Отражение для двоих

      Я не знала, какое сегодня число. Просто проснулась с тяжёлой головой и с мутным чувством, что этот день надо пережить. За окном моросил всё тот же дождь, и я долго лежала, глядя в потолок, пытаясь понять, почему вдруг всё внутри сжалось в тугой узел. Ничего не болело, но было такое чувство, будто я что-то забыла. Что-то важное и страшное.       В школе меня догнала Джессика.       — Эй, что-то случилось? — спросила она.       — С чего ты взяла, Джесс?       — Ты такая мрачная, будто готова послать весь мир куда подальше. Это из-за погоды? Или из-за парня? Вы с Эдвардом поссорились?       — Нет. Просто… Эдвард не мой парень!       — Вы часто вместе, поэтому я подумала… Прости. Не грусти, Элла. Между прочим, сегодня уже десятое мая! — Она хлопнула меня по плечу. — Скоро лето! А это каникулы… Ты идешь в выходные на вечеринку к Адамсону?       Десятое мая.       Сердце ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле. Десятое мая. Годовщина. Год назад в этот день Алексей не вернулся домой, а уже на следующий я стояла в морге.       — Элла! — Джессика трясла меня за плечо. — Ты чего застыла?       — Ничего, — выдавила я. — Всё нормально. Просто вспомнила кое-что. Голова болит. Я пойду на вечеринку. Определенно.       Джессика пожала плечами и убежала на урок, а я осталась стоять у шкафчиков, глядя в одну точку.       Литература. Миссис Кроуфорд что-то говорила о символизме в «Великом Гэтсби», но я не слышала ни слова. Я сидела за партой, смотрела в окно и пыталась дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох.       Рядом скрипнул стул. Я повернула голову и встретилась взглядом с Элис. Элис Каллен сидела через проход и смотрела на меня, но только я смотрела на Алису.       В голове в очередной раз что-то щёлкнуло. Морг. Два стола. На одном — Алексей, бледный, неподвижный, с кучей пулевых ранений. На соседнем — девушка. Молодая, с короткими темными волосами, разметавшимися по металлической поверхности. Алиса. Та самая, которая была с Лёшей в машине. Та, с которой он умер. Та, которая… Сейчас смотрела на меня.       Я моргнула, отгоняя морок. Алиса умерла. Элис Каллен сидела через проход и смотрела на меня с тревогой, но одного взгляда хватило, чтобы картинка схлопнулась: морг, два стола, Алексей и девушка рядом. Его кровь. Её кровь. Их общая смерть.       Я встала. Сама не поняла, как. Просто ноги сами вынесли меня из-за парты. Миссис Кроуфорд что-то спросила, я не услышала. Кажется, ответила что-то. Кто-то окликнул меня в коридоре, но я не обернулась. Я вышла из школы и пошла под дождь, не разбирая дороги.       Карлайлу я написала смс: «Заболела. Сегодня не приду. Простите». Он ответил почти сразу: «Отдыхай. Если нужна помощь, звони». Я не перезвонила.       Не зная, куда податься, я села на автобус до Ла-Пуш. Просто потому, что вспомнила из рассказа Чарли, что там океан. Погулять по пляжу в одиночку и подышать морским воздухом — это то, что мне было сейчас нужно. Машины у меня не было, хотя дома пылились свежие права Беллы, да сейчас и я не смогла бы вести. Автобус был почти пустой. Я сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как проплывают мимо мокрые деревья. Десятое мая. Год прошел. Гребаный год, когда я разбиралась с дерьмом, которое он оставил, и когда сама умудрилась умереть!       Сегодня будний день, и пляж был фактически пуст: ни туристов, ни рыбаков, никого. Только я, ветер и бесконечный серый океан. Океан шумел, накатывая на камни, и в этом шуме было что-то правильное, что-то созвучное тому, что творилось у меня внутри. Я скинула кеды ещё у тропинки, ведущей к воде, и теперь шла босиком по мокрому песку. Холод обжигал ступни — майский песок ещё не прогрелся, но именно эта разница температур возвращала меня в реальность. Вдох. Выдох. Шаг.       Я спустилась к самой кромке воды. Волны набегали на берег, лизали мои щиколотки ледяными языками и отступали, оставляя пену и мокрые камешки. Я шла вдоль берега, сама не зная куда, и чувствовала, как с каждым шагом, с каждым прикосновением воды что-то внутри понемногу отпускает.       Чайки кричали где-то вдалеке. Солнце, спрятанное за тучами, висело над горизонтом бледным размытым пятном. Я вдыхала солёный воздух и думала: одиночество — странная штука. Его все боятся, а иногда это именно то, что нужно. Единственное лекарство, которое действительно работает.       Я нашла корягу, выброшенную приливом, старое, обточенное водой бревно, наполовину зарывшееся в песок. Села, обхватила колени руками и просто смотрела на волны. Они приходили и уходили — мерно, равнодушно, вечно. Им не было дела до того, какое сегодня число и сколько лет прошло с чьей-то смерти. Просто вода и ветер.       Мокрый песок холодил босые ступни, и я наконец-то начала приходить в себя. Не до конца, но достаточно, чтобы перестать видеть морг каждый раз, когда закрываешь глаза. Я здесь. Я жива. Элла Свон. Или Элина Полякова. Или обе сразу. Но я есть. И это самое важное.       Шаги за спиной я услышала не сразу.       — Привет, — сказал женский голос.       Я обернулась. Девушка. Примерно моего возраста или возраста Беллы Свон. Смуглая кожа, длинные чёрные волосы, тёмные глаза. Очень красивая и грустная. По виду индианка, что неудивительно, я ведь на территории индейской резервации.       — Привет, — ответила я.       Она кивнула и села рядом на корягу, не спрашивая разрешения. Мы долго молчали, глядя на волны.       — Тебя тоже бросил парень? — спросила она вдруг.       Я взглянула на неё. Губы сжаты, пальцы впились в край куртки. В её глазах отражалось то, что я прекрасно понимала.       — Да, — ответила я. — Он умер.       Девушка повернула голову и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В её глазах что-то промелькнуло, какое-то понимание.       — Мой тоже, — сказала она тихо. — В каком-то смысле. Он жив, но для меня умер. Ушел в один день к моей двоюродной сестре.       Я молчала.       — Это странно, — продолжила она, глядя на океан. — Все думают, что если человека не похоронили, то легче. Но это не легче. Иногда даже хуже. Ты видишь его, осознаёшь, что он где-то поблизости, дышит, смеётся, существует… но не с тобой.       — Я не знаю, что хуже, — сказала я. — Мой лежит в могиле. И я не могу его увидеть, даже если бы захотела.       Девушка кивнула.       — Давно?       — Сегодня ровно год.       — Хреново.       — Да, хреново.       Она замолчала, а затем спокойно произнесла:       — У тебя есть сигареты?       — Нет.       — У меня тоже.       — А выпить у тебя есть? — спросила я. Та покачала головой. — Жаль. Я бы напилась.       Я почти улыбнулась. Она тоже.       Мы сидели на коряге. Две девушки, незнакомые друг другу, но объединённые общей болью. Волны океана накатывали на серый песок. Ветер трепал наши волосы. Где-то далеко кричали чайки.       — Знаешь, — сказала моя подруга по несчастью, — когда Сэм ушёл к Эмили, я думала, что умру. Реально. Неделю лежала ночами и не могла дышать. Думала: зачем вообще жить, если всё, что у меня было, исчезло. И я не знаю причину. Он ничего не объяснил.       — В машине с ним была девушка, а я ждала его дома в тот вечер. Они умерли вместе, а я сидела и думала, что это я должна быть на ее месте. Я должна была умереть с ним.       — Ты выиграла, подруга. А сейчас?       — Сейчас… — Я задумалась. — Сейчас я думаю, что жизнь продолжается. Не потому, что она добрая или справедливая. Просто потому, что это неизбежно.       Моя собеседница кивнула и сорвала травинку.       — Я его ненавижу, — сказала она. — И всё ещё люблю. И это самое хреновое.       — Понимаю. Знакомые чувства.       Мы снова замолчали. Чайки кричали над океаном, и солнце, спрятанное за тучами, начало потихоньку клониться к закату.       — Приходи ещё, — сказала Леа, когда я встала. — Тут хорошо думается.       — Приду. Я Элла, кстати. Элла Свон.       — Дочка шерифа Свона? — Я кивнула. — А я Леа. Леа Клируотер. Твой отец дружит с моим.       — Значит, увидимся, Леа.       Она махнула мне рукой на прощанье.       Я пошла к автобусной остановке, чувствуя, как внутри что-то чуть-чуть отпускает. Не заживает, но хотя бы переставало кровоточить.       Десятое мая. День смерти Алексея. Мне удалось пережить его и не повеситься.

***

      Утро выдалось серым, как обычно, но дождя не было. Я стояла у своего шкафчика, перебирая учебники перед первым уроком, и чувствовала себя странно спокойной. Как будто вчерашний день вытащил из меня всё, что копилось годами, и оставил только пустоту.       Эдвард подошёл и встал рядом, облокотившись на соседний шкафчик. Когда я подняла глаза, его лицо было напряжённым. Скулы заострились, золотистые глаза потемнели до тёмно-янтарного, и между бровей залегла складка, которую я слишком хорошо знала. Он злился или волновался. Или всё сразу.       — Где ты была вчера? — спросил парень, и голос его прозвучал резче, чем он, вероятно, хотел. — Ты ушла из школы, не предупредив никого. Карлайлу написала, что заболела, но дома тебя не было. Чарли звонил мне, он не знал, где ты. Элис видела обрывки, но ничего конкретного. У неё проблемы с твоим будущим. Я объездил полгорода.       Он замолчал, переводя ненужное дыхание. Я открыла рот, чтобы ответить, и в этот момент парень нахмурился ещё сильнее, словно что-то услышал в моих мыслях. Прочитал в моей голове то, что я ещё не успела облечь в слова. Десятое мая. Годовщина. Морг. Алексей. Алиса на соседнем столе.       — Извини, — сказал он коротко. — Я просто волновался.       Я покачала головой.       — Ты не знал. Я сама не знала, пока Джессика не сказала про число. Забыла, какой сегодня день, а потом… накрыло.       — Ты могла позвать меня, я бы отвёз тебя в любое место.       — Это личное. Я справилась.       Он смотрел на меня, и в его глазах всё ещё стояла тревога, но уже без злости.       — В следующий раз, — сказал он, — просто скажи мне. Я не буду мешать, если тебе нужно побыть одной. Но хотя бы дай знать, что ты жива.       — Договорились. Как ты думаешь, если я снова умру, то снова очнусь в чужом теле? — пошутила я.       — Давай не будем проверять, Элина, — мрачно отозвался Эдвард.       — В субботу вечеринка у Адамсона, — сказала я. — Ты идешь со мной. Выведем тебя в свет, Каллен.       Эдвард поднял бровь.       Мои нервы сдавали. Каждый день — школа, больница, Эдвард, Джаспер, Элис, воспоминания о морге, о Петербурге, об Алексее и Никите. Голова шла кругом. Мозг отказывался отключаться даже ночью. Я лежала и прокручивала в голове всё, что случилось, пока не начинало темнеть в глазах.       Мне нужна была перезагрузка. Полная, жесткая, как форматирование жесткого диска.       И я знала только один простой русский способ отключить мозг. Самый надёжный, самый древний, проверенный поколениями. Напиться.       Проблема была в том, что мне по документам было шестнадцать. В этом возрасте в Америке не продают алкоголь, и просто так в бар не пустят. Значит, нужна была вечеринка. Какая-нибудь вечеринка, где старшеклассники пьют и не спрашивают документы. Джессика очень кстати позвала меня на такую.       — Зачем?       — Я буду пить, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Много пить. А ты будешь следить, чтобы я не наделала глупостей. Не упала и не ударилась головой. У нас с Беллой черепно-мозговая в анамнезе, между прочим. Или чтобы я не полезла к парням, они мне в дети годятся, не устроила сцену… Просто хорошо проведем время.       — А если я откажусь?       — Ты не откажешься, — я скрестила руки на груди. — Просто не сможешь бросить меня на произвол судьбы. Потому что если я напьюсь одна, то гарантированно опозорюсь. А если со мной будешь ты, я хотя бы доберусь до дома живой.       Он сухо усмехнулся, без веселья. До чего же Эдвард временами бывал душным, как старый дед. Ах, он точно и есть столетний дед!       — Так ты идешь?       Каллен помолчал, потом кивнул.       — И Эдвард?       — Да?       — Если увидишь там кого-то симпатичного, я помогу познакомиться. Обещаю.       Вампир закатил глаза:       — Не надейся.       Эдвард тихо рассмеялся, и этот смех снял оставшееся напряжение между нами. Коридор заполнялся учениками, прозвенел звонок. Мы пошли на урок, и по дороге я поймала себя на мысли, что впервые за двое суток чувствую что-то похожее на предвкушение.       Вечеринка. Музыка. Танцы. И Эдвард, который будет стоять у стены с непроницаемым лицом, пока я пытаюсь вытащить его на танцпол. Может, даже получится. Кто знает. Жизнь продолжалась, и это было хорошо.

***

      Был вечер пятницы. Завтра я не работала и собиралась на вечеринку, сейчас обдумывая, что надеть. В больнице затишье перед выходными, только где-то в другом конце коридора кашлял засидевшийся пациент. Я помогала Патриции сортировать карточки, когда из дверей приёмного отделения вкатили каталку. Женщина бежала рядом, крепко держа его за руку. Лицо пациента было бледным, глаза красными от слёз.       Я стояла у стены, сжимая в руке стопку карточек. Чувствовалось: что-то не так. Мужчина на каталке дышал слишком часто, слишком поверхностно, и его губы на глазах наливались синевой.       — Боль в груди, — бросила Грета. — Давление падает. Похоже на инфаркт.       Карлайла вызвали по громкой связи. Он появился через минуту собранный и уже в перчатках. Он был единственным врачом в отделении в этот час, и я видела, как он мгновенно оценил ситуацию: зрачки пациента, вены на шее, частота пульса.       — Давление восемьдесят на пятьдесят, — доложила медсестра. — Пульс нитевидный.       — Готовьте тромболитики, — начал Карлайл, и я, сама не понимая, что делаю, шагнула вперёд.       — Не тромболитики. Это тампонада.       Тишина. Медсёстры замерли. Карлайл поднял голову и посмотрел на меня, будто увидел впервые.       — Что? — переспросила Патриция.       — Тампонада сердца, — повторила я, уже переходя в тот режим, который когда-то называла «клиническим». — Жидкость в перикарде. Сердце не может сокращаться, ему некуда расширяться. Тромболитики тут бесполезны. Нужна пункция перикарда, и быстро.       Я подошла к каталке, уже забыв, что я волонтёр, что я школьница, что на мне нет даже халата, и положила пальцы на запястье пациента, пульс слабел с каждым ударом.       — Яремные вены набухшие, — я показала на шею. — Парадоксальный пульс на вдохе исчезает. Это классическая триада Бека. Ультразвук подтвердил бы жидкость в перикарде, но нет времени на УЗИ.       Карлайл смотрел на меня, и в его глазах что-то происходило. Что-то между шоком и пониманием. Так смотрит один хирург на другого, когда тот говорит на его языке.       — Перикардиоцентез, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос. — Игла для пункции в процедурной, верхний ящик слева от раковины. Принеси.       Я метнулась в процедурную и принесла. Карлайл работал быстро и точно, длинная игла вошла под мечевидный отросток, и через несколько секунд в шприц пошла тёмная жидкость. Давление на мониторе поползло вверх: девяносто, сто. Мужчина на каталке вздохнул глубоко и открыл глаза. Синева отступила от его губ.       — Стабилен, — сказала медсестра. — Давление сто на семьдесят.       Карлайл выпрямился, стянул перчатки и посмотрел на меня.       — Элла, — сказал он спокойно. — Зайди ко мне, когда закончишь.       Я вошла в его кабинет через полчаса на ватных ногах. Карлайл сидел за столом, но когда я закрыла дверь, он встал и опёрся о край стола. Его золотистые глаза смотрели на меня без осуждения, но с тем самым выражением, которого я боялась. Он всё понял.       — Школьница не может знать про триаду Бека, — сказал он тихо. — И не может с первого взгляда отличить тампонаду от инфаркта. А тем более не знает, как выглядят иглы для перикардиоцентеза, и не говорит «перикардиоцентез» с той же лёгкостью, с какой её сверстницы говорят о предстоящей вечеринке. Даже если она спит в обнимку с медицинским справочником.       Я опустила голову.       — Ты говорила с медсестрами о медицине, я это слышал. Ты наблюдала за моими действиями с таким выражением лица, как будто оценивала, что я делаю правильно, а что нет. Но сегодня ты не просто наблюдала. Ты поставила диагноз в критической ситуации. За секунды. Даже я так не смог.       Он помолчал.       — Я знаю триаду Бека, потому что учился медицине много лет. А где училась ты, Элла?       Я подняла взгляд. В его глазах не было угрозы, только профессиональный интерес.       — В Рязани, — сказала я тихо. — В медицинском институте имени Павлова. И да, я хирург.       Карлайл удивленно моргнул, впервые с начала беседы. Затем медленно кивнул, словно собирая в голове разрозненные кусочки головоломки.       — Эдвард знает?       — Да, с самого начала. И вашу тайну я тоже знаю.       — Поэтому он так спокоен рядом с тобой. Ты ему нравишься, Элла.       — Эдвард мне нравится тоже. Я понимаю, что говорю, когда прошу вас не научить меня всему с нуля, а дать легальный путь обратно в профессию. Поэтому я тут. Других вариантов нет. Только пройти весь путь заново.       Карлайл шагнул ко мне и положил холодную ладонь на плечо. Совсем как когда-то мой наставник в ординатуре, старый профессор Воронов, который верил в меня, даже когда я ошибалась и страшно лажала в самом начале.       — Я не знаю, кто ты, Элла Свон, и как такое возможно, — сказал он. — Но ты только что спасла человеку жизнь. Остальное не моё дело. Пока ты не захочешь рассказать сама.       Я сглотнула.       — Я расскажу. Обещаю.       И тут же я начала свой сбивчивый рассказ о том, как очнулась в теле Изабеллы Свон.       Карлайл стоял у окна, глядя на серый больничный двор, где под фонарями блестел мокрый асфальт, а я сидела на краешке стула для посетителей, сжимая в пальцах чашку из-под кофе, который он сам мне налил минут десять назад. Кофе давно остыл. Я не сделала ни глотка.       — Ты говоришь, что пришла в сознание в теле этой девочки Беллы Свон, — произнёс доктор Каллен, не оборачиваясь. — А до этого… ты была в Москве?       — Да. Это случилось 6 февраля. Я ехала на встречу с другом моего мужа. На перегоне между «Автозаводская» и «Павелецкая» произошел взрыв. Было утро, час пик. Народу было очень много. Взрыв прогремел где-то в голове поезда, но мой вагон задело. Я помню вспышку, грохот, горелый запах пластика и темноту. Потом я открыла глаза в больничной палате в Фениксе, а родители Изабеллы называли меня своей дочерью.       Карлайл медленно повернулся и сел напротив меня. Каллен-старший словно пытался осмыслить невозможное, но он был вампиром, почему бы мне не очнуться в теле американской школьницы.       — Думаешь, что умерла там, в Москве?       — Да, думаю, что умерла там, в метро. Карлайл, взрыв случился на перегоне. Закрытое пространство. Вряд ли кто-то смог бы выжить в таких условиях, находясь близко к эпицентру. Я смотрела в интернете списки погибших и раненых. Меня там нет. Словно Элины Поляковой вообще не существовало.       Мой собеседник помолчал, переваривая.       — И ты сразу поняла, что мы вампиры?       Я чуть усмехнулась.       — Не сразу, но быстро. У вас слишком бледная кожа, слишком плавные движения, слишком неестественные глаза. Я просто сопоставила факты. Вы знаете, что кровь этой девочки Беллы, чье тело я заняла, пахла особо притягательно для вашего сына…       — Да, он говорил. И даже собирался уехать, чтобы не искушать себя.       — Хлорофиллин снижает мой запах и помогает ему справляться с жаждой.       Карлайл тихо хмыкнул и покачал головой:       — Ты умная девушка, Элла. И ты не испугалась, когда узнала о вампирах?       Я пожала плечами.       — Карлайл, я умерла и воскресла в чужом теле. После такого вампиры не самая странная вещь, которую я видела.       Доктор Каллен опёрся о край стола, сложил руки на груди. Теперь он смотрел на меня не как на загадку, а как на коллегу, чью квалификацию нужно оценить. Я узнала этот взгляд. Так смотрят хирурги, когда собираются взять нового врача в отделение.       — Значит, ты училась в Рязани? — спросил он.       — Медицинский институт имени Павлова. Шесть лет, общая медицина.       — А потом?       — Интернатура в Ростове-на-Дону. Я выбрала Ростов, потому что там была часть, в которой служил мой муж. Так было проще.       — Проще?       — Мы могли жить вместе и не мотаться через полстраны. Он служил, я училась и работала.       Карлайл кивнул. Его взгляд стал проницательным. Ему ли не знать, что такое следовать за любимым человеком через расстояния и эпохи.       — Ростов-на-Дону, — повторил он. — Там ты начала практиковать?       — Да. Тогда началась война в Чечне. Слышали?       Мой собеседник кивнул.       — Мой муж воевал, а я ассистировала в военном госпитале. Там работал мой наставник. Это было не простое время… Огнестрельные ранения, минно-взрывные травмы, ампутации. Их быстро латали в полевом госпитале и привозили к нам. Вы понимаете, о чём речь?       Карлайл не шевелился. Его лицо стало полностью неподвижным, но в глазах читалось уважение? Печаль? Понимание?       — Понимаю. — Карлайл смотрел на меня, не отрываясь. — Продолжай.       — После того как муж получил ранение и его списали, — поправила я саму себя, — мы переехали в Петербург. Я поступила в оридинатуру, перешла в травматологию и работала там почти семь лет.       — Ранение? — переспросил Карлайл.       — Да, Алексей служил в горячей точке. Осколочное в плечо, частичное повреждение нерва. Его комиссовали.       Карлайл кивнул, едва заметно.       — Это были девяностые, — сказала я, глядя в окно, где дождь снова начинал накрапывать на стекло. — Вы не знаете, что творилось в России, вы жили здесь. Но я помню, словно всё было вчера. Время, когда всё рушилось. Страна, деньги, понятия о добре и зле. И снова огнестрел. Снова ножевые. Я была молодым хирургом, едва закончившим обучение. Больница была в центре, пациентов везли со всего города. Бандитские разборки, передел собственности, бытовые убийства… Я думала, что оставила всё это позади, но… Там было почти так же, как в военном госпитале. Через год у нас родился сын, но уже через месяц после его рождения я вернулась на работу, потому что хирургов не хватало, а я была молодой и идейной.       Я замолчала, вспоминая. Очереди в операционную. Запах спирта и йода, который въедался в кожу так, что не отмывался даже после душа. Руки, которые уставали так, что к концу смены я не могла держать чашку. И лица пациентов — молодые, старые, испуганные, злые. Те, кто умирал на столе, несмотря на всё, что я делала. И те, кто выживал, чтобы через месяц снова попасть в перестрелку.       — Это тяжело, — сказал Карлайл тихо. — Работать в таких условиях годами.       — Да, но я не из пугливых, как вы уже поняли…       Я сжала пальцами пустую чашку и выдохнула.       — В конце жизни я стала заведующей хирургическим отделением в псковской больнице, туда мы переехали с сыном после смерти мужа. Не знаю, зачем всё это вам рассказываю, — сказала я. — Наверное, чтобы вы поняли, я всё ещё хочу работать. Это единственное, что у меня всегда получалось лучше всего.       Карлайл встал и подошёл ко мне ближе.       — Элла, — сказал он. — Или Элина. Я не знаю, как тебя называть.       — Как хотите. Я привыкла к обоим вариантам. В прошлой жизни меня тоже часто называли Эллой.       — Тогда Элла. Я практикую медицину триста лет. Я видел молодых гениев, старых шарлатанов, самоучек, которые творили чудеса. Но я никогда не встречал человека, который умер и воскрес в чужом теле. Я рад, что ты рассказала. Теперь я знаю, с кем работаю. Постараюсь сделать всё, чтобы ты вернулась в хирургию как можно быстрей. Такой опыт и знания не должны пропасть даром. И еще… Приходи ассистировать. Сделаем вид, что ты просто наблюдаешь.       Он протянул мне руку во второй раз за этот вечер. Я пожала её.       — Спасибо, что была со мной честной, коллега, — сказал он.       — И вам спасибо. За всё.

***

      Дом Андерсона гудел, как растревоженный улей. Музыка долбила басами так, что стены вибрировали, а пластиковые стаканчики подпрыгивали на столах. В гостиной кто-то уже танцевал на диване, в кухне смешивали пунш прямо в аквариуме для рыбок. Рыбки, к счастью, были заранее отселены, но сам факт говорил о многом. Половина школы была здесь, а вторая половина, кажется, подтягивалась. Алкоголь тёк рекой, нелегальной и бурной. Майк Ньютон опрокинул на себя бочонок пива, из-за чего его бурно отчитывал парень из одиннадцатого класса, имя которого я сейчас не могла вспомнить.       Я стояла у стены с пластиковым стаканчиком пива и смотрела на это с лёгким ужасом пополам с ностальгией. Потому что даже мы так не отрывались. В моей прошлой студенческой жизни были вечеринки, были посиделки в общаге с дешёвым портвейном, медицинским спиртом для протирки и гитарой, были даже попытки танцевать на столах, но чтобы аквариум? Нет, аквариума не было.       — О чём ты думаешь? — спросил Эдвард, наклоняясь к моему уху. Кричать было бесполезно, поэтому он наклонился ко мне вплотную.       — О том, что они переплюнули советских студентов. Это надо уметь.       — Кого переплюнули?       — Неважно. — Я сделала глоток пива. — Ты почему такой мрачный?       Он стоял, прислонившись к стене, со скрещенными на груди руками и выглядел так, будто его заставляли присутствовать на собственных похоронах.       — Я не мрачный.       — Ты выглядишь как статуя. Расслабься. Никто тебя не съест.       — Я могу кого-нибудь съесть, Элина, если ты забыла.       Я фыркнула и толкнула его локтем. Он даже не покачнулся.       К нам, лавируя между танцующими, пробралась Джессика. Её щёки уже горели румянцем, то ли от алкоголя, то ли от возбуждения, то ли от того, что она набралась смелости подойти к Эдварду.       — Эй, ребята! — она улыбалась во весь рот. — Элла, ты чего кислая? Иди танцевать! И ты, Эдвард, — она перевела взгляд на него и мгновенно покраснела ещё гуще. — То есть… если хочешь. Я просто… в общем, там Майк что-то делает с пивом, и это смешно, и я подумала…       Она замолчала. Эдвард посмотрел на неё, но этого хватило. Уши Джессики стали цвета свёклы, и она начала отступать.       Я пнула его по ноге.       — Эдвард.       — Что? — Он повернулся ко мне с самым невинным выражением лица, на какое только способен вампир, читающий чужие мысли.       — Прекрати.       — Я ничего не делаю.       — Ты смотришь, и она краснеет. Это явно не из-за пунша.       — Я не виноват, что её мысли…       — Эдвард! — Я одёрнула его за рукав. — Позволь себе хоть немного расслабиться. Один вечер. Без анализа, без чтения мыслей, без вечной настороженности. Просто будь здесь. Джессика симпатичная и довольно милая. Ты ей нравишься.       Он перевёл долгий взгляд на меня, потом уголок его губ чуть дрогнул.       — Странно, но ты ей тоже нравишься, Элла.       — Я всем нравлюсь, — рассмеялась я.       Он выдохнул. Потом вдруг взял мой стаканчик, поставил на подоконник и потянул меня за руку в гущу танцующих. Я споткнулась о чей-то ботинок, кто-то плеснул пивом мне на кеды, но я не заметила. Каллен остановился в центре гостиной, такой бледный и красивый, и посмотрел на меня с вызовом.       — Потанцуем?       — Потанцуем.       Я рассмеялась и положила руки ему на плечи, так как заиграла какая-то медленная мелодия. Джессика, которая наблюдала за нами от стола с закусками, открыла рот. Майк Ньютон, мокрый от пива, нахмурился. А мы танцевали, покачиваясь в такт, но это уже было что-то.       Где-то на заднем плане кто-то включил песню, которую я не знала, и весь дом взорвался хором подпевающих голосов. Я засмеялась. Эдвард посмотрел на меня, и в его глазах была насмешка.       — Не знаешь эту песню?       — Определённо нет. Пригласи Джессику, ей будет приятно. Я не успокоюсь, пока не пристрою тебя в хорошие руки, — засмеялась я, тряхнув тщательно завитыми кудрями.       — Ты уже составила список? — спросил Эдвард с таким видом, будто привык к моему безумию.       — Естественно. — Я начала загибать пальцы. — Джессика. Она всегда на тебя смотрит, когда ты в поле ее зрения. Постоянно поправляет волосы, когда ты рядом, и краснеет, когда ты на нее смотришь.       — Ладно. Дальше…       — Анджела. Вот кто тебе подходит. Тихая, скромная, умная. Держится в стороне, ни с кем не ссорится, книжки читает. Идеальная кандидатура.       — Анджела человек, как и Джессика, — напомнил мой партнёр.       — Эдвард, ты зануда.       — А ты сумасшедшая.       — Это мы уже выяснили, — отмахнулась я. — Джессика, Анджела, Лорен — не предлагаю, она тебя съест сама…       — Спасибо, я как-нибудь сам.       — Не справишься, — я вздохнула. — За столько лет не справился же. Почему ты не хочешь ни с кем встречаться? Ты заслуживаешь счастья.       — Счастья с человеком, который умрёт через пятьдесят лет?       — Никто не вечен. Ты тоже умрёшь, если кто-то отрубит тебе голову или сожжёт. Но лучше быть счастливым в моменте, чем не быть вообще. Так, Джессика или Анджела, — сказала я мягче. — Пойди поболтай с одной из них. Что ты теряешь? Это просто разговор, Каллен. Ты же говоришь со мной, и ничего.       — Ты не понимаешь… — начал он старую песню.       — Веди себя как человек, — фыркнула я. — Дыши. Моргай. Улыбайся. Люди это любят. Иди, кажется, Анджеле одной грустно.       Он повернулся ко мне. В его глазах было сопротивление, но я была упрямей.       — Ты не отстанешь?       — Нет, — честно ответила я.       Эдвард посмотрел на меня долгим взглядом, вздохнул и сдался. Развернулся и пошёл через всю гостиную к Анджеле, которая сидела на подоконнике с банкой содовой и смотрела на толпу с тем же выражением, с каким смотрят на документальные фильмы о дикой природе.       Я прислонилась к стене и стала наблюдать. Эдвард подошёл к ней и что-то сказал, я не слышала слов, музыка гремела, но Анджела улыбнулась и что-то ответила. Каллен кивнул, и девушка засмеялась. Они говорили. Оказывается, Эдвард Каллен не так уж безнадежен.       Внутри гордость пополам с какой-то горькой, непонятной тоской. Я сама толкала его к отношениям, но при этом постоянно тосковала по мертвому мужчине.       Я сглотнула, взяла с подоконника чей-то стаканчик и сделала глоток. Пунш. Спирт обжёг горло. Я поморщилась, но допила до дна. У меня была цель, и собиралась ее исполнить.       Я направилась к столу с напитками. Там Майк Ньютон, всё ещё мокрый, наливал пиво в пластиковые стаканчики. Парень заметил меня и радостно улыбнулся.       — Элла! Хочешь пива?       — Хочу пунша.       — Ого! — он засмеялся и плеснул мне щедрую порцию. — А где твой парень?       — Он не мой парень. — Я взяла стаканчик и сделала большой глоток. Спирт снова обжёг, но на этот раз приятнее. — Каллен сам по себе.       — Серьёзно? — Майк посмотрел на меня с новым интересом, но я уже отвернулась и пошла обратно к стене.       Эдвард всё ещё разговаривал с Анджелой. Она показывала ему что-то на экране телефона. Каллен наклонился, чтобы посмотреть, и его лицо было расслабленным.       Я сделала ещё глоток и улыбнулась.       Следующий час проходил как в тумане. Я пила достаточно, чтобы в голове зашумело, достаточно, чтобы мысли перестали быть острыми и царапающими. Я смеялась над шутками, которые не слышала, танцевала с кем-то, кого не знала, позволила Майку принести мне ещё выпить и даже не спорила, когда он положил руку мне на плечо.       Эдвард заметил. Конечно, заметил. Я видела, как он поднял голову, как его взгляд пересёк комнату и остановился на мне. Он извинился перед Анджелой и направился в мою сторону.       — Элина.       — Эдвард! — Я подняла стаканчик в приветственном жесте. — Как прошло? Анджела классная, правда?       — Ты пьяна.       — Немного. Совсем чуть-чуть. Я веселюсь. Это же вечеринка.       Он взял стаканчик из моих рук и поставил на стол. Я попыталась возразить, но он уже взял меня за локоть, но я аккуратно убрала его ладонь.       — Я отвезу тебя домой.       — Я не хочу домой. У меня нет дома. Тут не мой дом.       Я снова подошла к бару. Налила ещё. И ещё.       Мысли поплыли. Я перестала контролировать себя. В голове крутились обрывки: Питер, морг, Алексей, Алиса, их тела на столах. Потом Джаспер, его лицо, его глаза, его губы. Я ненавидела его за это сходство. И себя за то, что не могла отвести взгляд.       — Элла. — Голос Эдварда прорвался сквозь шум.       Он стоял передо мной, бледный, напряжённый, с золотистыми глазами, которые в полумраке казались чёрными.       — Пойдём отсюда, — сказал он.       — Не пойду, — ответила я, отворачиваясь.       — Ты пьяна.       — А ты не дышишь. Бывает.       Он схватил меня за руку.       — Если ты сейчас же не отпустишь, я закричу, — сказала я спокойно, глядя ему в глаза. — Закричу так, что сбегутся все. Отвали, Эдвард! Я взрослая девочка.       Эдвард отпустил мою руку. Его лицо стало непроницаемым. Он понял то, что я и так знала: сам он со мной не справится. Увести меня силой — значит устроить скандал. Оставить здесь — значит дать мне натворить глупостей. Каллен отошёл на шаг, достал телефон и набрал номер.       Вечеринка продолжалась, когда я увидела его среди толпы. Он не выглядел расслабленным или любопытным. Его собранность и спокойствие напоминали хирурга перед операцией. Глаза быстро нашли Эдварда, потом меня — пьяную, растрёпанную, вцепившуюся в Тайлера Кроули. Он молча подошёл, не обращая внимания на удивлённые взгляды, которые бросали на него остальные. Тайлер тут ретировался.       — Привет, Элла, — сказал он.       — О, привет, — я подняла стаканчик. — Присоединяйся. Тут пунш. Отвратительный.       — Я заметил, — его голос был ровным и прохладным, как вода, которой умывают лицо после долгого сна. Он кивнул Эдварду: — Я разберусь с ней.       Эдвард колебался. Я видела, как он смотрит на меня с тревогой в глазах. А потом посмотрел на Джаспера, и между ними произошёл какой-то безмолвный разговор. Кажется, Джаспер дал ему понять, что всё под контролем.       — Я отвезу Анджелу, — сказал Эдвард и вышел. — Звони, если что.       Джаспер сел на барный стул рядом со мной.       Я смотрела на него и думала: ну вот, опять. Опять он рядом, когда всё летит к чертям. Опять спокойный, собранный, правильный. Как Алексей. Как чёртов Алексей, который всегда появлялся в самый нужный момент!       — Почему ты не оставишь меня в покое? — спросила я, не отрывая взгляда от стаканчика.       — Потому что ты сама не в покое, — ответил он. — Я это чувствую.       — Ты всё чувствуешь. Это нечестно.       — Возможно.       Я допила остатки и потянулась за новой порцией, но он мягко перехватил мою руку.       — Хватит, Элла, — сказал он. — Ты пытаешься заглушить боль, но ты знаешь, что завтра всё вернётся. И станет только хуже.       — Иди к дьяволу, Лешь! — прошептала я, наклонившись к нему. — Надеюсь, тебе в аду так же хреново, как и мне здесь. Ты всё просрал… Всё! Всю нашу жизнь!       Я освободила руку и выпила залпом.       Джаспер замер.       — Ты не знаешь, каково это — смотреть на два тела в морге и понимать, что наша жизнь — сплошной обман, даже умирая ты был не со мной, — продолжала я, и слова лились сами, без контроля. — И эту девчонку, Алису, утащил за собой… Ее отец сказал, что у нее шизофрения. Много чего рассказал… Ее смерть на твоей совести! Думаешь, я не знаю, чем ты занимался? И про Марию? Ты спал с этой тварью, а она тебя заказала. Прикинь, Лёша? — я истерично засмеялась.       Джаспер смотрел на меня так, будто я ударила его ножом в грудь.       — Откуда ты… — начал он, но я перебила.       — Откуда я знаю? — я приблизилась к нему почти вплотную. — О, святая наивность! Жена ведь ничего не видит и не понимает!       — Элла… — прошептал он.       — Не зови меня так, — я отвернулась. — Я больше не твоя. Я была твоей, но ты выбрал другую. И теперь… теперь ты просто чужой.       Я попыталась встать и пошатнулась. Он подхватил меня за секунду до того, как я упала. Я уткнулась лицом ему в грудь, уже мало что соображая.       — Отвези меня домой, — сказала я тихо. — Пожалуйста.       Хейл молча поднял меня на руки и понёс к выходу.       Я закрыла глаза. Алкоголь делал своё дело — мысли отключались, боль уходила. Оставался только холод его рук, удерживающий меня на грани реальности.       — Ты простишь меня когда-нибудь? — спросил Джаспер, когда мы вышли на улицу.       — Не знаю, — ответила я. — Сначала прости себя сам.       И провалилась в темноту.