Серый Охотник

      В каюте пахло табаком и воском. Лампа горела ровно, не мигая, отбрасывая на стены дрожащие тени, которые двигались вместе с кораблём, повторяя его медленное, убаюкивающее движение. За окном стояла чёрная ночь, беззвёздная, с редкими проблесками пены, которая вспыхивала в темноте и тут же гасла, как угли, брошенные в воду.       Алард сидел за столом, откинувшись на спинку стула. Трубка в его руке давно погасла, но он держал её, сжимая чубук пальцами машинально, как делают с вещью к которой привыкли до того, что перестали замечать. На столе, в аккуратной стопке, лежали бумаги с «Грейс оф Нортумберленд». Он уже знал их содержание наизусть, перечитал трижды, но они всё ещё лежали перед ним, как будто он ждал, что они скажут ему что-то новое.       Капитан не шевелился. Только смотрел на стопку, на верхний лист с гербовой печатью, на жирную каплю сургуча, которую он аккуратно срезал ножом, не повредив бумаги. Герцегское письмо было искусным, в нём чувствовалась рука человека, который умел плести интриги так же ловко, как корабельный плотник умеет вязать узлы. Там были намёки, обещания, ссылки на имена, которые Алард знал и на те, о которых только догадывался. Там был проект секретного договора с французским двором, условия, подписи, оговорки – всё, что могло перевернуть политическую карту Европы, если бы попало в нужные руки. Простой, по сути, обмен: Англия отказывается от претензий на французские колонии в обмен на поддержку Стюартов, и Голландия, с которой только что заключили мир, оказывается в кольце врагов, сама того не ведая.       Алард поднял руку, коснулся кончиками пальцев верхнего листа, чья бумага была гладкой, плотной, дорогой. Он провёл по ней пальцем, чувствуя, как пергамент шелестит под подушечками, как прожилки волокон сопротивляются его давлению. Он знал: эти бумаги стоят больше, чем десять тысяч фунтов, которые он требовал за мальчишку. Они стоят целого состояния, не денег даже, а власти. С ними можно было прийти к любому двору Европы и диктовать условия. С ними можно было шантажировать герцога, английскую корону, даже французского короля. Но он не продаст их. Он спрячет их в сундук, под замок, туда, где лежали его каперские свидетельства, залитые воском пергаменты с печатью адмиралтейства. Они будут лежать рядом, как два полюса одной силы: закон и беззаконие, порядок и хаос.       Потом Алард убрал руку и взгляд его скользнул по столу, мимо бумаг, мимо лампы, мимо пустой кружки, и остановился на книгах, которые он взял в каюте мальчишки. Они лежали на краю стола, аккуратно, почти как вещь, которую боишься повредить. Он взял одну из них, Горация, и провёл пальцами по корешку с едва заметными царапинами от частого использования. Он почувствовал под пальцами тиснение, золото, которое уже начало стираться. Книга была старой, но ухоженной, как будто её владелец обращался с ней с той же осторожностью, с какой обращаются с хрупким живым существом.       Книга открылась, ожила в его палцах и страницы её пахли не пылью, а чем-то тонким и едва уловимым. Пахло лавандой, может быть, или сухими травами, которыми перекладывали книги в старых библиотеках. Запах был чистым, домашним, он напомнил Аларду о таверне матери, о её сундуке, где она хранила лавандовые мешочки, чтобы моль не испортила шерсть. Запах был неожиданным и чужим на этом корабле среди дёгтя и пороха, и он резанул по нервам, отчего Алард захлопнул книгу. Но сделал он это не резко, а осторожно, как будто боялся повредить страницы. Он положил её обратно на стол, рядом с Овидием, и отодвинул обе от себя. Они не должны были быть здесь, эти книги. Они были лишними, как вещи, которые нарушают порядок, который он так тщательно выстраивал годами. Они пахли библиотекой, детством и тишиной. Они пахли мальчишкой, который три дня лежал в трюме, прикованный к полу и отказывался от еды, а теперь был здесь, на цепи в его каюте.       Алард снова взял трубку. Набил её табаком, зажёг от лампы, сделал затяжку. Дым был горьким и тёплым, он заполнил рот, лёгкие, и вырвался наружу вместе с выдохом. Алард смотрел, как этот дым тает в воздухе, как растворяется в полумраке и думал о том, что герцогский мальчишка упрямый, глупый и гордый. Как все англичане, которые думают, что их кровь стоит больше, чем кровь других людей.       Он сделал ещё одну затяжку, дым попал в лёгкие и обжёг горло. Алард сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене, где тень от лампы дрожала в такт дыханию корабля. Он смотрел и видел перед внутренним взором «Грейс оф Нортумберленд» – изящный, дорогой, с позолотой на корме и белыми парусами, которые надувались ветром, как грудь гордого человека. Он вспомнил, как люди на его палубе были беззаботны и спокойны и не ждали угрозы, не готовились к бою, а просто плыли вдоль побережья, доверяя миру который был так хрупок, что мог рассыпаться в любой момент.       Капитан вспомнил звон металла, крики, мокрый хруст дерева, когда корабли столкнулись бортами. Вспомнил тёплый, металлический запах крови, который смешивался с запахом морской воды. Он вспомнил, как шёл по палубе, переступая через тела, как искал каюту, где должны были лежать бумаги. Всё это было знакомо, привычно, как узор на старой карте, ведь он делал это сотни раз и не было в этом ничего нового, ничего, что могло бы его удивить. Но когда он вошёл в каюту и увидел мальчишку с тяжёлым подсвечником в руках, когда он перехватил его запястье и заглянул в глаза, в которых горел золотой огонь – в тот момент Алард почувствовал... нечто. Это не был страх, жалость, интерес, а что-то более древнее и тёмное. Что-то, что отозвалось в груди, как удар молота по наковальне.       Алард затянулся трубкой и выдохнул дым в потолок. Он подумал о том, как на следующий день после захвата сел писать письмо герцогу. Это было утром, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в бледно-розовый цвет. В каюте было светло и тени от предметов падали на пол резко, чётко, как рисунок тушью. Алард сидел за столом, положив перед собой лист плотной бумаги, перо и чернильницу.       «Ваша светлость, — начал он. — Имею честь сообщить, что ваш сын, Ллевеллин Хоторн, находится в моём распоряжении. Он жив и здоров, если не считать второго дня голодания, которые он добровольно себе устроил. Я не причинял ему вреда и не намерен причинять, если только вы не вынудите меня к этому».       Тогда он отложил перо, давая чернилам высохнуть, и посмотрел в окно. Море было спокойным, почти зеркальным, только лёгкая рябь пробегала по поверхности, как морщины на лице старого человека. Где-то вдалеке летели чайки, белыми точками на сером небе и их крики доносились до корабля, как далёкие голоса.       Алард взял перо и продолжил.       «Условия выкупа: десять тысяч фунтов стерлингов. Деньги должны быть доставлены в нужное место в течение трёх недель с момента получения следующего письма. Я пришлю вам точное место и время встречи позже. Если вы попытаетесь найти нас или поднимете тревогу, ваш сын умрёт и его голову вы получите бесплатно».       Он поставил точку, не подписался, не поставил печати. Вместо этого сложил письмо, запечатал его воском, который капал с огарка свечи, и нажал на печать своим кольцом – простым, без герба, с вырезанной на нём руной Альгиз. Знак защиты, который его мать носила на шее в кожаном мешочке, когда он был ещё ребёнком. — Капитан, — раздался тогда голос Сайкса у двери. — Лодка готова к отплытию.       Алард взял письмо со стола и вышел из каюты. Они высадили пленников в Дьеппе через два дня. Это был маленький портовый городок на французском побережье, с узкими улочками и домами из серого камня. Они не подошли к берегу. Капитан стоял на палубе «Серого охотника», наблюдая, как шлюпка отчаливает от борта, увозя пленников – Миллера, матросов и их капитана, выживших после боя. Все они были бледными, испуганными, но живыми.       Он смотрел, как лодка удаляется от корабля, как вёсла поднимаются и опускаются в такт, как брызги летят в стороны. Смотрел на спину Миллера, который сидел, сгорбившись, сжимая в руках письмо, которое должен был передать герцогу. И в этот момент Алард подумал о том, что этот старик, этот жалкий дрожащий казначей, который боялся смерти как ребёнок темноты, на самом деле был единственным, кто мог спасти жизнь мальчишке. — Полный ход, — сказал Алард, не оборачиваясь к Сайксу. — Мы идём домой.       Корабль качнулся, паруса наполнились ветром и «Серый охотник» начал разворачиваться, уходя от французского берега прочь.       Вечером того же дня он сидел в своей каюте. За окном смеркалось и небо было багровым, как запёкшаяся кровь. Он сидел за столом и смотрел на море за окном, но ничего не видел, потому что мысли его были далеко, возможно, там, в трюме, где лежал мальчишка. Он не спускался к нему, не проверял, но знал, что тот жив, потому что Сайкс докладывал каждый день: «Не ест, капитан. Лежит, смотрит в потолок, не говорит».       Тогда он только кивнул помощнику и отпустил его, нечего не ответив. Он сидел в тишине, прислушиваясь к скрипу дерева, к плеску воды за бортом, к голосам матросов на палубе. И в этой тишине он чувствовал, как что-то внутри него меняется, как что-то сдвигается с места, как будто внутри него, в самой глубине, приоткрывается дверь, которую он считал запертой всегда.       Примерно тогда же, в тот же вечер, к нему в каюту вошла Бо. Алард не обернулся, потому что узнал её шаги. Она подошла к нему сзади, положила руки на плечи, наклонилась к его уху. От неё пахло ромом. — Ты слишком много думаешь, капитан, — сказала она голосом тихим, грудным. — Забудь про этого мальчишку. Он просто бумага, просто деньги...       Алард не ответил, сидел неподвидно, глядя в окно и чувствовал, как её пальцы скользят по его плечам, расстёгивая пуговицы рубашки. Это было привычно, он позволял ей делать это, потому что это было проще чем объяснять, что он не хочет. Она целовала его в шею и её губы были тёплыми, влажными, и это было как часть рутины, часть ночи, которая повторялась много раз. — Ты сегодня молчаливый, — сказала она, расстёгивая его рубашку до конца, проводя ладонями по груди. — Даже больше, чем обычно.       Алард качнул головой, всё так же глядя на тёмную воду, на отражение луны, которое дрожало на поверхности, расплываясь и собираясь снова. Он чувствовал её руки на своей коже, но его мысли были не здесь, не с ней.       Бо развернула его к себе, села к нему на колени, обхватила руками за шею. Её глаза, тёмные и хищные, смотрели на него с вызовом, с требованием, с чем-то, что он не хотел видеть. Она хотела, чтобы он смотрел на неё, чтобы он видел её, чтобы он забыл обо всём, что было за пределами этой каюты. И он смотрел на неё, на её лицо, на её тело, на её грудь, которая вздымалась под рубахой, на её губы, приоткрытые, готовые к поцелую. Но он не целовал её, никогда.       Он взял её за бёдра, притянул к себе и Бо запрокинула голову. Он двигался в ней быстро, грубо, почти безлично, как делал это всегда, каждый раз, с тех пор, как она впервые пришла к нему в каюту. Он смотрел в стену, пока это происходило и его лицо было спокойным, как у человека, который делает свою работу.       Когда всё закончилось, она улыбнулась ему той улыбкой, которой улыбалась только ему, когда была довольна. Потом наклонилась, чтобы поцеловать его в губы, но он отвернулся и Бо замерла. Её руки, которые всё ещё лежали на его плечах, напряглись. Она посмотрела на него, на его профиль, на его губы, которые были сжаты в линию и в её взгляде промелькнуло что-то острое. — Ты никогда не целуешь меня, — сказала она, без вопроса в голосе.       Алард снова промолчал, чувствуя её взгляд на своей коже, как физическое давление. — Почему? — снова попыталась она. — Я же не прошу у тебя любви. Почему ты всегда отворачиваешься?       Капитан повернул голову, посмотрел на неё, но глаза его были пусты. В этих светлых ледяных колодцах не было ни тепла, ни холода, ни даже раздражения, одна лишь бездонная пустота. — Я занят, Бо, — только лишь сказал он ей тогда.       Она смотрела на него долгую секунду, пока её лицо не изменилось и не стало жёстким, замкнутым. Она поднялась, поправила юбку, застегнула рубаху. Она хотела что-то сказать, но только сжала губы, развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что лампа на столе качнулась.       На четвёртый день капитан спустился в трюм. Сделал это он не потому, что хотел увидеть пленника, а потому что Сайкс сказал, что мальчишка перестал отвечать, даже не отворачивается, когда к нему обращаются. Просто лежит и смотрит в одну точку, как будто умер с открытыми глазами.       Тогда Алард спустился по лестнице, ступая на скрипучие ступеньки, высматривая в полумраке мальчишку. Он нашёл его на полу с ещё более бледным лицом, с губами, которые были сухими, потрескавшимися, и запавшими глазами, под которыми лежали тёмные круги, как следы от ударов. Он смотрел в потолок, не двигаясь и только грудь его слегка вздымалась, показывая, что он ещё дышит.       Когда мальчишка дёрнулся в лёгком движении, которое больше походило на судорогу, и попытался напасть на него, собрав в кулак последние силы, но не рассчитал и едва не упал, Алард подхватил его под руки и удержал. Он снял с его ноги цепь, поднял с пола и тот оказался неожиданно лёгким. Алард понёс его наверх по лестнице, на палубу, на свет, чувствуя как мальчишка дрожит, как его пальцы впиваются в его рубашку неосознанно, инстинктивно.       Палуба встретила их ветром и вечерней прохладой, мальчишка вздрогнул, прижался к нему, ища тепло. Алард не остановился, не оглянулся, отнёс его в свою каюту, положил мальчишку на свою кровать, на шерстяное одеяло. Тот не открыл глаз, но дышал ровнее и это было хорошо. Чуть позже Алард пристегнул цепь к кольцу на ноге мальчишки, короткую, чтобы он не мог дотянуться до стола, кровати и двери. И вот, теперь он сидел в своей каюте, смотрел на стопку бумаг и вспоминал этот момент, слушая возню в углу каюты, глядя на бумаги лежащие на столе.       Капитан затянулся трубкой, выдохнул дым, отодвинул стопку бумаг в сторону и наконец взглянул в угол каюты. Туда, где на цепи, лежал мальчишка и делал вид, что спит, отвернувшись к стене. Его волосы рассыпались по подушке и в свете лампы они казались огненными как угли, которые тлеют в остывшем очаге. Алард смотрел на них, на этот тёмный, с золотым отливом беспорядок, и чувствовал как дым от трубки щиплет глаза. Он моргнул и в этот момент фокус его зрения сместился, он перестал видеть мальчишку и увидел отражение лампы в стекле окна, а за ним чёрную воду, которая колыхалась в такт движению корабля. Он снова моргнул и настоящее вернулось к нему, плотное, осязаемое, с запахом табака и воска, со скрипом дерева, с тихим плеском воды за бортом.       Из угла каюты донёсся голос Финна, который сидел на корточках рядом с тюфяком, на котором лежал Ллью, и в чьих руках была глиняная кружка, из которой поднимался пар. Бульон, который кок варил из курицы и кореньев, с добавлением соли и перца, чтобы скрыть прогорклый вкус подгоревшего лука. Финн держал кружку обеими руками, наклоняясь к неподвижной фигуре, и что-то говорил тихо, настойчиво, с той смесью раздражения, которая появляется у людей, когда они пытаются сделать что-то, что явно не получается. — Да ну, Лью, — говорил Финн приглушённо, почти шёпотом, потому что в каюте капитана было не принято шуметь. — Глотни хоть, а? Тёплый же ещё. Я сам у кока выпросил, пока он не видел, а он у нас такой, что если не хочет, ни за что не отдаст. Я говорил, что тебе надо, а он сказал: «пусть воду пьёт, тюремная крыса, или пусть дохнет». Вот я и взял, пока он спиной стоял.       Ллью не ответил на шутку. Он лежал на боку, лицом к стене и его волосы рассыпанные по подушке, скрывали его лицо. Цепь на его ноге лежала на полу, ослабшая, но не снятая, и Алард видел как она слегка подрагивает, когда корабль качает сильнее. Больше никакого движения, только ровное, едва заметное дыхание, которое поднимало и опускало его плечо.       Финн вздохнул и поставил кружку на пол, прямо перед лицом Ллью, так, чтобы пар щекотал ему нос, и снова заговорил, но уже с ноткой раздражения. — Ты хоть понимаешь, что никто не будет вечно за тобой приглядывать? Если ты не начнёшь есть, тебя отправят обратно в трюм. А там крысы, которые кусают, когда голодно. Тебе там что, понравилось?       Молчание, только звон цепи, когда корабль снова качнулся сильнее. — Ну и чёрт с тобой, — сказал Финн и в голосе его появилась усталая обречённость, которая возникает у человека, который потратил все свои силы на бесполезное дело. — Я поставил кружку. Если захочешь – выпьешь, пока не остыла. А нет – твои проблемы.       Он поднялся, потянулся, хрустнув коленями, разминая затёкшие ноги. Когда он повернулся, его взгляд встретился со взглядом Аларда и он пожал плечами, коротко, виновато, и развёл руками. — Не идёт, капитан. Я ему говорю, а он как будто меня не слышит. Не знаю, что с ним делать.       Алард молчал и Финн переступил с ноги на ногу, ожидая ответа. Лампа на столе качнулась, когда корабль накренился и тени на стенах задвигались, как живые. — Оставь, — сказал Алард почти безразлично. — Займись своими делами.       Финн кивнул с облегчением, выдохнул и направился к двери. Он шагнул через порог и его шаги застучали по деревянным ступенькам, ведущим на палубу быстро и лёгко, как у мальчишки, которому не терпится убежать от того, чего он не понимает. Дверь за ним закрылась с тихим стуком и звук этот повис в тишине, как капля воды, упавшая в медный таз.       Алард не двинулся, сидел и смотрел на кружку с бульоном, которую Финн оставил на полу, рядом с тюфяком. От неё всё ещё поднимался пар, тонкая струйка, которая таяла в воздухе как пар от дыхания зимой. Он смотрел на неё и в голове его не было мыслей, только тишина, плотная и непроницаемая, как ночь за окном.       Потом он перевёл взгляд на Ллью. Тот не шевелился и Алард не знал, спит он или просто притворяется. Он видел только его плечо, которое слегка поднималось и опускалось, видел его волосы, которые горели золотом в свете лампы, видел его руку, которая лежала на подушке, сжатая в кулак, с тонкими, длинными пальцами и бледной кожей, на которой виднелись следы от верёвки, которую сняли.       Алард не знал, почему он смотрит на эту руку. Он смотрел на тонкие пальцы, на изгиб запястья, и думал о том, что этот мальчишка, этот упрямый, гордый англичанин, который отказывался от еды, который смотрел на него с ненавистью и делал вид, что ему не страшно, он был здесь, в его каюте, на цепи, как собака. И он не знал, что с ним делать, потому что он никогда не встречал таких людей. Таких, которые не сдаются, которые не просят пощады, которые смотрят в глаза смерти и не отводят взгляда, попросту потому, что раньше её не знали и не умели её бояться.       Алард отложил трубку, которая была уже холодной и он не стал зажигать её снова. Он смотрел на неподвижную фигуру в углу и слушал тишину, в которой сидел неподвижно, чувствуя, как она давит на плечи. Тогда его взгляд его вернулся к книгам Ллью. Он протянул руку, взял Горация, открыл на той странице, которую заложил пальцем, когда закрывал её в прошлый раз.       Палец скользнул по строке. Латынь, знакомая, древняя, с ритмом, который успокаивал, как шум прибоя. Он читал её про себя, чувствуя, как слова ложатся на язык, как их тяжесть оседает в груди. Алард не был учёным, он не знал всех тонкостей грамматики, но он знал эти строки, потому что мать читала их ему, когда он был ребёнком, сидя у очага в таверне «Три сельди», пока за окнами выл ветер и дождь бил в стёкла. Она говорила, что Гораций понимал людей лучше, чем любой король, и что в его стихах есть правда, которую не найти в проповедях.       Капитан поднял голову и свет лампы упал на его лицо, выхватив из полумрака серебряные глаза, которые смотрели в угол каюты. Тогда он сказал негромко, скорее себе, чем мальчишке, но так, чтобы слова долетели до слуха: — Iam iam efficaci do manus scientiae...       Голос его прозвучал с голландской хрипотцой, которая делала латынь не такой гладкой, как у школьных учителей, а более грубой и земной. Он произнёс эти слова медленно, пробуя их на вкус, как пробуют вино, и они повисли в воздухе, как дым от его трубки. И тогда в углу каюты что-то изменилось, едва заметно, почти неуловимо. Плечо мальчишки, которое до этого лежало почти неподвижно, напряглось на одно мгновение, на один удар сердца, и снова расслабилось. Но Алард заметил это движение, потому что ждал его.       Он сделал паузу и заговорил снова, переводя на английский с тем же спокойствием, с каким говорят о курсе корабля: — «Уже готов я вверить науке свои руки...» Примерно так, да?. Хотя, возможно, старый Гораций никогда не сидел в тюрьме и не умирал с голоду, иначе он выбрал бы другие слова.       Он замолчал, давая тишине время наполниться и заполнить каюту далёкими голосами снаружи и скрипом дерева, которое держало их на плаву. — Неправильно, глупец, — раздался голос из угла.       Голос этот был слабым, звучал почти как шёпот, но в нём слышалась та же сталь, которую Алард почувствовал в каюте «Грейс», когда мальчишка замахнулся на него подсвечником. Слова вырывались с трудом, как будто каждое из них стоило Ллью невероятных усилий, но он произнёс их и они повисли в воздухе как вызов.       Алард повернул голову не торопясь, давая себе время насладиться моментом, чувствуя, как внутри него разливается удовлетворение. Он смотрел на мальчишку, который перевернулся на спину, приподняв голову на подушке и смотрел на него из-под полуопущенных век. Его лицо было бледным, осунувшимся, но глаза горели золотым огнём, который Алард видел в каюте «Грейс», когда их взгляды встретились впервые. — Efficaci – это не «вверить», — повторил Ллью и в голосе его прорезалась насмешка, тонкая и острая как лезвие. — Это «отдать», «вручить» с оттенком принуждения. Он не доверяет науке, он отдаёт себя ей, как человек отдаёт себя смерти.       Алард поднял бровь, это было едва заметное движение, но он знал, что мальчишка видит его, потому что сам он был таким же и замечал всё то, что другие пропускали. Он поднёс книгу к свету, всмотрелся в строки, но не для того, чтобы проверить, а для того, чтобы показать, что он принимает поправку. Чтобы показать, что он не защищается. — Возможно, — сказал он голосом, который проходил на поверхность воды в полный штиль. — Но я заметил, что люди, которые цепляются за книги, как за единственное оружие, часто боятся жизни больше, чем смерти.       В углу каюты послышался звук, подозрительно похожий на смешок, сухой и горький, как треск старого дерева. — Ты что, думаешь, что знаешь меня? — спросил Ллью. Голос его дрогнул, но он продолжал говорить, с трудом, но он явно не мог остановиться. — Ты думаешь, что книги – это моё оружие? Они всего лишь моё убежище, если уж на то пошло. Разница есть и она немаленькая, даже для тебя, пират. — Капер, — поправил Алард, почти безразлично. — Какая разница, — ответил Ллью и в его голосе послышалась усталость, которую он не мог скрыть. — Ты всё равно вор, который прячется за бумажкой. Который ещё и учить меня надумал...       Алард смотрел на него, чувствуя, как слова мальчишки бьют в него, как удары сабли. Но он не отвечал на них, потому что знал, что мальчишке не нужен ответ. — Fallere et esse falli...       Задумчиво протянул капитан, глядя не в книгу, а на мальчишку. Тот не двигался, но его глаза, полузакрытые, слегка расширились, всего на мгновение, практически незаметно. Он знал эти строки, конечно, знал. — «Обманывать и быть обманутым», — сказал Алард, переводя на английский. — Это ведь про нас, не правда ли? Ты обманываешь себя, думая, что умрёшь с голоду и это будет твоей победой. А я обманываю себя, держа тебя на цепи и думая, что это тебя усмирит.       Он сделал паузу и его голос стал тише: — Только вот, кто из нас больше обманывается?       Ллью молчал. Алард видел, как его пальцы сжимаются в кулаки, как его кадык дёргается, когда он сглатывает. Он был голоден, болен и зол, и он не мог найти слов, чтобы ответить. Но Алард всё равно ждал, сидел неподвижно, чувствуя, как время течёт вокруг них, как вода течёт вокруг камней. Он смотрел на мальчишку, на его бледное лицо, на его глаза, в которых горел огонь, и ждал. — Ты хочешь, чтобы я ел, потому что тебе нужны деньги, — сказал Ллью наконец. — Не надо притворяться, что тебе есть дело до того, что я думаю или читаю.       Алард не ответил на это. Он перевёл взгляд на стол, на свою кружку, которая стояла там, пустая, и снова посмотрел на мальчишку. — Я хочу, чтобы ты ел, потому что ты нужен мне живым, — сказал он. — Но ещё я хочу, чтобы ты понял: ты не умрёшь здесь, не потому, что я добрый. А потому что я не позволю тебе умереть. Ты будешь жить, даже если для этого мне придётся вливать тебе бульон в глотку силой.       Ллью смотрел на него и в его глазах Алард видел неприкрытую неприязнь. Но он также видел в них что-то ещё, усталость или, может быть, поражение. Или что-то, что лежало за пределами всех этих слов.       Тишина снова повисла между ними, но теперь в этой тишине Алард чувствовал, что что-то меняется, что пространство между ними сжимается и они оба задерживают дыхание, ожидая чего-то. И оно сжималось между ними, давило, пока Ллью не вздохнул. Это был долгий, прерывистый вздох, который вырвался из его груди, как будто он держал его внутри целую вечность. Он повернул голову, глядя на кружку с бульоном, которую Финн оставил у тюфяка. Пар от неё уже почти не шёл, но запах всё ещё витал в воздухе, насыщенный, обещающий жизнь.       Ллью посмотрел на кружку, потом на Аларда. Его глаза так же были полузакрыты, но Алард видел в них то, что всё ещё горело внутри, несмотря на усталость. И в этом глубинном пожаре было что-то, что заставляло Аларда смотреть на него и не отводить взгляда.       Тогда мальчишка медленно, с трудом, приподнялся на локте. Его руки дрожали, пальцы сжимались и разжимались, как будто он не был уверен, что сможет удержать кружку. Он дотянулся до неё, взял обеими руками и поднёс к губам. Первый глоток был неловким, будто он обжёг губы и Ллью закашлялся, но не выпустил кружку из рук. Он кашлял, давился, но пил, чувствуя, как тепло разливается по груди и как он возвращается в своё тело.       Алард не шевелился, ни один мускул на его лице не дрогнул. Он сидел за столом и смотрел, как мальчишка пьёт бульон, как его кадык поднимается и опускается, как по подбородку течёт капля, как он вытирает её ладонью, оставляя жирный след на коже. Он смотрел и чувствовал, как внутри него что-то сдвигается с места, как в груди появляется какая-то незнакомая тяжесть.       Потом Ллью поставил кружку на пол и откинулся на подушку и его дыхание стало ровнее и глубже. — Я ненавижу тебя, пират.       Голос мальчишки сорвался на последнем слове и он умолк. Алард не ответил, бподнялся и стул скрипнул по доскам, тяжело, с протяжным звуком. Он протянул руку к лампе, стоящей на столе и прикрутил медный вентиль ровно настолько, чтобы свет перестал резать глаза, но не погас совсем. Пламя дрогнуло, осело, стало ниже, гуще, и тени на стенах вытянулись, заполняя углы, делая каюту более тесной. — Правильно, что ненавидишь, — сказал он, не оборачиваясь. — Ненависть – хорошее топливо. Уж лучше, чем голод. Держись за неё, если больше не за что.       Он повернулся спиной к углу где лежал Ллью и поднял руки к вороту рубашки, начав расстёгивать пуговицы, не дожидаясь ответа. Это было обычное движение, которое он делал каждую ночь, не думая, не замечая, просто ритуал который не требовал внимания. Но сейчас оно показалось Аларду другим, потому что он почувствовал на своей спине чужой взгляд, слабый, но внимательный, который следил за каждым его движением. Может быть поэтому его пальцы задвигались медленнее чем обычно и Алард сам не знал, почему, потому что ему было всё равно, видит ли кто-то его шрамы, его тело, которое не знало пощады и отдыха, не знало ничего, кроме ветра и воды.       Рубашка соскользнула с его плеч, открывая спину с выступающими мышцами, которые двигались под кожей, как корабельные канаты. Некоторые шрамы на ней тянулись от лопаток до поясницы, другие, тонкие, пересекали их, как паутина. Алард слышал, как дыхание мальчишки в углу изменилось, стало чуть громче, как будто он задержал его на мгновение и выпустил с трудом и удивлением. Он не обернулся, не увидел, как глаза Ллью расширились, как его взгляд скользнул по его спине и замер там, на том месте где руны растянулись от лопаток к плечам. Он не видел этого, но он знал, что мальчишка смотрит именно туда.       Капитан подошёл к сундуку стоящему у стены и положил на крышку саблю, которую снял с пояса. Металл звякнул о дерево и этот звук прозвучал за секунду до того, как из угла послышался голос: — Это что... англосаксонские руны?       Алард замер на мгновение, прежде чем повернулся, будто меняя курс. Свет лампы скользнул по его груди, по животу, по плечам, высвечивая каждый шрам, каждую линию мышц и татуировок, которые начиналась у ключиц и тянулись к плечевым суставам, как чёрная лента, вплетённая в кожу. Руны, выбитые чётко, глубоко, которые выглядели так, будто их вывели не иглой, а огнём. — Не англосаксонские, — сказал Алард без эмоций, но в голосе всё равно послышалась едва заметная заминка. — Древнескандинавские. Футарк. Через фламандцев, через мать.       Ллью смотрел на него из угла, приподняв голову на подушке. Его глаза заскользили по груди капитана, по чёрным линиям, которые пересекали кожу, и в них читался жадный интерес, который он не мог скрыть, даже если бы захотел. Он пытался подняться, опереться на локти, чтобы видеть лучше, но сил не хватило и он опустился обратно на тюфяк. — Альгиз, — прошептал он и в его голосе послышалось удивление, словно он нашёл знакомую надпись на незнакомом камне. — Защита... И Турисаз – это... молот? Или... а У..узур... — Уруз, — перебил его Алард, не повышая голоса. — Сила, мужество. Мой дед, был жрецом на севере, где молятся не Христу, а богам, которых здесь никто не помнит.       Ллью молчал и смотрел на руны с таким же жадным интересом, с каким он смотрел бы на незнакомую книгу. Алард видел, как его пальцы сжались на одеяле. Он был слаб, его голос был шёпотом, но его глаза горели огнём первооткрывателя. — Райдо и Туризас... Путь и разрушение... Да?       Когда Ллью поднял глаза, взгляды их встретились на секунду. — Да.       Ллью коротко кивнул и в этом движении чувствовалась усталость, смешанная с какой-то странной гордостью. Он провёл языком по сухим, потрескавшимся губам и его голос, когда он снова заговорил, был слабее, но в нём всё ещё звучала та сталь, которую Алард уже научился узнавать. — Я читал о них, — сказал он. — В книге, которую мне привёз мистер Моррис из Копенгагена. Он сказал, что это варварство, но... было любопытно.       Алард смотрел на него, чувствуя, как внутри него что-то отзывается на эти слова, но он задавил это, отвернувшись, не давая этому «чему-то» поднять голову. Он подошёл к своей кровати, сел на край, не глядя на мальчишку, и начал снимать сапоги. — Моя мать была фламандкой, — сказал он, не поднимая глаз. — Её отец, мой дед, был язычником, который бежал из Норвегии в Роттердам, когда церковь начала сжигать тех, кто не молился единому богу. Он умер, когда я был маленьким, но она сохранила его знание и научила меня этим знакам.       Он поставил сапоги у стены, выпрямился и поднял глаза на мальчишку, который смотрел на него из своего угла. — Она говорила, что они – не магия, — добавил Алард. — А память. Способ помнить кто ты, даже когда мир пытается заставить тебя забыть.       Ллью молчал, но глаза его смотрели на капитана с выражением, которое Алард не мог прочитать, потому что это была не ненависть, о которой тот кричал, а что-то более сложное, что заставляло его отвернуться. Он не ожидал этого разговора и сейчас этот разговор как-то неприятно защекотал нутро, будто кто-то взбаламутил илистое дно. Он подумал о матери, которая умерла, когда ему было восемнадцать, от лихорадки которая пришла с кораблём из Ост-Индии и забрала половину Роттердама. Он всё ещё помнил, как она пела ему на ночь на языке, который он почти забыл, но её лицо, её голос и слова, они были далёкими, как отражение луны в тёмной воде.       Алард встал, подошёл к лампе и на мгновение задержался, глядя на тёплый свет, который отбрасывал её ореол на стол. Потом он выключил её и каюта погрузилась в темноту, вязкую и тёплую, как вода в ночном море. Затем вернулся и лёг на спину, закинув под голову руки, глядя в потолок, который был невидим в темноте. Он слышал, как мальчишка дышит в углу, всё ещё часто и прерывисто, будто не может уснуть, потому что его мысли слишком громкие. Алард знал, что Ллью не будет спать и будет лежать и смотреть в никуда, и что каждое слово, сказанное сегодня, будет ещё долго витать в воздухе, как дым от погасшей лампы. — Завтра утром, — сказал Алард в темноту, — если ты поешь, я выпущу тебя на палубу.       Из угла донёсся вдох, как будто мальчишка хотел что-то сказать, но передумал. Тишина, которая последовала за этим, была плотной, как вода, и в ней слышалось только дыхание двух человек, которые лежали в одной каюте, разделённые темнотой и множеством слов, которые они не сказали.       Алард так и не услышал ответа. Он закрыл глаза и прислушался к скрипу корабельного корпуса, который тихонько пел, как живое существо, убаюкивая его своей монотонной песней. Где-то на палубе послышались шаги и снова всё стихло. Он ещё долго лежал и думал о рунах на своей груди и о том, как мальчишка узнал их, как его глаза загорелись, когда он увидел их. Он думал о его голосе, когда тот произнёс их названия. Думал и думал, пока не повернулся на бок и не закрыл глаза. Он не знал, что принесёт утро, но он знал, что будет ждать его, как человек ждёт рассвета после долгой ночи.