцами. — Убьёте? — Не-а, — мальчик покачал головой. — Капитан сказал: за кого платят, тех не убивают, иначе веры нам нет. Он у нас деловой.       Ллью хотел возразить, но в этот момент Миллер, не выдержав, сунул руку в миску и отправил в рот горсть тёплой каши. На его сером лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. Он жевал медленно, с наслаждением, не обращая внимания на комки, которые застревали в горле. — Ну вот, — сказал мальчик, с удовлетворением наблюдая за Миллером. — Жив будешь. А ты чего?       Он посмотрел на Ллью с лёгким любопытством, как на диковинную птицу в клетке – красиво, но непонятно.       Ллью сжал кулаки, верёвка на запястьях въелась в кожу, но он не подал виду. — Я не ем из рук убийц моих людей, — сказал он. Голос его дрогнул на последнем слове, потому что он не хотел, чтобы это прозвучало, но это вырвалось. — Твои люди тоже не святые, — ответил мальчик без злости. — Они бы убили нас, если б смогли, и не моргнули бы. Я видел такое. — Вы напали без предупреждения. — А какое предупреждение нужно, когда ты идёшь в чужой дом с оружием? — мальчик усмехнулся и усмешка эта была почти снисходительной. — Вы же не к бабушке в гости плыли. У вас пушки на борту и охрана. И бумажки, которые вы не должны были везти.       Ллью хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, потому что мальчик был прав. Это было хуже всего не потому что пираты были правы нападая, а потому, что его отец солгал ему, отправив с бумагами, о которых Ллью ничего не знал. Он почувствовал, как внутри него поднимается волна гнева, даже не на пиратов, а на отца, на его «мирный» корабль с пушками и тайными документами. — Как тебя звать?       Мальчик моргнул, удивлённый вопросом, но ответил: — Финн. — Финн, — повторил Ллью, пробуя имя на вкус, короткое, без титулов, без истории. Просто имя, как у дворовой собаки. — Ты здесь давно? — Лет... Пять? Может, шесть, — Финн пожал плечами. — Считай, с девяти лет. Капитан подобрал в порту. Я был голодный, а он сказал: хочешь есть – работай. Я и работаю. — Тебя взяли в плен?       Финн фыркнул, мотнул головой. — Никто меня не брал, я сам ушёл, от отца. Он бил, — мальчик произнёс это без горечи, но в его голосе проскользнула жёсткость, как у человека, который помнит, но не простил. — Мать умерла, когда я был маленький. Остался только отец, который пил и бил. А здесь я ем каждый день и у меня есть нож и никто меня не бьёт просто так.       Ллью замолчал. Он хотел бы сказать, что понимает, но он не понимал, ведь в его мире не было такого. Отцы, которые били, это были истории из книг, трагедии для простолюдинов, не для герцогских сыновей. — А что будет с нами? — спросил он, меняя тему.       Финн оглянулся на люк, будто проверяя, не слышит ли кто. — Мы идём к югу, — сказал он тише. — Ваш корабль уже ушёл в Роттендам. Теперь мы домой идём. — Сколько? — спросил Ллью. — Сколько времени мы будем в море?       Финн пожал плечами, глядя на дымящуюся миску, от которая пошла по рукам матросов. — Недели три или четыре, не меньше. Погода хорошая, ветер попутный, так что... — Четыре недели, — повторил Ллью. Четыре недели в трюме, прикованным, без света и свежего воздуха. Четыре недели, пока отец будет торговаться за его жизнь. Четыре недели, за которые он может сойти с ума. — Эй, — сказал Финн, наклоняя голову, — а ты чего такой бледный? Прямо как рыба, которую вытащили из воды. Ты вообще ел? — Я не голоден, — ответил Ллью, но в этот момент его желудок предательски заурчал. Громко, на весь трюм.       Финн усмехнулся: — Ага. Слушай, я понимаю, ты гордый, но не дури. Капитан будет недоволен, если ты сдохнешь. А когда капитан недоволен... Всем попадёт, что не уследили.       Ллью поднял глаза и в них сверкнула сталь та, которую он унаследовал от отца, который не терпел возражений. — Твой капитан, — сказал он, — кто он?       Финн помедлил и его лицо на мгновение стало серьёзным, почти задумчивым. — Капитан Алард Бас, — сказал он. — Ты гляди, его лучше не злить, — мальчик провёл пальцем по горлу, не заканчивая фразу, но Ллью понял. — Я видел, как он говорит с пленниками. Люди всегда делают всё, что он хочет. — Я не сделаю, — сказал Ллью, сжимая зубы. — Я не буду делать, что он хочет.       Финн посмотрел на него долгим взглядом, пока на его лице не появилась улыбка, не насмешливая, а почти грустная, как у человека, который знает больше, чем говорит. Он ничего не ответил, повернулся, собрался уходить и шагнул к лестнице, но вдруг остановился и обернулся. — Когда... — сказал он, — Или если будешь с ним говорить, не называй капитана «пиратом». Он терпеть не может, когда его так называют. Он – капер, понял? У него есть бумага от голландского адмиралтейства. Он говорит: если у тебя есть лицензия, ты не пират, а государственный наёмник. — Капер, — Ллью скривился, как от зубной боли. — Хуже. Законный разбойник.       Финн усмехнулся и полез по лестнице. — Я буду звать тебя Лью, — крикнул он, уже стоя на ступеньках. — Лью – короче. — Меня зовут... — Я знаю, как тебя зовут, — перебил Финн, уже почти исчезнув в люке. — Я буду звать тебя Лью, потому что мне так удобнее.       Люк захлопнулся и полумрак снова вернулся в трюм. Ллью слушал, как стихают шаги Финна на палубе. Где-то над головой раздался смех, затем чей-то грубый голос, выкрикнул команду. Корабль снова жил своей жизнью, равнодушной и чужой, не замечающей его существования. Он посмотрел на миску с баландой, которая всё ещё переходила из рук в руки. От неё больше не шёл пар, но запах щекотал ноздри, вызывая спазм в пустом желудке. Ллью отвернулся. Он не возьмёт в рот ни куска из рук этих людей. Лучше умереть с голоду, чем унизиться до того, чтобы питаться объедками, как собака.       Один из матросов тем временем доедал свою порцию. Он сидел в углу, прижав миску к груди и выскребывал из неё остатки, орудуя пальцами связанных рук. Ллью смотрел на него с отвращением и тоской, он не мог понять, как можно есть эту бурду, этакую склизкую, тёплую жижу, в которой плавали куски рыбы. Поэтому он закрыл глаза. Если он не будет думать о еде, если он представит, что он не здесь, что он в своей библиотеке, за столом, с книгой в руках, может быть голод отступит. Ллью попытался представить знакомый запах старой бумаги, но вместо него в ноздри лез запах гнилого дерева. Он снова открыл глаза, посмотрел в потолок и уставился в одну точку, где между досками сочился тонкий луч света. Он смотрел на него долго, пока глаза не начали слезиться, а потом закрыл снова.       Так Ллью и сидел, пока время не потеряло для него смысл. Он застыл в одном и том же положении, привалившись спиной к шершавой переборке, и смотрел в одну точку перед собой, не видя ничего, погружённый в себя, в свои мысли, которые начинали путаться, как нитки в старой катушке. Он думал об отце, о том, как тот получит известие о его пленении, о том, как он будет торговаться, о том, как Ллью вернётся домой и всё будет как раньше. Но отчего-то эта мысль не приносила ему облегчения, потому что она была пустой, как выеденное яйцо.       Он считал шаги, когда слышал, как они раздаются над головой, как кто-то ходит туда-сюда, как стучат каблуки, как скрипят половицы. Ллью насчитал до пятидесяти, потом сбился, начал сначала, снова сбился и плюнул, перестал считать, потому что это было бессмысленно. Потом он начал думать о книгах, которые читал в детстве, пока за окнами шёл дождь. Он перебирал в уме знакомые строки, вспоминая переводы, которые делал сам, ещё в ту пору, когда учился, когда всё было просто и ясно, когда мир состоял из букв, а не из из страха. Он вспомнил, как мистер Моррис, его учитель, поправлял его произношение: «Не так, Ллевеллин, ударение на третий слог, ты же не хочешь, чтобы тебя приняли за невежду». Ллью улыбнулся едва заметно, почти нечувствительно, но улыбка тут же погасла.       Переодически он слышал, как в трюм спускались матросы. Они смеялись, переговаривались, их голоса гремели в тесном пространстве, отражаясь от стен и умножаясь, как эхо в пещере. Кто-то принёс новый кувшин воды, поставил рядом, кто-то пнул Миллера, чтобы тот подвинулся, и ушёл, не глядя на Ллью. Чьи-то руки проверили верёвки на его запястьях, туже затянули, отчего боль пронзила кисти. Он не вскрикнул, только сжал зубы, сдерживая стон и никто не заметил.       Он не ел, не мог, потому что каждый раз, когда миску ставили рядом с ним, к горлу подступала тошнота и он отворачивался, сжимаясь в комок, как улитка, которую тронули за рожки. Кто-то из матросов, грубый и пьяный, наклонился над ним и сказал: «Жри, идиот, а то сдохнешь». Ллью не ответил, даже не повернул головы, просто сидел, глядя в одну точку и пират плюнул рядом с ним и ушёл, бормоча проклятия.       Потом кто-то принёс миску с тёплым бульоном, не с баландой, а с настоящим мясным отваром, от которого пахло так, что у Ллью свело скулы. Он смотрел на миску и чувствовал, как слюна заполняет рот, как желудок скручивает от боли, но он не притронулся. Он знал, что если возьмёт эту еду, он сдастся и станет таким же, как другие, кто готов унижаться, чтобы выжить. Он не хотел стать таким, хотел остаться собой хотя бы здесь, хотя бы в этом, единственном, что он ещё мог контролировать.       Свет в трюме менялся: становился ярче, потом тускнел, потом снова ярче. Ллью не знал, день это или ночь, он не видел солнца, только узкие полосы света и по ним, по углу, по тому, как они падали, он пытался угадывать время. Он перестал понимать, где он, он был здесь, в этом трюме, в этой темноте, и одновременно где-то ещё, в другом месте, в той части сознания, где голод не имеет власти. Он думал о запахе книг, вспоминал, как пахнут старые фолианты и пытался удержать этот запах в сознании, не дать ему раствориться в вони трюма.       Голоса, шаги, скрип досок – всё это сливалось в один непрерывный гул, как шум моря за бортом, который Ллью слышал, когда ветер стихал и наступала тишина. Он знал, что корабль идёт, что он движется, что его везут неизвестно куда, но это знание было далёким, как картинка в запылённом зеркале. Он терял ощущение своего тела, чувствовал только запястья, где верёвка въелась в кожу до крови. Но и эта боль уже начинала отступать, становиться фоном, который взрывался, когда он шевелил руками.       Спал Ллью или нет, он не мог сказать. Иногда он открывал глаза и видел, что Миллер с капитаном сидят всё так же в углу, что его люди лежат неподвижно, что кто-то из них исчез, может, умер, может, убили, может, увели. Ллью не знал, не спрашивал, боялся ответа.       В какой-то момент в трюм спустился Финн и Ллью узнал его по лёгкой походке. Он услышал, как тот остановился рядом с ним, как замер, что-то разглядывая в темноте. Потом прозвучал его голос, без насмешки: — Ты не ел. Опять.       Ллью не ответил. Он не мог ответить, потому что ему казалось, что его рот забит ватой, что слова не могут пробиться сквозь эту вату, сквозь эту усталость, которая сковывает его тело, хуже чем верёвки на запястьях. — Глупый ты, — сказал Финн и в его голосе послышалось сожаление. — Капитан приказал тебя кормить, а я не хочу тебе в горло вливать еду.       Ллью хотел сказать: «Мне всё равно, что он приказал», но слова не прозвучали. Он только повернул голову, его взгляд упал на лицо Финна и мальчик на мгновение отшатнулся, наверное, от того, что увидел его бледное, осунувшееся лицо, запавшие глаза, которых не касался сон уже третий день. Или четвёртый? Может, он не спал уже вечность, Ллью бы не ответил на этот вопрос. — Ты похож на мертвеца, — сказал Финн и ушёл.       Ллью снова остался практически один, сидя неподвижно и глядя на луч света, который полз по полу, медленно, почти незаметно.       Потом что-то изменилось. Он не мог понять что, но что-то в атмосфере трюма переменилось: шаги на палубе стали громче, голоса напряжённее, кто-то крикнул команду и корабль качнулся сильнее, чем прежде. Ллью открыл глаза и увидел, что Миллер вскочил, прижимаясь к стене, его лицо было искажено страхом, его губы шевелились, выплёвывая слова молитвы.       Люк распахнулся и свет хлынул вниз, разгоняя тьму. Сверху спустился матрос, здоровый, с бычьей шеей и красным лицом, с ножом, висящим на поясе. За ним ещё двое. Они не смотрели на Ллью, они подошли к пленникам, которые лежали в углу и начали поднимать их на ноги. Ллью слышал, как они ругались, как тянули их к люку, как кто-то застонал, как посыпались проклятия на английском и голландском, смешиваясь в одну какофонию. — Вставай, старик, — сказал один из матросов Миллеру, схватив его за плечо. — Пошли.       Миллер не сопротивлялся. Он встал, покорно и поплёлся вперёд, спотыкаясь, как будто его ноги не слушались. Матросы вывели всех, один за другим и люк захлопнулся за ними, оставив Ллью одного. Он смотрел на пустое место, где только что сидел Миллер и не мог понять, что произошло. Куда увели остальных? Почему оставили его? Он попытался встать на ноги, но тело не слушалось, голова закружилась, перед глазами поплыли круги и он снова опустился на колени, не в силах подняться. Верёвка на запястьях мешала двигаться, он снова упал, ударившись плечом о переборку.       Боль вернула его в реальность, острую и невыносимую, такую, что на миг перед глазами вспыхнули белые искры. Ллью зашипел сквозь зубы, упёрся ладонями в мокрые доски и попытался встать снова. Ноги подкосились сразу же, будто кости превратились в вату. Он упал на колени, ударившись о край какой-то деревянной балки и вскрикнул коротко, сдавленно, и этот звук, вырвавшийся из горла, был похож на звериный рык. — Куда вы их увели?! — закричал он и голос его сорвался на хрип, на кашель, на отчаянный надрыв. — Куда, чёрт вас возьми?!       Ответом ему была тишина и только шаги над головой, только скрип дерева, только плеск воды за бортом звучали со всех сторон. Ллью попробовал ползти, пытаясь дотянуться до люка и в тот же миг почувствовал, как что-то дёрнуло его за ногу. На ноге была цепь, прикрученная к кольцу в полу. Он дёрнул ногой, пытаясь освободиться и железо звякнуло о дерево, глухо и беспомощно. Верёвка на запястьях впилась в кожу, раздирая её до крови. Он дёрнул снова, снова, и снова, каждый раз слабее, каждый раз отчаяннее, пока силы не оставили его и он не рухнул лицом вниз, на сырые, гнилые доски, чувствуя, как слёзы бессилия смешиваются с грязью на его щеках. — Я не останусь здесь один, — прохрипел он в пустоту. — Я не останусь...       Но слова эти не имели силы. Ллью лежал неподвижно, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, как дыхание вырывается из груди короткими, судорожными, слабыми толчками. Он попытался представить, что он дома, что он в своей постели, что всё это – сон. Но запах сырости, солёная воды и цепь на ноге, которую он не мог снять, возвращали его обратно раз за разом.       Ллью так и лежал на полу, пока свет имежду досками не изменился и стал тусклее, теплее. Тогда он услышал шаги на лестнице и не сразу понял, что это не сон. Он лежал неподвижно и даже не повернул головы, когда кто-то спустился в трюм. Он просто лежал, слушая, как приближаются эти медленные, тяжёлые шаги, пока человек не остановился рядом с ним. Ллью не поднял головы, ему было всё равно. — Лежишь, — сказал голос, тот самый, с голландским выговором, который делал каждое слово тягучим и твёрдым. — Я думал, ты уже умер.       Ллью молчал, он не мог говорить, в горле пересохло, язык прилип к нёбу и каждое движение мышц было пыткой. Тогда он услышал, как капитан опустился на корточки рядом с ним. Ллью почувствовал его близость и тепло его тела, которое исходило от него, как запах табака и солёного ветра. — Твои люди, — сказал Алард, голосом спокойным, как вода в глубоком омуте. — Я высадил их в Дьеппе.       Дьепп – Ллью знал это название. Французский порт, недалеко от английского побережья. Время в пути – деня два. Значит, корабль уже прошёл пролив и он был далеко от дома. — Почему? — прошептал он и голос его был похож на шёпот мёртвого, такой же хриплый, слабый и почти неразличимый. — Потому что они мне не нужны, — ответил Алард. — Только ты.       Ллью хотел засмеяться, но вместо смеха из горла вырвался сухой и мучительный кашель. Он закашлялся, содрогаясь всем телом и почувствовал, как его выворачивает наизнанку, хотя в желудке не было ничего, кроме желчи и пустоты. — Мой отец... — сказал он, когда кашель утих. — Да, — сказал Алард. — Старику, вашему казначею я дал письмо для твоего отца, с требованием выкупа и указанием, куда привезти деньги. — Эти две тысячи сделают тебя счастливее? Какой же ты глупец...       Алард молчал несколько секунд. Потом капитан сказал: — Десять тысяч фунтов.       Ллью не поверил своим ушам и перевёл на лицо капитана взгляд. Даже в его состоянии, даже в этом полубреду, даже сквозь пелену, застилавшую глаза, он понял, что это значит. Это почти состояние. Отец его торговался за каждую монету, он был человеком, который считал деньги и никогда не платил больше, чем должен был. — Ты сошёл с ума, — прошептал Ллью. — Мой отец никогда не заплатит пиратам. — Заплатит, — сказал Алард. — Я знаю твоего отца. Он гордый человек и он не позволит, чтобы его имя было опозорено. — Позор, — повторил Ллью. — Ты думаешь, он боится позора? Он боится только одного – потерять свои деньги. Он скорее даст тебе меня убить, чем заплатит.       Ллью не знал, почему он говорил это. Может быть, он пытался ударить этого проклятого пирата этими словами. Может быть, он хотел, чтобы тот понял, что его ждёт разочарование. Может быть, он просто хотел причинить боль тому, кто причинил боль ему.       Алард молчал и Ллью чувствовал его взгляд на себе – тяжёлый, изучающий, как у хирурга, который оценивает рану. — Ты прав, — сказал капитан наконец. — Твой отец будет торговаться, спорить, тянуть время, будет искать способы обмануть меня. И пока он будет торговаться, мы будем уже далеко.       Алард замолчал и в тишине, которая повисла между ними, Ллью услышал только своё неровное дыхание. — И ты думаешь, что я буду сидеть и ждать, пока он решит, стоит ли платить за мою жизнь? — спросил Ллью и в голосе его прорезалась злость, слабая, но упрямая, как искра на ветру. — Ты будешь делать то, что я скажу, — спокойно ответил Алард. — Будешь жить в моей каюте, на цепи, как собака, и будешь послушным, пока я не получу свои деньги. — Я не буду делать то, что ты скажешь, — сказал Ллью, поддаваясь вперёд на локтях. — Я никогда не буду делать то, что ты скажешь, пират. Я лучше умру.       Алард усмехнулся, коротко, почти беззвучно. Усмешка была не злой, а скорее снисходительной, как у человека, который слышал эти слова много раз и знает, что они ничего не значат. — Ты не умрёшь, — сказал он. — Ты слишком гордый, чтобы умереть. Ты будешь бороться, огрызаться, ты будешь ненавидеть меня каждую секунду своей жизни. Но ты будешь жить.       Ллью хотел ответить. Он хотел сказать что-то острое, что ранило бы этого человека, что-то, что заставило бы его понять, что он не просто пленник, что он – нечто большее. Он хотел сказать, что его отец не будет платить, что он умрёт здесь, и что капитан пожалеет о том, что сделал. Он хотел сказать, что он не боится смерти, что он не боится ничего, но сил не было.       Тогда Ллью почувствовал, как его тело становится лёгким, как будто из него вынимают внутренности и воздух уходит из лёгких. Он попытался подняться на ноги в последней, отчаянной попытке, и встал на колени, шатаясь, неуверенно, как новорождённый жеребёнок. Верёвка на запястьях мешала, цепь на ноге тянула вниз, но он стоял, опираясь на руки, просто чтобы попытаться ответить. — Я... — начал он, но слова застряли.       Он увидел лицо капитана перед собой, близко, даже как-то слишком близко. Светлые глаза смотрели на него из полумрака, изучая, оценивая. Лицо было спокойным, как у статуи, и только глаза горели серебром и холодом. — Ты... — попытался он снова.       Ллью хотел вцепиться в это лицо, чтобы разорвать его зубами, чтобы ударить его, чтобы сделать что-то, что показало бы этому человеку, что он ошибся, связавшись с ним. Он хотел наброситься на него с яростью, которая жгла его изнутри, которая рвала его на части, которая не давала ему дышать. Но он сделал только оду попытку подняться и оторвал руки от пола и ноги его подкосились.       Он почти упал и падение это было медленным как сон. Ллью падал вперёд и в последний миг он увидел лицо капитана ещё ближе, в каком-то сантиметре от собственного лица. Он увидел его глаза, в которых мелькнуло что-то, что он не успел понять. А потом он ударился грудью о грудь капитана и услышал, как тот выдохнул, словно его ударили под дых, словно он тоже почувствовал удар.       Но Ллью не успел почувствовать, как руки капитана подхватили его, как его тело обмякло, как он повис на этих руках, обессиленный и беспомощный. Он не слышал, как капитан что-то сказал, коротко и хрипло, обращаясь к кому-то наверху. Он не видел, как Алард поднял его на руки, как понёс вверх по лестнице, как свет ударил в лицо, как он поднялся на палубу. Он чувствовал только холод и тепло, которое исходило от человека, которого он ненавидел.