Devoured: The Serpent and the Pomegranate // Змея, проглотившая гранат

Амон стоял в саду, возвышаясь над жрецами подобно древнему исполину. Наин, подошедший к нему, на мгновение замер, любуясь игрой света на его лице. В этих чертах не было ничего от бренного мира, лишь холодная, вечная красота камня. — Амон, здесь такой приятный ветер, — мягко сказал Наин. Амон помедлил, глядя на искусственные каналы, где среди лепестков лотосов сновали редкие рыбки. — Пожалуй, ты прав, — ответил он, и этот краткий ответ отозвался в груди Наина сладостной дрожью. Наин перевел взгляд на воду. Ему показалось, что он видел рыбу неестественного розового цвета, но жрец тут же поспешил заверить, что это новая порода. Наин лишь усмехнулся про себя: «Вряд ли кто-то решился бы проникнуть в святилище бога ради такой нелепой шутки». Однако идиллию прервал шум. Жрецы ввели в сад телят, коз и оленей. Сердце Наина сжалось: он узнал этот сценарий. — Выбери одного, — спокойно произнес Амон. Наин указал на теленка — его невинные глаза казались ему самыми чистыми среди всех обреченных животных. Остальное было делом привычки. Жрецы работали с пугающей эффективностью, стремясь сделать всё без лишних звуков и боли, ради покоя своего бога. Пока накрывали столы, Наин пытался отстраниться, чувствуя, как внутри нарастает тошнота. Ему было стыдно за свою слабость, за то, что в этой стране он был единственным, кто видел в крови не священный дар, а ужас. — Видишь, Наин, — прошептал Амон, целуя его в щеку, — если твоя натура противится, лучше привыкать постепенно. От малого к большому, от простого к разумному. Наин хотел спросить: *«Почему я должен привыкать? Почему мы должны опускаться до уровня животных?»*, но слова застревали в горле. Он чувствовал, как нити его подчинения затягиваются всё туже. Он — лишь продолжение воли Амона, его собственность. Во время ужина жрецы подали мясо с помещенными внутрь крошечными магическими камнями. Наин вздрогнул, вспомнив твердость камней, но обнаружил, что для него приготовили особые кусочки, где магия была искусно удалена. Он ел, ловя на себе косые взгляды жрецов, которые наблюдали за ним с суеверным трепетом. Позже, когда они остались наедине, Амон притянул его к себе. Его прикосновения были тяжелыми, собственническими. — Мое самое драгоценное сокровище, — прошептал бог, и его рука медленно скользила по коже Наина, оставляя след, который казался клеймом. Наин прижался к нему, чувствуя, как внутри, вместо ожидаемой любви, закипает страх, переплетенный с зависимостью. — Амон… я… я глубоко, беззаветно люблю тебя… — прошептал он, и в его голосе прозвучала мольба — просьба о хоть какой-то искре взаимности. — Приятно это слышать, — ответил Амон. Это был ответ, который он давал любовникам, чьи имена забывал через мгновение после близости. Наин закрыл глаза, пытаясь убедить себя, что этого «достаточно», хотя в глубине души знал — он всего лишь пытается заглушить голос собственного разума, который шептал ему об истинном, пугающем положении вещей.