Отражение для двоих

      Февраль 2004 года       Москва встретила меня холодным февральским ветром, который коварно проникал под пальто, словно вор. Я вышла из поезда на Ленинградском вокзале, и на секунду мне показалось, что я снова в Пскове — та же серость, та же усталая суета. Но нет. Москва дышала иначе. Тяжело, быстро, словно боялась опоздать куда-то.       — Эля, детка! — тётя Тома раскинула руки у выхода из поезда. Она почти не изменилась с прошлого года: такая же низенькая и круглая, одетая в тяжелую мутоновую шубу и пуховый платок, с неизменной сумкой-тележкой на колёсиках.       — Здравствуй, тёть Том, — я позволила себя обнять, вдыхая знакомый запах пирожков и духов «Ландыш серебристый».       — Боже, какая ты худющая! Не кормишь себя, что ли? А где Никитка? Почему не взяла с собой?       — В школе. Середина четверти. Не хотела выдёргивать, пусть учится. Я всего на пару дней.       Тётя покачала головой, но спорить не стала. Мы вышли на площадь, и я на мгновение замерла.       Площадь трёх вокзалов казалась муравейником — люди торопились, ныряли в подземные переходы, выныривали с чемоданами, тележками, детьми. Москва пропитана выхлопными газами, запахом «шаурмы» из ларька, рекламой сотовых телефонов на билбордах. Чёрные иномарки с тонированными стёклами стояли в ряду у тротуара, рядом с ними сигналили жёлтые «Газели» маршруток. Над входом в метро горела вывеска метрополитена. Кто-то продавал газеты прямо с рук, выкрикивая заголовки про Чечню и курс доллара.       Я вдруг почувствовала себя лишней. Ненужной деталью в чужом городе.       Москва не любила медленных. Она перемалывала их в своих переходах, выплёвывала на эскалаторах, забывала в переполненных вагонах. Здесь всё было на бегу: женщины в дорогих шубах, мужчины с кожаными портфелями, студенты с плеерами, из наушников которых доносились «Земфира» или «Тату». В воздухе висела смесь надежды и усталости. Нулевые, время, когда уже можно было заработать, но ещё нельзя было выдохнуть.       Я стояла посреди этого муравейника и вдруг отчётливо вспомнила другой город.       Питер середины девяностых, в который мы перебрались с Алексеем в девяносто пятом. Девять лет прошло.       Мне тогда было двадцать пять, я устроилась дежурным хирургом в Мариинскую больницу. Мы снимали комнату в коммуналке на Петроградской. Шесть соседей, одна кухня, вечные очереди в туалет. По ночам снизу доносился запах борща и чьи-то скандалы. По утрам я шла на работу и вдыхала сырой воздух, который пах почему-то свободой. Вокруг была разруха, но мы были молоды и счастливы.       Потом пришли двухтысячные.       В начале нулевых годов в Петербурге витал дух надежды, который ещё не успел превратиться в цинизм. Появились первые «Связные» и «Евросети», в метро раздавали бесплатные сим-карты. Кто-то уже ездил на иномарках, кто-то всё ещё стоял в очередях за гречкой, но казалось, что скоро всё наладится. А потом Алексея не стало.       Мы с Никитой вернулись в Псков, потому что в Пскове была мамина квартира и работа в районной поликлинике.       Но Питер остался. Он въелся в кожу, в память, в запах мокрых мостовых и белых ночей. Город, где меня катало на эмоциональных качелях, город, где родился Никита. И когда я теперь слышала слово «дом», я всё ещё представляла не Псков и не Москву, а тот самый двор-колодец на Петроградской, где дворники посыпали лёд песком, а бабки у подъезда судачили о ценах и о том, что страну развалили.       — Элина, ты идёшь? — голос тёти выдернул меня из прошлого. Я моргнула. Площадь трёх вокзалов вернулась на своё место: суетливая, чужая, безжалостная.       — Да, — сказала я и шагнула вперёд, в Москву, которая никогда не ждала.       — Ты как вообще, дочка? — спросила тётя осторожно, когда мы сели в автобус. Я знала, что она имеет в виду.       — Нормально, — ответила я привычно. — Работаю. Никита во второй класс перешёл. Математика у него хорошо идет, мечтает стать офицером. Наверное, в отца.       — Я не про Никиту. Я про тебя.       Я промолчала. Что тут скажешь? Что уже год я просыпаюсь и первое, что чувствую — это пустоту рядом? Что вожу пальцем по фотографии на тумбочке и всё ещё жду, что он войдёт, хлопнет дверью и скажет: «Ну что, Линка, чайник поставь»?       — Элина, — тётя положила свою маленькую тёплую ладонь на мою. — Ты же молодая совсем. Тридцать четыре. Жизнь не кончилась. Встретишь ещё кого-то.       — Может быть, — сказала я тихо, не став разубеждать тётю, хотя сама в это не верила.       Мы ехали молча. Я смотрела в окно на московские улицы, пытаясь запомнить их, чтобы потом рассказать Никите. Он просил привезти фотографии.       «Мам, сфоткай Кремль, мы в школе проходим. И Красную площадь. И обязательно — метро».       «Говорят, там станции как дворцы. Ты сфоткай, мам».       Тётя жила в Марьино. Дорога заняла больше часа. В её однокомнатной квартире пахло пирожками с капустой, она явно готовилась к моему приезду. На кухне висели занавески с петухами, на подоконнике герань. Всё как в моём детстве, когда мы с мамой навещали тётю на школьных каникулах.       — Иди разбирай вещи, а я ужин разогрею, — тётя засуетилась у плиты.       Я прошла в маленькую комнату, достала из сумки подарки: Никитин рисунок для тёти Томы, банку домашнего варенья от мамы и вязаные носки. Достала документы, и из папки вывалилась фотография. Алексей смотрел с выцвевшего глянца. Не помню как она тут оказалась. Восемьдесят девятый. Свадебное фото, мы ещё совсем молодые, смеёмся. У него тогда были длинные светлые волосы, он отращивал их назло начальнику. Я любила, когда он запрокидывал голову и чёлка падала на лоб. И глаза. Светлые, острые, но когда смотрел на меня, они теплели.       — Эля, иди есть!       Я сунула фотографию обратно в сумку. На кухне пахло жареным луком и ещё чем-то знакомым.       — Ты завтра куда? — спросила тётя, подкладывая мне второй пирожок.       — В центр. Хочу на Красную площадь сходить, Никита просил. И в метро спуститься, станции поснимать. Надо кое с кем встретиться. Лешин друг сейчас в Москве.       — Осторожнее там, — тётя нахмурилась. — В метро сейчас… мало ли.       — Да что случится? — я улыбнулась. — Я ж не в девяностые приехала обратно.       Алексей также говорил, что девяностые закончились. Но однажды ночью не вернулся домой.       — Всё равно. Звони мне каждый час. Вдруг заблудишься.       Я пообещала. Мы пили чай с вареньем, смотрели какой-то сериал, и я почти чувствовала себя ребёнком. Без этой тяжести в груди. Без постоянного ощущения, что я должна быть сильной, потому что у Никиты больше никого нет, кроме меня и моей престарелой мамы.       Утром я встала рано. Тётя уже ушла на работу. Она работала в поликлинике в регистратуре. Оставила записку: «Пирожки в пакете, не забудь позавтракать».       Я оделась потеплее, сунула старую мыльницу в сумку. Проверила, что положила фотографию. Сама не знала зачем. Может, чтобы он тоже увидел Москву. Мы были последний раз тут вдвоем, кажется, в восемьдесят восьмом еще до свадьбы. Случайно проездом, когда спонтанно решили рвануть на море на каникулах. Мне восемнадцать, Леше двадцать один. Как же давно это было. В другой жизни.       На метро я решила ехать до «Площади Революции». Никита хотел, чтобы я сфотографировала бронзовые скульптуры. В школе ему говорили, что если потереть собаку, это принесет удачу. Я улыбнулась, вспомнив, как он тараторил вчера по телефону: «Мам, там пограничник с собакой, говорят, если нос потереть, счастье будет! Потри, мам, пожалуйста!».       Марьино. Переход на Люблинскую линию. Мы договорились встретиться с Петром в девять, и я уже опаздывала. Какой-то мужчина уступил мне место, и я села, достала фотоаппарат, проверила плёнку. В голове крутился список: сфотографировать Кремль, потом метро, потом купить Никите подарок и, может, зайти в ГУМ посмотреть подарок для мамы.       На станции «Чкаловская» вошло много народу. Вагон наполнился. Захотелось позвонить Никите, но в тоннеле связи не было.       Поезд поехал дальше. Следующая — «Римская». Потом — «Крестьянская застава».       Я закрыла глаза. Перед внутренним взором возникло лицо Алексея. Я часто видела его — когда засыпала, на остановке, в транспорте, глядя на Никиту и замечая в его улыбке отцовские черты.       «Мы бы сейчас вместе ехали, — подумала я. — Толкался бы плечом, шутил, что Москва — это не наш масштаб».       Поезд замедлялся. Я открыла глаза, посмотрела на схему. Следующая — «Автозаводская».       — Осторожно, двери закрываются, — произнёс механический голос.       Я встала, чтобы выйти и перейти на другую линию. Но поезд вдруг дёрнулся и снова поехал. Странно. Я посмотрела на других пассажиров, никто не удивился. Может, я ошиблась?       Мы въехали в тоннель. Свет в вагоне на секунду моргнул. Я нервно сжала ремешок сумки.       А потом…       Потом мир взорвался.       Звук взрыва не дошёл до меня, он раздался позже, когда всё было уже позади. Сначала была вспышка. Белая, нестерпимая, как будто кто-то зажёг солнце в вагоне. А следом — удар. Чудовищной силы толчок, который швырнул меня вперёд, скрутил, сломал.       Я лежала на полу, но не чувствовала пола. Не чувствовала тела. Только боль — огромная, всеобъемлющая, такая, что нечем дышать.       Где-то рядом кричали. Кто-то плакал. Пахло гарью, металлом, кровью.       Я открыла глаза, или мне показалось? Всё было красным, а потом чёрным, а потом снова красным. Передо мной, залитая чем-то тёмным, лежала моя сумка, из которой вывалился фотоаппарат. Рядом фотография.       Алексей смотрел на меня со свадебного снимка и улыбался. Чёлка падала на лоб.       «Линка, ты чего? Вставай».       — Я не могу, — прошептала я. — Лёша, я не могу.       Мне казалось, что я говорю, но губы не слушались. Я чувствовала, как что-то тёплое растекается под спиной, как становится трудно дышать, как сознание ускользает.       «Никита, — подумала я. — Никита, прости».       Я представила его лицо. Веснушки, светлые волосы, его смех, когда мы играли в настольный футбол. Ему всего девять. Девять лет, и он уже потерял отца. А теперь…       «Нельзя, — пронеслось в голове. — Я не могу его оставить».       Но тело не слушалось. Боль отступала, уступая место ледяной пустоте. Я всё ещё держала фотографию, кажется, даже пальцы сжались на уголке.       — Лёша, — последний раз прошептала я. — Встречай.       И провалилась в тишину.

***

      Тьма была густой и тёплой. Я думала, что это смерть. Думала, что сейчас увижу свет, или коридор, или что-то такое, о чём пишут в книгах.       Но вместо этого услышала голос. Чужой, испуганный, со странным акцентом:       — Она очнулась! Слава Богу! Мисс Свон, вы меня слышите?       Я попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, словно свинцовыми. Язык прилип к нёбу. В горле саднило.       — Белла? Белла, ты меня слышишь?       Белла? Какая Белла? Я Элла. Эля. Элина.       Я с трудом разлепила глаза. Белый потолок. Капельница. Запах больницы, но не тот, к которому я привыкла в Пскове. Этот был чужой, слишком чистый, с навязчивой нотой дезинфекции и странным, почти неуместным оттенком ванили, будто кто-то пытался скрыть стерильность чем-то уютным… и только сильнее подчеркивал её.       Голова гудела, мысли путались, как провода под потолком. Я моргнула несколько раз, пытаясь сфокусироваться.       Надо мной склонилась медсестра. Совсем не похожая на тех, что были в наших больницах. Там всегда были усталые лица, потускневшие глаза, за которыми скрывается раздражение. От них веяло безнадёжностью, как от облупленных стен и скрипучих каталок.       Эта светловолосая с аккуратно собранными волосами, без единой выбившейся пряди. Круглое лицо, свежая кожа и лёгкая улыбка, почти искренняя. Даже форма на ней сидела так, будто её только что выгладили.       — Где я? — спросила я, и голос прозвучал хрипло, чуждо, словно я говорила на каком-то чужом языке, который внезапно стал мне понятен.       Я медленно перевела взгляд по комнате. Всё выглядело… не так. Стены ровные, без трещин. Аппаратура новая, тихая, почти бесшумная. Никакого грохота, криков из коридора, запаха столовой каши. Мечта.       — В больнице, — ответила медсестра. — Вас сбила машина. Вы помните? Ваш отец здесь, он ждал, пока вы очнётесь.       Отец? Машина? Кажется, это был поезд.       Я попыталась сесть, но голова закружилась. Руки, которые, казалось, были не моими, сжали виски. Я еще раз вглянула на руки: тонкие, бледные, с аккуратными короткострижеными ногтями. На левой не было шрама, я разрезала ладонь гвоздем, когда мыла окна, кажется, это было в восемьдесят девятом. Мы тогда только поженились и переехали в часть, где нам дали служебную комнату.       — Позвать отца? — спросила медсестра.       — Какого ле… — я осеклась. Голос не слушался, горло болело. — Кого? — переспрасила я. Мой отец умер в девяносто третьем.       — Вашего отца, — терпеливо повторила медсестра. — Он сидит в коридоре.       Я закрыла глаза. В ушах всё ещё звенело, но сквозь звон пробивалась одна мысль, ясная и пугающая:       «Я не умерла. Я где-то не там. Или умерла? И там это и есть здесь. Если отец тут, то Леша тоже».       Я помнила взрыв. Боль. Алексея на фотографии. Никиту.       — Никита, — прошептала я.       — Что? — медсестра наклонилась ближе.       — Никита… Где… — я не смогла договорить. Горло снова сдавило, но не от боли, а от ужаса.       Я судорожно ощупала себя: чужие руки, чужое тело, тонкая больничная рубашка. Никакой сумки. Никакого фотоаппарата. Никакой фотографии.       — Позовите… отца, — выдавила я.       Когда дверь открылась и вошёл высокий темноволосый приятный мужчина с тревожным лицом, а я смотрела на него и не узнавала. Чужой. Всё чужое. Он был немного старше меня, на вид около сорока. Довольно симпатичным, чем-то напоминающим моего настоящего отца в молодости. Но это точно был не мой отец.       — Белла, — сказал он. — Слава Богу, ты очнулась!       Я открыла рот, чтобы спросить, где мой сын, где тётя Тома, где моя жизнь. Но вместо этого услышала собственный голос:       — Где я?       — В больнице, Белла. В Фениксе. Тебя сбила машина, ты сильно ударилась головой. Но врачи говорят, всё будет хорошо. Это просто сотрясение. Я уже позвонил Рене, она вернется уже завтра.       Белла. Феникс. Где находится Феникс? Я не знала, где это. Я не знала, кто этот человек. Я не знала, как вернуться к Никите. Зачем меня вообще потянуло в столицу? Петр хотел встретиться, и тетку мы давно не навещали.       Я сжала чужие тонкие пальцы в кулак и почувствовала, как под веками защипало.       «Алексей, — подумала я, — что это? Где я? Зачем?»       Ответа не было. Только тишина и чужое отражение в зеркале на стене напротив. На меня смотрела девочка-подросток. Бледная, темноволосая, с огромными карими глазами, полными ужаса. Признаюсь, девочка была похожа на меня, но это точно была не я. Потому что мне, мать твою, уже очень давно не шестнадцать!       Я не узнавала себя, но в глубине этих чужих глаз, в самой их глубине, я увидела своё отчаяние. И поняла, что мой поезд всё-таки ушёл. Только не туда, куда я хотела.