Фарфор и хрусталь

Иван читал вслух старые байки, иронично посматривая на Кощея: «Мол, вот и сама байка ходячая», а тот сидел в кресле, сложив руки на груди, и слушал. Молча. И в этом молчании было больше тепла, чем в сотне признаний. Он пытался. О, как он пытался продлить эту агонию — существование человека рядом с бессмертным. Он ставил на Иване эксперименты: зелья, отвары, малые ритуалы, призванные привязать душу к телу крепче, чем это было задумано природой. Иван морщился, пил эти мутные жидкости с отвращением, но пил. И это работало. Годы текли мимо, как вода сквозь пальцы, а Иван… Иван не менялся. Глаза всё так же сияли юношеским максимализмом, волосы отливали медью, смех звенел. Триста лет. Целых три столетия они прожили в этом странном, полном противоречий союзе. Казалось, так будет всегда. Годы текли, как песок сквозь пальцы. Кощей предлагал Ивану всё: власть, знания, магию, развлечения. Всё, кроме права умереть. Иван пытался забыться, но каждое десятилетие приносило новые потери.

***

Лишь первые 60 лет ... Мила. Княжна, когда-то бойкая старшая сестра, превратилась в пожилую женщину лет шестидесяти: магия делала своё дело с внешностью, убирая часть морщин, но саму старость не убирала полностью. Но глаза — они были моментами радостными, видя брата, но все равно уставшими. Её смерть пришла от болезни. Её глаза закрылись. Смерть пришла тихо, мягко, без боли. Иван остался держать её руку, чувствуя, как с каждым уходящим мгновением его сердце разрывается. Его лучший друг прожил после Милы недолго. Видимо, алкоголь погубил дурака. Серый лежал в овраге — «правда говорят: от судьбы не убежишь» — бездыханное тело в волчьей форме, огромный серебристо-серый зверь, распластанный на прелой осенней листве. Его глаза, мутные и остекленевшие, смотрели в землю, а из разорванной пасти сочилась чёрная, загустевшая кровь. Шерсть слиплась грязными космами, обнажая рваные раны на боках — следы последней, пьяной битвы. — Он был стар, Иван. — Голос Кощея прозвучал ровно, без тени сочувствия. — Оборотни живут дольше людей, но не вечно. Он ушёл в бою. Достойно для псины. Чего ещё желать? Тц. Отнеси его в замок, я дам ему достойные похороны. Никакого утешения. Иван не мог смириться с такой вечностью, но Кощей упёрто вливал зелья в глотку и нашёптывал, как какая-то бабка, заклинания вечером возле его кровати. Но Иван был упрямым.

***

XVI век Тот день начался обычно. С утренней перепалки: что-то о том, что Кощей слишком долго возится с какими-то артефактами, вместо того чтобы обращать внимание на свое окружение. Кощей, раздражённый бессонной ночью за книгами, лишь пробубнил что-то. Иван фыркнул, бросил что-то про «бесчувственную сволочь» и ушёл в свои покои, хлопнув дверью. Тогда Кощей просто отмахнулся. Подумал: «Перебесится, приползёт к вечеру, как обычно». И углубился в свои записи, ища способ усовершенствовать очередное заклинание. Он заметил тишину только к вечеру. Слишком глубокую, звенящую. Слишком неправильную. — Ванюш! — окликнул он, поднимая голову. Ответом было лишь потрескивание свечей. Тишина сильно давила на уши, наливаясь чем-то тревожным и липким. Кощей отложил книгу, прислушался. Вороны за окном смолкли. Ветер, казалось, затаил дыхание. В воздухе повис холод, несмотря на отопление. Он встал, чувствуя, как холодеют пальцы, сжимающие подлокотник кресла. Прошёл по коридору. Шаги гулко разносились в пустоте, каждый звук казался кощунственным нарушением этой жуткой тишины. Дверь в покои Ивана была приоткрыта. Там был, как всегда, беспорядок. Ничего удивительного. Там лежал Иван. Он лежал на кровати, на боку, поджав колени к груди — так он всегда спал, когда ему снились плохие сны. На его лице застыло мирное, почти умиротворённое выражение. Губы тронула лёгкая улыбка. Бездыханное тело лежало как живое. На столике, на самом видном месте, стоял хрустальный флакон. Зелье. То самое, что Кощей дал ему вчера. Полное. Даже пробка была не тронута. Он просто не выпил. Упёрся. Решил в этот раз не принимать. Ирония судьбы полоснула Кощея по лицу. Триста лет он упорно таскал его по краю, заставлял пить эту мерзость, чтобы украсть у смерти ещё один день. И Иван, этот проклятый, упрямый идиот, выбрал умереть. Обычной, глупой, человеческой смертью от старости... Старость. Кощей с трудом осознал это слово. Он привык видеть Ивана вечным, полным жизни и упрямства. А сейчас тот лежал, и под глазами проступили морщины, которых Кощей никогда не видел, седина запуталась в золотистых волосах, ставших вдруг тусклыми, как пепел. Время, обманутое на три столетия, наверстало упущенное за один миг. Рука потянулась к лицу Ивана. Кожа была прохладной, как у восковой куклы. Он сжал челюсть, чувствуя, как ледяная ярость и отчаяние поднимаются изнутри, замораживая кровь в жилах. Сначала пришло отрицание. Это не может быть правдой. Это очередная уловка. Сейчас Иван откроет глаза, усмехнётся своей наглой, паршивой рожей и скажет: «Ты что, повёлся, идиот? Думал, так быстро от меня избавиться?» Он ждал. Секунду. Две. Три. Тело не шевелилось. Сердце не билось. Под его пальцами, там, где должна была пульсировать жизнь, была лишь тишина. Отрицание рассыпалось в прах, оставляя после себя пустоту. А затем эта пустота заполнилась чем-то вязким и максимально мерзким, словно невидимый ком в горле. Кощей выпрямился. Его лицо застыло, превратившись в белоснежную маску. Глаза потухли. Всё, как и должно было быть с самого начала его судьбы. Холоднокровный владыка, для которого люди были лишь расходным материалом, а чувства — глупостью. Верно? Это ведь было лишь временное развлечение. Да-да... Он отстранился от тела, и в его взгляде больше не было ничего, кроме отчаяния и всепоглощающей ярости на саму природу-матушку. Он не даст ему уйти. Не позволит душе раствориться в безликом небытье, которое эти никчёмные, ничтожные, глупые — ох, после Ивана он может вечно перечислять это — люди называют «покоем». Кощей отошёл к прикроватной тумбе, схватив первое, что попалось под руку: золотистое кольцо, какое Иван снял, видимо, перед сном, и воздух вокруг завибрировал. Он вырвал уходящую душу, заточив её в холодном кристалле. Мгновение — и в комнате повисла звенящая пустота, а на руке Кощея засверкал сапфир, внутри которого бился едва заметный, испуганный огонёк. Затем он занялся телом. Смертная плоть была слаба, тленна, недостойна вечности. Кощей не мог смотреть на то, как руки, которые он так любил трогать и сжимать, будут пожирать черви. Он провёл ритуал очищения — сухой, жаркий, опаляющий воздух. Пламя не было похоже на обычный огонь. Оно было белым, лишённым тепла, и оно пожирало труп без остатка, оставляя после себя лишь горстку тонкого серого пепла, который Кощей собрал в изящную вазу из чёрного обсидиана. Он поставил вазу на самую высокую полку в своей библиотеке. Затем отошёл на шаг, рассматривая свою работу. Два сосуда. Один для того, что было когда-то телом, другой — для того, что было душой. Идеальная коллекция. Холодная. Мёртвая. Он будет тщательно следить за ними. Протирать от пыли, которая не смела оседать на этих реликвиях. Иногда, в самые тёмные часы ночи, он гладил кольцо на пальце, чувствуя, как внутри бьётся чужое, запертое сознание, и тихо, почти ласково, говорил с ним: — Дурак ты, Ванечка... Ты всегда был дураком. Он произносил это без злобы, скорее с усталым смирением. Он не плакал. Слёзы были уделом живых, каким он не являлся. --- Вазир, его верный советник, попытался однажды нарушить это молчание. Хотя сам в глубине души думал: «Чего хозяин нюни распустил? Будет ему ещё таких сотни мальчишек, один другого краше». — Господин… — начал Вазир, — Господин, он давно должен был умереть. Это… было неизбежно. Все люди смертны. Тишина. Кощей медленно повернулся. Его взгляд упал на Вазира — и в библиотеке стало так холодно, что на стёклах окон выступил иней, хотя на дворе лето твою мать! Вазир быстрым шагом ушёл, недовольно бормоча извинения, и поспешно скрылся за дверью. Кощей остался один. Его взгляд упал на вазу. — Неизбежно… — повторил он, и лицо опять померкло. Он принялся изучать старые архивы. Дни и ночи слились в одну бесконечную череду пыльных страниц, шелеста пергамента и тусклого света свечей. Он искал ответ на вопрос, который мучил его: как вернуть то, что ушло? Как обмануть смерть не на триста лет, а навсегда? Его эксперименты становились всё более жестокими. Люди и нелюди, которые попадали в его замок, больше не выходили оттуда. Их крики тонули в каменных стенах. Как вернуть его? --- XIX век Он наткнулся случайно. Проходя мимо какой-то странной выставки, он застыл перед витриной. Там, за стеклом, стояли большие шарнирные куклы. Их фарфоровые лица были прекрасны и пусты, их руки, сгибаясь в суставах, принимали изящные позы. В их застывших глазах не было души. Но в голове Кощея что-то щелкнуло. Вспышка озарения, озарила его сознание. Он остановился, глядя на куклу, и на его губах появилась странная улыбка. Идея была безумной. Идея была гениальной. Он не сможет вернуть душу Ивана в его старое, смертное тело. Но он сможет создать новое. Тело, которое не знает усталости, болезни, возраста. Идеальное тело. Вечное, как и он сам. И в это тело он вдохнёт душу своего глупого Ивана. Он не знал, зачем ему это нужно. Наверное, просто чтобы тишина в его замке перестала быть абсолютной. Он начал изучать механизмы. С упорством он вгрызался в схемы, чертежи, разбирал и собирал шарниры, пока не понял принцип движения каждой шестерёнки. Он наблюдал за людьми, изучал их анатомию, запоминая, как сгибаются пальцы, как поворачивается голова, как играет свет в зрачках, когда человек улыбается. И тогда он принялся вырезать. Он работал не покладая рук, ночи напролёт, вдыхая запах дерева, металла. Материалы для своего творения он выбирал лучшие. Сосна и клён, чтобы каркас был лёгким и звонким, как голос Ивана. Сталь и медь для шарниров — самые прочные, отполированные до зеркального блеска, чтобы каждое движение было плавным и бесшумным. Он делал её максимально реалистичной. Пальцы рук — тонкие, с проработанными до мельчайших деталей фалангами и ногтями из перламутра. Ноги — длинные, в идеальной пропорции к телу. Грудь — чуть приподнята, чтобы одежда сидела, как на живом человеке. Он вспоминал, как Иван касался его, и воспроизводил каждый изгиб. Для лица он выбрал слоновую кость и фарфор высшего сорта. Он тщательно вырезал скулы, повторяя их рисунок по памяти. Ему нужны были именно эти скулы, этот подбородок, этот чуть вздёрнутый нос, который так нелепо морщился, когда Иван злился. Глаза. Это было самое сложное. Он не мог позволить себе вставить безжизненные пустоты. Он создал их из горного хрусталя, обработанного особым образом, чтобы они переливались и мерцали. Кощей вспомнил о своих запасах. Он порылся в старом сундуке и извлёк крошечный, запечатанный флакон. Внутри него, в прозрачной маслянистой жидкости, плавали пряди волос. Золотых, с медным отливом. Волосы Ивана. Он сохранил их в тот самый день, когда тот впервые постригся при нём, чтобы насолить. Кощей, тогда ещё не понимая зачем, бережно убрал их. Интуиция. Или безумие. Он потёрся о них щекой, чувствуя, как время, казавшееся остановленным, сжимается вокруг него и начинается снова. Из этих волос он сделал парик. Вшивал каждый волосок по отдельности на макушку куклы, пока та не обрела знакомую копну, непослушную и яркую. Губы он раскрасил в нежно-розовый цвет. Щёки тронул лёгким румянцем, смешанным из мельчайших частиц розового кварца и собственной засохшей крови. Он вставлял в суставы шарниры, каждый раз проверяя, как ходит рука, как поворачивается голова. Он вложил в это творение всё своё мастерство, всё своё время. Любой простолюдин, продав такую куклу, жил бы припеваючи всю оставшуюся жизнь. Он создал механизм, который управлял куклой. Сложная система рычагов, пружин, крошечных шестерёнок, спрятанных внутри деревянного тела. Замочная скважина на груди, прямо там, где должно было биться сердце, служила ключом для активации. Вращая ключ, можно было заводить механизм, заставляя куклу двигаться, поднимать руки, поворачивать голову, может быть, даже открывать рот в беззвучном крике. Он хотел смотреть на неё и видеть его, слышать скрип шарниров и на миг обманывать себя, что это он шуршит одеждой, приближаясь. Кукла была готова. Оставалось самое главное — решить, хочет ли он этого на самом деле. Зачем ему эта кукла? Всего лишь пустая оболочка, пародия на живого человека. Кощей стоял перед ней, вглядываясь в безжизненное фарфоровое лицо, и впервые за долгие годы чувствовал, как в груди закипает что-то новое. Не боль, не ярость, не холод. А липкое, вязкое предчувствие. Он коснулся щеки куклы кончиками пальцев, чувствуя гладкий холод фарфора. И тихо, почти неслышно, прошептал: — Слишком хрупкая, — прошептал он пустым глазам. — Не выдержит его душу. Ему нужна... кожа. Тепло. Дыхание. Он стоял перед куклой, и фарфоровая улыбка казалась ему насмешкой. Прототип. Всего лишь прототип. Кощей провёл пальцем по гладкой щеке куклы, чувствуя подушечкой холодный, безжизненный фарфор. В его голове уже зрела новая мысль, от которой кровь закипала быстрее, чем от любого зелья. Он хотел не просто куклу. Он хотел плоть. Он покрыл поверхность тела тончайшим слоем зачарованной смолы, смешанной с настоящей кровью. Смола застывала, превращаясь в нечто, неотличимое от человеческой кожи: бархатистое, бледное, с едва заметной розовинкой. На ощупь оно было едва тёплым, как живое тело. Он провёл ладонью по груди — гладкая, упругая, и под ней угадывался скелет, не настоящий, но такой правдоподобный, что Кощей на мгновение забыл, что это лишь его творение. Сердце — механизм из меди и золота, сжимавшийся в такт, приводимый в движение магией. Лёгкие — из тончайшей кожи, которые могли создать иллюзию дыхания. Кишечник — система трубок, по которым циркулировала жидкость. Каждый орган был продуман до мелочей, каждая деталь отполирована до блеска. Главное — чтобы они не изнашивались, не старели, не умирали. А если что-то пойдёт не так — он сможет починить. Открыть грудную клетку, как сундук, заменить сломавшуюся любую шестерёнку. — Теперь не сломается, — прошептал он, касаясь большим пальцем губ своего творения. Кожа была идеальной — без единого шва, без следов стыков. Под ней угадывались вены и артерии, созданные из тончайших нитей серебра, по которым текла та самая, заменяющая кровь, жидкость. Он сжал кольцо в кулаке. Раздался хруст — тонкий, как ломающийся лёд. Сапфир раскололся на части, и душа вырвалась наружу — маленький, дрожащий огонёк, серый и слабый. Кощей выдохнул, чувствуя, как огонёк касается его пальцев. Холодный, колючий, как зимний ветер. И почти злой на своего обладателя. — Входи, — прошептал он, направляя огонёк к груди тела. — Я даю тебе вторую жизнь. Но душа метнулась в сторону. Маленькая искра, она заметалась по комнате. Она ударилась о стену, о книжный шкаф, о стеклянную колбу с зельем. — Иван! — рявкнул Кощей, теряя терпение. — Прекрати! Он поймал огонёк в ладонь, сжав пальцы. Душа билась, пыталась выскользнуть, обжигая его кожу холодом — Кощей не чувствовал боли. Он держал крепко, не давая ускользнуть, стоял так секунд тридцать. .... Вздох. В ответ — тишина. — Конечно, ты не готов. Ты никогда не был готов. Но я решу за тебя. Как всегда. Сжал душу Ивана в руках, чувствуя, как внутри бьётся чужое, напуганное сознание. Он приложил огонек к груди куклы, прямо туда, где была замочная скважина, и начал читать древнее заклинание. Воздух вокруг завибрировал. Свечи замигали, отбрасывая на стены чудовищные тени. Что-то метнулось, пытаясь вырваться. Кощей сжал его сильнее, чувствуя сопротивление, почти физическую боль, пронизывающую его руку. — Не смей уходить от меня... — прошипел. Свет вспыхнул ослепительно, на мгновение выжигая тьму из комнаты. А затем погас. В воздухе повисла звенящая тишина. Кукла стояла неподвижно, по-прежнему глядя перед собой пустыми хрустальными глазками, не мигая. Кощей замер всматриваясь. И в этот момент кукла моргнула