Флуорофор

      Казалось, каждая клетка тела Сугуру была создана для того, чтобы к нему прикасался Сатору. Гето всегда поражала вся это легкость и непринужденность движений, с которыми Сатору растворялся в его личном пространстве. Наверняка, именно непосредственность касаний, их раскованность и спонтанность и делали их столь естественными. Сугуру никак не мог понять, где все же должна проходить черта и существует ли эта грань в принципе.       С Сатору всегда было так, и это сводило Гето с ума: он не вписывался в рамки, не поддавался никаким классификациям, будто существовал за пределами всех ограничений, вне всей этой системы ярлыков. Это больше всего вводило в ступор, ведь для всех вокруг, будто, отнести его к той или иной группе было проще простого — люди постоянно делали о нем выводы, клеймя его очередным совершенно поверхностным образом, так, что Сугуру взрывало изнутри. Неужели он один это видит?       "Сатору такой шумный".       Конечно, Сатору шумный. Он шумный, когда врывается в его комнату, срывая дверь с петель каждое утро; шумный, когда он в очередной раз спорит с преподавателем и, вскочив со своего места и вылетев к доске, хватает мел, чиркает им поперек неверно написанной формулы; и шумный, когда выхватывает из рук смеющейся Секо микрофон и орет в него что есть сил.       Но, боже.       Сатору такой тихий, когда сосредоточенно переписывает конспект Гето, задумчиво подперев рукой щеку и легко раскачиваясь на стуле в такт музыке, струящейся из его наушников. А какой он тихий, когда, широко распахнув свои просто невероятно огромные голубые глаза, заинтересованно слушает рассказ Сугуру о новой идее, которую тот непременно реализует в лаборатории в ближайшее время. Тихий, когда, уставший, свернувшись на кровати Гето по-кошачьи, мягко прижимается к спине шуршащего конспектами Сугуру и проваливается в дрему.       "Сатору такой самовлюбленный. Эгоист."       Что ж, самоуверенности Сатору не занимать. Он прекрасно осведомлен о том, какой он умный: именно это, должно быть, раздражает окружающих в той же мере, в которой и притягивает, манит к себе. Невероятно круто быть исключительным гением, ведь так? Он абсолютно уверен в собственном интеллектуальном превосходстве: возможности его мозга поистине поражают воображение и потому, перед тем, как сделать шаг, переступив порог кабинета, Сатору вынужден замяться, ведь в начале заходит его невъебическое эго.       Его лицо так сильно искажается господствующим безразличием сразу же, как только он раскусывает в собеседнике слабака — того, кто не дотягивает до его уровня. Сатору тут же выводит его из игры, не считая нужным тратить на него время. Никакого снисхождения. Да?       — Я больше никогда не буду сидеть в няньках у каких-то малявок, — раздраженно тянет Сатору, косясь на него из-под круглых очков.       Вместо напускного недовольства он видит лишь счастливого подростка, широко улыбающегося, окруженного детьми, пришедшими поглазеть на представителей колледжа для выездной информационной кампании. В рамках профориентации, косэн направил их вдвоем, как отличившихся студентов, провести презентацию программы в местной средней школе. Не прошло и пяти минут, как Сатору, полностью забив на разработанный план, решал ученикам задачки, помогая с домашкой по химии, и громко лопал арбузную жвачку.       — Годжо-семпай, чтобы посчитать массу конечного раствора, я тогда вычту газ? Он же покинул зону реакции... — насупившийся мальчуган смотрел на тетрадку, повернутую к нему.       — Какой ты молодец, — с гордостью похвалил блондин. — Все сам понял. Старайся побольше и вырастишь таким же крутым, как я, — он снова заулыбался так, как улыбается во всем белом свете только один единственный человек — Сатору Годжо — и потрепал ребенка по волосам.       У Сугуру бы язык не повернулся назвать его эгоистом.       Самовлюбленным? Что ж...       Сатору и правда не упускал момента порисоваться. Он красовался, выделывась перед девчонками, которые переходили на писк, огибая его на лестнице колледжа, в восторге перешептываясь о его внешности. Он, определенно, знал, что он красивый. Сугуру был в этом уверен. А как иначе?       У Сатору мягкие волосы. Они пушистые и вечно торчат в разные стороны. Приглаживать их бесполезно — все равно упадут ему на глаза и будут щекотать кожу Гето каждый раз, когда тот к нему наклоняется. А еще вкусно пахнут. Сатору, кажется, проводит в постели Сугуру больше времени, чем следует, так, что однажды Гето полночи крутится в попытках уснуть, потому что вся его подушка пахнет Сатору: его шампунем и им самим. Он иногда позволяет себе потрогать их. Сатору же часто балуется, улыбаясь, стягивает резинку с волос Сугуру, так почему бы и ему не ответить тем же? Они воздушные, как одуванчик.       А еще у него большие ладошки. Насчет пальцев Гето был не уверен, они были примерно той же длины, что и у него самого. Но ладони Сатору были шире и более вытянутыми. Их точно можно трогать, это в порядке вещей. Почему-то они всегда оказывались комфортной температуры: когда Сугуру ежился от холода, они были теплыми, а когда задыхался от летнего зноя — прохладными. Запястья у Сатору острые, косточка сильно выпирает, но предплечья, напротив, жилистые. Он часто носит рубашки, закатывая рукава, или футболки, и постоянно размахивает руками перед лицом Гето, жестикулируя, так что это сложно не заметить.       Кожа Сатору тонкая, почти фарфоровая. Его скулы часто розовеют, когда он с энтузиазмом что-то рассказывает или когда смеется так сильно, что в уголках глаз сверкают слезы. Щеки Сатору тоже можно трогать. Ну, в плане... Он сам имеет дурацкую привычку ткнуть пальцем Гето в щеку, особенно, когда считает, что тот слишком сосредоточен и серьезен. Снова балуется. В моменте это даже может вывести из себя, поэтому Сугуру тут же тыкает его в ответ, возможно, даже грубее, чем следовало, но это от неожиданности, не более. Но он может тыкнуть. Не погладить. Возможно, ему хотелось бы коснуться ладонью, но, пожалуй, не следует.       Может, он слишком много думает об этих границах? Сатору, явно, это мало беспокоит. Если вообще беспокоит. Как-то раз он даже поцеловал Сугуру в щеку — они тогда договорились встретиться после занятий, и Сатору безбожно опаздывал, отвлекаясь на все подряд, Гето же нетерпеливо дожидался его, еще и промокший до нитки под внезапно зарядившим дождем. Запыхавшийся Сатору вдруг просиял улыбкой, но Сугуру не был уверен, была ли она виноватой: словно она была всегда одна и та же — широкая, искренняя и какая-то детская. Гето все еще ощущал раздражение из-за томительно долгого ожидания, но почему-то, когда радостный Сатору повис на его плече и простодушно чмокнул его в щеку, от раздражения не осталось и следа.       Черт. Губы Сатору, определенно, нельзя трогать. Отчего-то сама идея коснуться их пальцами ощущалась неправильно. Будто грубость от постоянного контакта с растворителями и сухость собственных рук была неподходящей для его губ. Сугуру думал, что они, должно быть, мягкие и влажные. Он часто видел, как они блестят — Сатору постоянно облизывался и часто корчил гримасы, высовывая язык. И, наверняка, сладкие — со вкусом очередного сахарного лакомства, которое тот тащил себе в рот.       В любом случае, губы Сатору Годжо и касания к ним довольно логично считывались Гето как переходящие какую-то невидимую черту. Потому он старался пресекать мысли о них на корню: и у него сносно получалось. Но этот сладкоежка в очередной раз бесстыдно хлюпал фруктовым льдом прямо над ухом Сугуру, засовывал его себе в рот и доставал, облизываясь, с таким чавкающим звуком, что Гето бросало в жар. Ему становилось решительно нечем занять голову, кроме этих мокрых звуков, и он буквально молился, чтобы его мозг словил гиперфиксацию на чем угодно, кроме этого влажного рта. Блять, хуже быть просто не могло.       Сугуру вдруг поймал себя на совершенно диком и стыдном желании проверить, как легко Сатору, должно быть, задыхается, если прикусить его кожу.       Боже, что за херня?       Если бы Гето мог, он снес бы себе голову в тот самый момент, когда эта мысль пронзила его в тесной и душной раздевалке. Он не был уверен, покраснел ли он, и краснеет ли он в принципе: может, румянец выглядит не так заметно на более смуглой коже, но кровь, определенно, прилила к его щекам. В любом случае, Сатору этого не заметил: он продолжал о чем-то живо рассказывать, хаотично взъерошивая волосы полотенцем, но эхо его фраз доходило до Сугуру словно через толщу воды. Его взгляд закономерно опустился с мокрой после душа груди ниже — как раз на уровень глаз Гето — к подтянутому животу Сатору. От пупка и до наспех обернутого вокруг бедер махрового полотенца липла влажная дорожка из коротких светлых волос. Сугуру сглотнул. Венка, выступающая правее от косой мышцы пресса, кажется, пыталась лишить его рассудка. Превозмогая шум в ушах, он поспешил отвернуться.       Не хватало еще поймать стояк на Сатору Годжо. Это бы перешло все границы.       — Как думаешь, — медленно начал Сатору. — Я правда настолько красивый?       Он задумчиво вертел клочок бумаги, подперев боком тягу Сугуру. На записке, которую он обнаружил на своем рабочем месте, образцовым почерком было выведено:

"Ты очень красивый. Напиши мне, если свободен :3"

      Он вновь покосился на нее, перечитывая. Потом перевел взгляд на профиль Гето: Сугуру сосредоточено переливал жидкость в делительную воронку.       — Ага.       Ответ прозвучал спокойно, но, в то же время, отрешенно. Сатору удивленно распахнул глаза.       — Ого... Честно, — неверяще выдохнул он.       — Это же очевидно, — брюнет раздраженно пожал плечами.       Годжо не понравился этот тон. Сугуру был какой-то дерганый, да и звучало странно — как будто это был совсем не комплимент.       — Э. А че так недовольно?       Сугуру громко поставил мерный цилиндр и поднял на него взгляд.       — Потому что ты задаешь глупые вопросы.       — Неправда, — Сатору беспечно перекинул листок из одной руки в другую. — Обычный вопрос.       Гето не ответил.       Сатору перечитал записку. Потом еще раз. И почему-то не почувствовал ничего — ни удовольствия, ни интереса. Только знакомую пустоту, как от слишком сладкой жвачки: яркий вкус на секунду, который пропадает практически сразу же.       — Знаешь, — протянул он. — Они всегда пишут одно и то же.       — Мм? — Сугуру открыл бутылку с хлористым метиленом.       — Ну там... Красивый. Милый, — он перечислял, загибая пальцы. — Классные глаза. Иногда про волосы что-нибудь.       — Тяжела жизнь.       — Эй, я серьезно.       Сугуру скосил на него колючий взгляд и злобно выдохнул:       — Я заметил.       Сатору смял бумажку между пальцами.       — Сугуру, да что с тобой сегодня?       Годжо смотрел прямо на него, нахмурившись, с той редкой серьезностью, которая появлялась только тогда, когда он действительно чего-то не понимал. Он с осторожностью заглядывал ему в лицо.       Сугуру отвел взгляд к воронке.       Что с ним сегодня.       Сугуру проспал впервые за несколько месяцев. Когда он распахнул глаза, то увидел слишком яркий прямоугольник света на стене. В коридоре уже хлопали двери, за стенкой шумела вода и, кажется, кто-то даже выяснял отношения.       Он резко сел в кровати — и тут же замер. Низ живота ныл утренним, тягучим возбуждением глухо и настойчиво.       У него не было на это времени.       Сугуру зажмурился и медленно выдохнул через нос.       Обычно все было просто. Он вставал вовремя, шел в душ, включал воду, доводил свое тело до состояния, в котором оно не мешает ему существовать. Возвращался собранным и вменяемым человеком, которому не нужно думать о гребаной физиологии весь день.       Но сегодня время, откровенно говоря, поджимало. Он спешно натянул брюки и футболку, откинул одеяло на постель, и сел на край кровати, уперевшись локтями в колени.       Ничего страшного.       Сейчас упадет.       Надо просто немного подождать.       Он пытался выровнять дыхание, но каждый медленный вздох только сильнее отзывался внизу живота. Тело не поддавалось, напротив — упрямилось, отзываясь на попытку контроля еще сильнее. Черт, у него так крепко стоял, что он был готов хныкать. Воображение подкидывало картинки из его смазанного, бессмысленного и липкого сна, жар раскатывался по телу волнами.       Сугуру шумно сглотнул.       У него занятия через сорок минут.       Соберись. Просто соберись.       Гето дырявил взглядом пол своей комнаты.       Постепенно, очень медленно, его отпускало. Напряжение начало спадать, становясь более терпимым и далеким: он даже позволил себе облегченно выдохнуть. Именно в этот момент дверь распахнулась с привычным грохотом.       — Утречка, Сугуру!       Разумеется.       Сатору влетел в комнату совершенно обыденно, с рюкзаком на одном плече и лучезарно улыбаясь: энергия била из него ключом. Он скользнул взглядом по напряженной фигуре Сугуру.       — Эй, ты че? Все норм? — не дожидаясь ответа, он шагнул ближе.       Сугуру автоматически выпрямил спину и натянул на лицо самое нейтральное выражение из доступных.       — Проспал, — низко прохрипел Гето.       — Да ладно? Ты? Не может быть...       Сатору добродушно засмеялся и плюхнулся рядом на кровать.       Матрас качнулся под весом чужого тела.       У Сугуру внутри все оборвалось.       Почти сошедшее на нет возбуждение с новой силой болезненно толкнулось вниз его живота. Он невольно напрягся весь — пресс, плечи, бедра — и у него потемнело в глазах.       — Ты что-то совсем мрачный, — заметил тот, уже повернувшись к нему вполоборота. — Не заболел?       Сатору задумчиво приложил ладонь к его лбу и сделал это так быстро, что Гето даже не успел отшатнуться.       — Вроде температуры нет, — поспешил заверить его блондин. — Сугурууу, — мигом поменяв тон на игривый, тут же заговорщически протянул он, привычным движением закидывая длинные ноги на стоящий рядом с кроватью стул и подтягиваясь затылком к бедрам Гето. — Может не пойдем сегодня на пары? Так лень...       Все сознание Сугуру сжалось в одной точке.       Не шевелись.       Только не шевелись.       Сатору с обыкновением заерзал головой по его бедрам, устраиваясь поудобнее. Ткань брюк натянулась, чужой вес сдвинулся, и его будто коротнуло.       Блять.       Сугуру, кажется, еще никогда не паниковал так сильно. Он резко втянул воздух, стискивая зубы, будто желание можно было остановить усилием воли, и физически заставил себя замереть.       Это не должно так ощущаться.       Ему надо просто не двигаться. Тогда он не будет чувствовать это так остро. Все пройдет, если он не будет... если Сатору не будет двигаться.       — Не... делай так, — жалобно выдавил Сугуру, и сам же поморщился: голос вновь получился слишком низким и хриплым.       Сатору, конечно, не понял.       — Как "так"? — лениво протянул он, не поднимая головы. Голос у него был абсолютно спокойный, даже немного сонный.       Он чуть повел головой, и это простое движение оказалось для Гето катастрофой: он буквально вцепился пальцами в край кровати.       Он не мог нормально дышать. Каждый вдох выходил коротким и рваным, грудную клетку стягивало. Сердце забилось высоко — прямо в горле. Нет, его же не мог возбуждать Сатору? Технически, у него стоял еще до его прихода.       Тепло стелилось по его бедрам, и елозящий по ним Сатору только усугублял ситуацию: разнеженное утренней негой тело Сугуру отзывалось на каждое его движение, содрогаясь.       Ему стало страшно, вдруг Сатору почувствует. Почувствует и поймет неправильно.       — Встань, — Гето надеялся, что это звучало как просьба.       — Эй... — блондин наконец приподнял голову, опираясь подбородком о его бедро, и внимательно посмотрел на него снизу вверх. — Что случилось? Ты злишься на меня?       Сугуру посмотрел на него в ответ. Ему становилось стремительно хуже. Он чувствовал свое тело так остро: жар под одеждой, пульс в паху и сводящие в возбуждении мышцы живота. Его глаза в панике забегали по Сатору — растрепанному, теплому, серьезно вглядывающемуся в его лицо, лежавшему в каких-то сантиметрах от собственного стоящего колом члена, уже плохо скрываемого тканью брюк.       Гето резко отвел взгляд.       — Не злюсь, — выдохнул он. — Просто встань.       Секунда.       Сатору моргнул.       И, к его полному ужасу, усмехнулся.       — Ааа, понял.       Сугуру похолодел.       Нет. Он ничего не понял.       Но Сатору уже зашевелился, лениво потягиваясь. Он поднялся не до конца, все еще оставаясь слишком близко, и на секунду его ладонь легла на бедро Сугуру — просто чтобы опереться.       Обычный саторовский жест. Абсолютно ничего особенного. Но Сугуру шарахнулся, словно ошпаренный.       Вот теперь он точно понял.       — Сугуру... — голос у него стал чуть тише, без привычной шутливости. — Ты че?       Он заметил. Он точно заметил — иначе не говорил бы так. Это было видно. Все, блять, было видно.       Сугуру выдохнул через нос, очень медленно.       — Ничего, — по слогам сказал он. Кажется, это было худшее слово из всех возможных.       Сатору наклонил голову, непонимающе косясь на брюнета.       — Странный такой, — сказал он легко.       И добавил уже задумчиво:       — Тебя будто... трогать нельзя стало.       Его тело не хотело ничего на свете сильнее, чем чтобы его потрогали. Чтобы его потрогал Сатору.       Сугуру вновь перестал дышать.              — Сатору, — Гето собрал остатки самообладания. — Просто выйди из комнаты. Подожди меня в холле.       Сатору моргнул.       — А завтрак?       — Потом.       — Ты точно—       — Потом.       Годжо смотрит на него еще секунду все тем же непонимающе внимательным взглядом и пожимает плечами:       — Окей.       Он разворачивается к двери. И уже на выходе, как будто между прочим, бросает:       — Если что-то не так, ты скажи, Сугуру. Лады?       Лады. Сразу после того, как мое тело перестанет реагировать на тебя как ебанутое.       Гето вынырнул из мыслей, моргнув. Кажется, он слишком долго молчал. Дернув рукой, он резко перекрыл кран делительной воронки, почти упустив границу раздела фаз, и поднял расфокусированный взгляд на Сатору: он уже не хмурился, а смотрел на него с редкой для себя тревогой.       — Я в полном порядке, Сатору, — соврал он.

***

      — Кто, черт возьми, такой этот Годжо Сатору?       Сугуру от неожиданности задел масляную баню — она коротко звякнула о плитку — и недовольно зашипел, отдернув пальцы от горячей емкости. Влетевшая в лабораторию Нанако раздраженно скинула халат на ближайший стул и всплеснула руками.       — Нет, серьезно. Я уже не могу это слушать.       Мимико, сидевшая у дальней тяги и увлеченно листавшая что-то в телефоне, подняла голову.       — Что на этот раз?       — Да все! — Нанако раздраженно ткнула пальцем куда-то в сторону коридора. — Я вышла покурить на пять минут. На пять. И вся курилка опять только о нем и трещит.       Сугуру молча поправил термометр, который чуть выскочил из бани. Пальцы у него все еще немного дергались — от ожога или от внезапности, он не стал разбираться. Он слушал.       — "Сегодня Годжо Сатору приедет после трех". "Годжо Сатору бывает тут по понедельникам и пятницам". "Как думаешь, он заметит, что я покрасилась?", — Нанако закатила глаза. — А одна вообще такая: "Я дала ему номер, как думаешь, когда он позвонит?”. Блять, они там работать вообще собираются?       Мимико прыснула.       — А, снова это.       — "Снова это"? — Нанако возмущенно уставилась на сестру. — Мимико, ты бы слышала, что они несут. Сегодня магистрантки с аналитики обсуждали, кто из них "следующая"? Следующая, блять, что? Может, сразу гугл-таблицу создадим? Кто в каком порядке скачет на члене Сатору Годжо.       Под ребрами Сугуру что-то неприятно кольнуло. Нанако все продолжала распаляться:       — И еще одна клянется, что он "специально сел слишком близко" на совещании. И все это обсуждается с таким видом, будто он гребаный секс-символ.       Мимико тихо захихикала в ладонь.       — Ну, он на самом деле красивый.       — Да при чем тут красивый?! — Нанако всплеснула руками еще сильнее. — Они ведут себя так, будто он какой-то ебучий айдол. "Ах, Годжо-сан мне улыбнулся". "Ах, Годжо-сан назвал меня милашкой". Он сюда работать приезжает или на блядки?       Девушка демонстративно закатила глаза.       — Господи, он вообще в этом отделе хоть кого-то не трахал?       Сугуру выглянул из под своей тяги, мрачнее тучи. Его не трахал. Он сам его—       — ...       Нанако поймала его строгий взгляд и чуть стушевалась.       — Извините, Гето-сама. Просто бесит.       Он не ответил. Хасаба насупилась, плюхаясь на стул. Было видно, что она все еще злится, но она слишком уважала Гето, чтобы продолжить тираду. Мимико взглянула на сестру, и тихо предположила:       — Мне кажется, половина из этого — просто слухи. Ну... о том, что он ловелас.       — Да ладно? — фыркнула Нанако. — Ты видела, как он себя ведет?       Мимико пожала плечами:       — Я вообще думаю, что он скорее по парням...       Сугуру позорно поперхнулся воздухом. Вышло как-то стыдно громко: он поспешил прикрыть рот ладонью. Мимико повернула в его сторону голову и совершенно серьезно закивала.       — Я не шучу, — она вновь перевела взгляд на сестру. — Помните, у Нанами-сана на тяге член маркером нарисовали?       Нанако закивала.       — Господи, да, он тогда чуть не убил кого-то.       — Это был Годжо-сан, — невозмутимо закончила Мимико.       Сугуру уставился на нее так, будто ослышался.       — Он... что сделал?       — Нарисовал ему огромный пенис прямо на стекле, — пояснила Мимико. — И подписал снизу "для Кенто с любовью".       Нанако согнулась пополам от смеха.       — БОЖЕ, ТОЧНО—       — А Нанами-сан потом минут десять стоял с таким лицом, будто готов совершить самоубийство, — продолжила Мимико с абсолютно спокойным видом.       Нанако все еще хохотала:       — Я думала, он уволится в этот же день.       — Мне его так жалко, если честно, — вздохнула Мимико. — Годжо-сан к нему постоянно лезет. Нанами-сан никуда не может от него деться, потому что он руководитель проекта. Каждый раз после совещаний он выглядит так, будто мечтает умереть.       — Я вообще не понимаю, чего Годжо к нему прицепился.       Мимико неуверенно пожала плечами:       — Ну... Выглядит как флирт.       Сугуру молчал. Очень долго молчал. Потом тихо уточнил:       — ...он правда нарисовал член на тяге Кенто?       Мимико кивнула.       — Огромный, — с уважением уточнила она.       Нанако снова прыснула. Гето страдальчески выдохнул сквозь стиснутые зубы. Это было так в духе Сатору.       — Да он реально фрик, — выдала отсмеявшаяся Нанако. — Еще и постоянно ошивается возле нашей лабы.       Мимико заинтересованно повернулась к ней.       — В смысле?       — В прямом! То заходит как к себе домой, лыбится как придурок. То, если Гето-сама тут, вылетает отсюда, будто ему реактивный двигатель в жопу вставили.       — Разве?       — Да серьезно! — Нанако раздраженно ткнула пальцем в стол, и громко постучала по нему ногтем. — На прошлой неделе уже почти юркнул сюда, прям светился весь, но увидел Гето-саму — и все. Улыбка сползла, развернулся и свалил. Даже не сказал ничего.       — Кстати, да, — неожиданно поддержала Мимико. — Он рядом с Гето-самой какой-то странный.       Горло вдруг стало сухим, и мужчина шумно сглотнул. В его животе неприятно кольнуло.       — "Странный"? — прежде чем успел подумать, немного взволнованно переспросил он.              Девушки одновременно повернулись на него. Нанако пожала плечами.       — Ну... нервный какой-то.       — Как будто пугается, — добавила Мимико.       Сугуру скривился: он хорошо представил это со стороны.       Каждый раз, когда Сатору беспечно вваливался в его лабораторию — как обычно ярко и шумно — происходило одно и то же. Он вдруг замечал Сугуру и на секунду — буквально на одну — спотыкался. Это было почти незаметно, но не для Гето: короткая пауза, погасшая улыбка, взгляд, который тут же ускользал в сторону. После чего он либо резко вспоминал про какие-то «срочные дела», либо начинал говорить нарочито легко и поверхностно. И всегда ретировался через мгновенье.       Со стороны это, должно быть, выглядело очень странно.       Черт, они даже нормально не разговаривали ни разу за все это время. Да и разве могло быть по-другому? Что он вообще мог сказать Сатору? После всего—       У Сугуру болезненно сдавило в груди.              — Так, хватит, — спокойно сказал он.       Девочки сразу притихли. Он устало потер переносицу. Набрал в легкие побольше воздуха и, решаясь, собрался с мыслями.       — Годжо воспитывает Фушигуро, — ровно произнес Сугуру. — Мегуми уже почти месяц работает с нами. Так что хотя бы из уважения к нему постарайтесь отзываться о Годжо повежливее.       Нанако удивленно уставилась на него.       — Чего?.. Серьезно?       — Фушигуро с ним живет? — тихо уточнила Мимико.       — Да.       На несколько секунд в лаборатории повисла тишина.       — А... Годжо-сан не слишком молодой для ребенка? — осторожно спросила Мимико.       Сугуру моргнул.       — В смысле?       — А реально, — Нанако закивала, глядя на сестру. — Он чета больно молод для отца подростка. Сколько ему вообще? Чуть за тридцать?       — Двадцать восемь, — автоматически ответил Гето. И тут же досадно поморщился, осознав, как быстро это сделал.       — Ого, — девушка удивленно вскинула брови. — А вы неплохо осведомлены.       — Мы давно знакомы, — мужчина поспешил спрятать взгляд под своей тягой, отвернувшись.       — Так сколько ему было, когда он начал воспитывать Фушигуро?       Сугуру вздохнул, задумчиво повертев закрепленный термометр между пальцами.       — Не знаю.       — Так он женат, получается? Фушигуро же не из воздуха появился.       Сердце Гето предательски сжалось. Ему было горько это осознавать, ведь все, что он мог сказать:       — Не знаю.       Нанако посмотрела на него с легким недоумением. Сугуру глубоко вздохнул, ощущая, как повисшая пауза неприятно обволакивает его легкие.       — Я правда не знаю, — он отрешенно мотнул головой. — Я знаю только, что он заботится о Фушигуро.       Это единственное, что у него было. Какая-то крупица, какой-то малюсенький, почти ничего не имевший за собой факт о жизни Сатору. О Сатору, которого он знал вдоль и поперек. Сугуру стало физически больно от этих мыслей, больно до тошноты.       Нанако нахмурилась.       — Так вот почему Фушигуро все время уходит ровно по расписанию, — задумчиво протянула она. — Годжо его забирает? Он за этим сюда приходит?       — Если так подумать, — тихо добавила Мимико. — Фушигуро здесь только в те дни, когда приезжает Годжо-сан. Получается, Годжо-сан под него график подстраивает?       Сугуру утвердительно кивнул, переводя отрешенный взгляд с одной на другую.       — Ого, — ошарашенно выдала Нанако. — Тогда неудивительно, почему Фушигуро такой молчун.       — Нанако, — предупреждающе произнес Гето.       — Да я не в плохом смысле! — тут же вскинулась она. — Так то он вообще замечательный ребенок. Тихий такой, хорошенький. Он мне в понедельник помог реактивы перетаскать, а я даже не просила, он просто увидел и молча взял половину коробок.       — А мне посуду помог помыть, — вставила Мимико. — Хотя он вроде уже спешил.       — Он правда почти не разговаривает, — добавила Нанако. — Но слушает всегда внимательно. И вообще—       — Фушигуро очень хороший ребенок, — негромко сказал Гето.       — Вот именно! — подхватила Нанако. — Он же буквально котенок. Тихий такой, милый, воспитанный. И как только такой конченный клоун, как Сатору Годжо—              — Нанако!       В это раз Сугуру перебил ее резко. Она послушно замолчала.       — Не надо, — произнес он холодно.       Нанако подняла растерянный взгляд на Гето. Сугуру редко разговаривал таким тоном. Вздохнув, он отвел глаза первым и коротко провел ладонью по лицу, будто пытаясь стереть накопившееся раздражение.       — Вы можете считать Сатору шумным, странным, раздражающим... — устало произнес он. — Поверьте, я знаю его достаточно давно, чтобы согласиться хотя бы с половиной из этого.       Девушки растерянно переглянулись. Гето продолжил уже тише:       — Но я не собираюсь слушать, как его поливают дерьмом. Особенно, если это делаете вы, — он глубоко вздохнул. — Особенно после того, как сами только что говорили о Фушигуро.       Он перевел взгляд на Нанако.       — Такие дети не вырастают рядом с людьми, которым на них плевать.       Нанако растерянно захлопала глазами.       — Я... не это имела в виду.       — Я знаю, — спокойно ответил Сугуру. — Но хочу, чтобы было понятно: воспитание Фушигуро — это заслуга Сатору.        Он смерил ее леденящим взглядом и добавил еще более серьезно:       — Так что в следующий раз, прежде чем что-то о нем говорить, — он сделал паузу. — Подумай головой.       Девушка мгновенно сдулась.       — Да поняла я, поняла, ладно, — пробормотала она. — Простите, Гето-сама. Закрыли тему.