Отражение для двоих

      В тот день мы с Эмметом и Розали вернулись с охоты позже обычного. День выдался на удивление долгим, хотя для вампиров время редко имело значение. Эммет и Розали о чём-то привычно препирались, и оба, кажется, получали от этого одинаковое удовольствие. Я даже не пытался вслушиваться. Их спор растворялся где-то на краю сознания, не задерживаясь в мыслях.       Элис шла рядом, непривычно тихая. Она всё ещё улыбалась, смеялась вместе со всеми, легко поддерживала беседу, но в последнее время между этими короткими вспышками её привычной живости всё чаще возникала тишина. Долгая, задумчивая. И эта тишина пугала меня куда больше, чем любые признания.       Несколько раз я ловил на себе её задумчивый взгляд. Казалось, моя жена хотела что-то сказать, но каждый раз передумывала. Для существа, которое почти никогда не скрывало своих мыслей и чувств, подобная сдержанность выглядела неестественной. И чем дольше это продолжалось, тем отчётливее я понимал: дело не в плохом настроении. Она чего-то ждала или что-то скрывала. За годы вместе мы слишком хорошо выучили привычки друг друга.       Охота помогла ненадолго отвлечься, но теперь знакомое напряжение вновь поднималось внутри, занимая место исчезающего адреналина. Дом был тих, но я уже знал, что они там. Чувствовал цветочный запах ее крови. Эдвард и… она. Их эмоции окутывали меня даже сквозь стены: тёплые, неразрывно переплетённые, наполненные счастьем.       Я открыл дверь первым. Сделал шаг в гостиную и замер.       Они сидели на диване. Эдвард откинулся на спинку, а она у него на коленях. Её пальцы запутались в его волосах, его ладони лежали на её талии. Они целовались, не замечая ничего вокруг. Какая-то книга валялась на полу, забытая. Я не мог отгородиться от их эмоций. Они были настолько поглощены друг другом, что их чувства звучали во мне почти оглушительно.       От Эдварда исходила чистая, незамутнённая радость, к которой примешивалось возбуждение. Кажется, он до сих пор не верил, что это всё происходит с ним, поэтому получал от происходящего почти детский восторг. От неё — переплетённые страсть и нежность. Они были счастливы по-настоящему. Это счастье было таким полным, таким завершённым, что мне вдруг стало трудно дышать.       За моей спиной Эммет хмыкнул. Я знал, что он сейчас скажет очередную шутку, за секунду до того, как братец открыл рот.       — Ого! Кажется, мы вовремя.       Эдвард и Элла отстранились друг от друга. Она обернулась, раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами, и её глаза встретились с моими. Её эмоции вспыхнули так ярко, что я невольно вздрогнул. Смущение. Неловкость. Почти вина. Словно в её глазах я оказался бывшим мужем, который невольно стал свидетелем момента, предназначенного совсем не для него.       Я ничего не сказал. Не смог. Просто смотрел на неё, и что-то внутри меня медленно умирало. Я должен был уйти сразу, но на мгновение замер, позволяя образу навсегда отпечататься в памяти. Этого оказалось достаточно, чтобы принять простую истину: Элла не моя. Никогда не была. И уже никогда не будет. Если у меня и был шанс изменить это, я упустил его задолго до сегодняшнего дня.       Я прошёл мимо них, не глядя больше ни на неё, ни на Эдварда. Поднялся по лестнице, чувствуя, как внутри что-то рушится. Какой-то призрак ускользающей надежды.

***

      Я сидел на краю кровати и смотрел в стену. Там ничего не было, просто серая поверхность. И это успокаивало, потому что внутри меня тоже было пусто.       Дверь открылась. Я не обернулся, так как узнал ее шаги и эмоции ещё до того, как Элис вошла. Тревога, смешанная с нежностью. Она ничего не сказала. Просто закрыла дверь и села рядом, ничего не спрашивая.       Голос Эммета доносился внизу, они собирались вчетвером в кино.       — Я думал, мне будет больнее. — Я продолжал смотреть в стену. — А вместо этого почувствовал пустоту.       Элис молчала. Я посмотрел на неё, и наши взгляды встретились. Её золотистые глаза напомнили мне мои собственные, и всё же в них неизменно сияло что-то, чего мне всегда не хватало. Какой-то неумолимый оптимизм.       — Она не моя, — сказал я. — Она никогда не была моей, я наконец-то могу это принять.       Элис протянула руку и коснулась моей щеки.       — Я ждала этого, — тихо сказала моя жена. — Когда ты сам это поймёшь.       — Ты не злишься?       — На что? На то, что ты любил кого-то до встречи со мной? — Она едва заметно улыбнулась, и в этой улыбке не было ни обиды, ни ревности. — Джаспер, я знала это с того самого дня, как ты впервые увидел её. Знала, что ты будешь разрываться между прошлым и настоящим, будешь винить себя за каждую мысль о ней, пытаться отпустить то, что уже давно должно было стать воспоминанием. И я знала, что однажды у тебя получится.       Она мягко сжала мою ладонь.       — Мне оставалось только дождаться этого дня.       Я закрыл глаза. Где-то внутри ещё саднило, но это была уже не та боль, что раньше. Скорее, как старая рана, которая наконец начала заживать.       — Я люблю тебя, — сказал я. — Я никогда не переставал тебя любить. Просто…       — Просто она похожа на неё, — закончила Элис. — Я никогда не винила тебя за это.       Я открыл глаза. Элис смотрела на меня без упрёка и обиды, с бесконечным терпением, которое я не заслужил.       — Как ты можешь быть такой? — прошептал я. — Как ты можешь просто… ждать и не злиться?       — Я злюсь. И ты прекрасно об этом знаешь. — Она грустно улыбнулась. — Но это не отменяет того, что я люблю тебя.       Элис осторожно взяла мою ладонь и переплела наши пальцы.       — Это не имеет значения, Джаспер. Потому что в конце концов она всё равно выберет тебя.       Я вздрогнул. Ей не стоило говорить это мне, особенно сейчас, когда я почти начал отпускать ситуацию.       — Я вижу вас вместе. Не сейчас… Не завтра и не через неделю. Её ближайшее будущее для меня словно скрыто туманом. Но потом картина становится удивительно ясной. Я вижу вас рядом. Она уже вампир.       Элис ненадолго замолчала, словно всматриваясь в очередной обрывок будущего, и тихо усмехнулась.       — И знаешь, что самое странное? Мы с ней прекрасно ладим, даже дружим.       Она пожала плечами, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном, а не о нашем с ней расставании.       — Поэтому я и говорю тебе: всё уже давно решено. Нам остаётся только дойти до этого момента.       — Элис, я не собираюсь уходить от тебя. Ты моя жена.       — Я сама уйду.       Я покачал головой.       — Не говори так.       — Это правда.       Она произнесла это удивительно спокойно, без боли в голосе или попытки заставить меня чувствовать себя виноватым. Именно это причиняло боль сильнее всего.       — Я боролся с этим, — хрипло произнёс я. — Каждый день. Я ненавижу себя за это.       — Я знаю.       Конечно, знала. Она всегда знала меня лучше, чем я сам.       — Но это ничего не меняет, — продолжила Элис. — Иногда будущее не спрашивает, готовы ли мы его принять. Оно просто приходит.       — Я не верю в предопределённость.       — Джаспер, я вижу будущее, и любой выбор ведет тебя к ней.       Она продолжала держать мою руку так бережно, будто страшилась не расставания, а того, что мы расстанемся с чувством, будто наша любовь иссякла. Это не так. Элис всегда будет важна для меня.       — Ты заслуживаешь большего, — прошептал я. — Лучшего мужа.       — Возможно.       Элис улыбнулась печально:       — Но я никогда не хотела большего. Я хотела тебя.       У меня сжалось горло.       — И всё же… — Она глубоко вдохнула. — Если однажды тебе придётся выбирать между чувством долга и тем, что сделает тебя счастливым… не выбирай долг.       — Я не смогу пережить, если причиню тебе боль.       — Причинишь, — мягко поправила Элис. — И всё равно я уйду сама, потому что не хочу однажды увидеть в твоих глазах жалость вместо любви.       Она ненадолго замолчала, словно всматриваясь туда, куда никто, кроме неё, заглянуть не мог.       — Поверь мне, Джаспер… В конце этой истории никто не останется один. Просто рядом с каждым окажется тот, с кем ему действительно суждено быть.       Я крепко обнял её, словно, отпусти я хоть на мгновение, она исчезнет. Хрупкая. Упрямая. Невероятно сильная. Моя жена. Моя пара. Женщина, которая долгие годы снова и снова выбирала меня, даже тогда, когда я этого не заслуживал. Так почему у меня в мыслях постоянно была другая?       Я медленно закрыл глаза, и память безжалостно вернула меня назад. Не в эту вечность, ставшую привычной, а в ту жизнь, которую я давно похоронил. В солнечный Техас. Во времена, когда я ещё был человеком.

***

      Элла Фалконер стояла на крыльце ее дома. На ней было голубое платье, которое она надевала по воскресеньям, когда мы ходили в церковь. Ее темно-каштановые волосы, отливающие золотом в закатном свете, были собраны в простой пучок, но несколько прядей выбились и падали на плечи. Она щурилась от солнца и улыбалась улыбкой, предназначенной только мне одному.       — Джаспер, — позвала Элла, и её голос прозвучал для моих ушей как музыка. — Иди в дом. Ужин стынет. Папа уже вернулся из госпиталя, все ждут только тебя…       Я стоял у изгороди, разделяющей наши дома, и смотрел на неё, чувствуя, как внутри разливается тепло. Тогда я ещё не знал, что через три месяца начнется война. Что через три года тиф заберёт её медленно и мучительно, а я ничего не смогу сделать.       А потом картинка сменилась.       Та же улыбка, но на другом лице. Элла Свон стояла в коридоре больницы, прижимая к груди папку с бумагами, и смотрела на меня. Она не улыбалась, скорее, хмурилась, пытаясь понять, что я здесь делаю. Но что-то в повороте её головы, в том, как свет падал на её волосы, всё было до боли знакомо.       Мы планировали свадьбу на осень. Элла хотела венчаться в маленькой церкви на холме, где её родители обвенчались за двадцать лет до этого. Она уже выбирала платье, цветы, а мать готовила ей приданое. Всё было решено давно. Уже в десять я знал, что женюсь только на ней и ни на ком другом.       В апреле 1861 года началась война.       Осенью я уже был в форте, в форме конфедерата, и маршировал под барабаны, которые звучали как предсмертный пульс. Мы отложили свадьбу до победы, которая не состоялась. Война забрала всё. Меня — в окопы, где пахло порохом, гнилью и страхом. Её — в госпиталь, где она ухаживала за ранеными и писала мне письма на форт, которые пахли лавандой.       Я помнил эти письма до сих пор. «Возвращайся скорее. Я жду». «Сегодня привезли твоего сослуживца, он говорил о тебе». «Я молюсь за тебя каждую ночь».       Одно письмо, длиннее других, на трёх листках, исписанных мелким, убористым почерком, врезалось в память навсегда. Элла писала о том, о чём никогда не говорила вслух, о своих мечтах.       «Мистер Фэрчайлд абсолютно некомпетентен, он просто мясник. Я бы и то наложила швы лучше. В наше время девушкам недоступно медицинское образование, — писала она, и в каждой букве чувствовалась горечь. — Отец говорил, что моё дело — выйти замуж и родить детей, а не копаться в чужих внутренностях. Он добрый человек, но никогда не понимал меня. Иногда мне кажется, что я проживу всю жизнь, так и не узнав, на что была способна».       А следом…       «Я думала, что буду жалеть об этом всю жизнь, но здесь, в госпитале, я понимаю, что работа медсестры приносит мне некое удовлетворение. Я держу их за руки, когда им страшно. Меняю бинты, когда им больно. Я читаю им письма от возлюбленных вслух, когда они просят, и они улыбаются, хотя у многих нет сил улыбаться. Может быть, я не стала хирургом, но я полезна, и это лучше, чем совсем ничего не делать».       Элис пошевелилась в моих объятиях и что-то тихо спросила.       — Да, — ответил я машинально, хотя не совсем понимал, о чем идет речь.       Последнее письмо пришло в ноябре 1862. Оно было короче обычного, и запаха лаванды в нём не было. «Я устала. В госпитале тиф. Не волнуйся за меня, со мной всё будет хорошо». Это было последнее, что Элла мне написала. 1 января 1863 не стало меня, а следом и ее.       Когда я вернулся домой в следующий раз, то человеком уже не был. Три дня невыносимой агонии, которую невозможно описать словами, превратили меня в нечто иное. Всё человеческое будто сгорело в том огне, оставив после себя лишь жажду, обострённые чувства и растерянность.       Первым, о чём я подумал, когда смог собрать мысли воедино, была Элла. Никто не смог бы удержать меня, даже если бы попытался. Я должен был увидеть её. Объяснить, что со мной произошло. Убедить, что я всё ещё тот же человек, которого она любила. Я мечтал забрать ее с собой.       Ночью я пробирался к её дому, скрываясь от каждого случайного прохожего, боясь самого себя и не до конца понимая, во что превратился. Мне казалось, что я проклят, но это не имело значения. В мыслях была только она.       Я снова и снова представлял нашу встречу. Как Элла сначала испугается, а потом посмотрит на меня так же, как всегда, возьмёт за руку и скажет, что мы обязательно найдём способ быть вместе, несмотря ни на что.       Я был совсем мальчишкой. Слишком молодым, чтобы понять одну простую вещь. Мне казалось, что любовь сильнее всего на свете. Что она способна победить страх, время, расстояние и даже смерть. Но я ошибался. Нет ничего сильнее смерти. Иногда она приходит раньше, чем ты за ней поспеваешь.       Когда я подошёл к её дому, то почувствовал запах болезни и смерти. Старое дерево возле крыльца было залито лунным светом. Дверь была приоткрыта. Я вошёл и всё понял.       Элла лежала в открытом гробу посреди гостиной. Комната была погружена в тишину, нарушаемую лишь тихим потрескиванием свечей. Родители, измученные горем, давно разошлись по своим комнатам. Слуги тоже исчезли. До похорон оставалось всего несколько часов.       Я остановился в дверях, не в силах сделать ни шага. Это была она, и в то же время уже нет. Болезнь забрала всё. Тиф иссушил её до неузнаваемости. Щёки резко впали, кожа приобрела болезненно-серый, почти восковой оттенок, губы потеряли цвет. На фоне белой ткани лицо казалось удивительно маленьким и хрупким.       Я медленно подошёл ближе, не сводя с неё глаз. Слишком поздно. Моя Элла умерла одна, без меня. Я не держал её за руку в последние часы. Не услышал последних слов. Не смог убедить её бороться ещё немного. Пока я был уверен, что успею вернуться, болезнь оказалась быстрее. Приди я на день раньше, я мог ее спасти, забрать с собой в вечность.       В груди разверзлась пустота.       Всё это время я говорил себе, что успею. Что война закончится, я вернусь домой, а Элла встретит меня своей улыбкой, словно между нами не прошло ни одного дня. Но война забрала у меня не только жизнь. Она забрала самое ценное — мою любовь.       Я осторожно опустился рядом с гробом и протянул руку. Кончики пальцев коснулись её ладони. Она была холодной и безнадёжно чужой. В тот миг я впервые по-настоящему понял, что такое опоздать не на поезд или бой, а на целую жизнь.       Помню, как стоял над её телом и не мог плакать. У вампиров нет слёз. Только голод и пустота, которая никогда не заполняется. Я вышел из дома, не закрыв дверь, и пошёл куда глаза глядят. На восток, где занимался рассвет. Я хотел, чтобы солнце сожгло меня, но моя кожа лишь засверкала, как миллион осколков стекла. Даже умереть по-настоящему я больше не мог и встретиться с ней посмертии. Поэтому вернулся к Марии.       Я не был ей предан или разделял её цели. Просто мне было всё равно, что станет со мной дальше. Я позволил ей распоряжаться моей вечностью так, как ей хотелось. Посылать меня на войны, отдавать приказы, превращать мою жизнь в бесконечную череду крови и насилия. Внутри меня уже ничего не осталось, что стоило бы защищать.       Странным образом Мария сумела заполнить образовавшуюся пустоту. Она заполнила её постоянной борьбой, необходимостью выживать каждый новый день. Пока я сражался, убивал и сам едва не погибал, у меня не оставалось времени думать об Элле.       Сто лет спустя я всё ещё видел то крыльцо и дверь, и девушку, которую не успел спасти. Элис сжала мою ладонь, но это не принесло облегчения.

***

      Сегодня я ушёл на охоту один не столько из-за жажды, сколько в надежде хоть немного привести мысли в порядок. Последние дни в моей голове стоял такой шум, что лесная тишина казалась умиротворяющей.       Но охота не задалась. Несколько раз я брал след, однако добыча неизменно ускользала, что казалось практически нереальным. Я был сильнее и быстрее. Пума, которую я выслеживал почти час, почувствовала меня раньше, чем я успел приблизиться. Несколько стремительных прыжков, и она растворилась среди деревьев. Обычно я бы продолжил поиски, но сегодня не видел в этом смысла. Жажда почти не беспокоила, а возвращаться домой всё равно пришлось бы рано или поздно.       Лес остался позади. Я снял куртку, бросил её на перила лестницы и медленно поднялся на второй этаж. Никто не окликнул меня. Не послышалось ни голоса Эммета, ни лёгких шагов Элис, ни спокойной музыки, которую иногда включали Карлайл и Эсми.       На площадке я машинально повернул к своей комнате, но замедлил шаг.       Дверь в комнату Эдварда была приоткрыта. Обычно он либо оставлял её распахнутой настежь, либо закрывал полностью. Полуоткрытая дверь выглядела так, словно кто-то вошёл туда совсем недавно. Я остановился, сам не понимая почему.       Они сидели на кушетке, заменяющей ему кровать. Эдвард облокотился на спинку, Элла рядом, запустив пальцы в его волосы. Они не целовались, ничего такого. Просто сидели. Элла что-то тихо говорила, Эдвард слушал, и на его лице было такое выражение, какого я не видел никогда.       Я эмпат. Я чувствую эмоции, даже когда не хочу. И сейчас я чувствовал их обоих. От них исходила глубокая нежность и любовь. Они перешли черту. Я понял это по тому, как её пальцы рассеянно перебирали его пряди. Это был жест женщины, которая знает своего мужчину. По тому, как он смотрел на неё без страха и этой своей вечной своей вины непонятно за что.       Я медленно отступил от двери. Внутри что-то болезненно сжалось, словно старая рана, которая так и не успела затянуться. Боль оказалась долгожданной. Я всегда знал, что этот момент однажды настанет, с того самого дня, как впервые увидел их рядом. Тогда я ещё пытался убедить себя, что ошибаюсь, но где-то глубоко внутри уже понимал правду.       Я никогда не был тем, кто ей нужен. Лишь остановкой на её пути. Тенью прошлого, человеком, напоминающим давнюю потерю. А Эдвард… Эдвард был её настоящим. Тем, к кому её сердце тянулось вопреки здравому смыслу и обстоятельствам.       Элла Свон никогда не выбирала между нами. Её выбор был сделан задолго до того, как она сама осознала его. Видения Элис ошибались.       И я никогда не видел брата таким. Эдвард всегда был задумчивым, отстранённым, вечно копающимся в своих и чужих мыслях, а теперь он сидел и глупо улыбался. Эта девушка сделала то, что не удавалось никому. Она вытащила его из вечной зимы.       Я не прислушивался намеренно, но невольно улавливал обрывки разговора. Они спорили о биологии, перескакивали с одной темы на другую, приводили какие-то факты и тут же смеялись.       Эдвард был занудой. Я любил его как брата, но отрицать очевидное было бессмысленно. Годами он ходил с таким видом, словно ему одному известны ответы на вопросы, которые остальные ещё даже не успели задать. Немного высокомерный, неизменно погружённый в книги, музыку или собственные мысли.       Оказалось, Элла Свон могла быть ничуть не лучше. За то недолгое время, что мы были знакомы, я успел понять: стоило разговору коснуться науки, медицины или чего-нибудь столь же далёкого от обыденности, как она мгновенно забывала обо всём вокруг. В её глазах появлялся азартный блеск, и больше ее уже ничего не интересовало. Такого я не видел даже у Карлайла.       Их разговоры мало походили на беседы двух людей, которые только начинают влюбляться. Со стороны они скорее напоминали консилиум врачей: Эдвард и Элла спорили, строили предположения, перескакивали с одной научной темы на другую, дополняли мысли друг друга, будто продолжали вслух один и тот же внутренний диалог.       И всё же именно в этом было что-то удивительно правильное.       Они подходили друг другу так естественно, словно всю жизнь искали человека, который сможет не только понять их чувства, но и разделить ход мыслей. Рядом друг с другом им не приходилось притворяться проще или романтичнее, чем они были на самом деле. И, наверное, именно поэтому рядом друг с другом выглядели такими счастливыми.       И всё же меня тянуло к ней как магнитом. Я понимал, что Элла выбрала Эдварда. Понимал, что они созданы друг для друга, но ничего не мог с собой поделать. Она была как огонь, к которому я шёл, зная, что обожгусь. И я обжигался каждый раз, когда видел их вместе, потому что понимал, что у меня никогда не будет такой любви. Спокойной, умной, взрослой. То, что у меня могло бы быть с Эллой, если бы не война. Но у меня не было, а у Эдварда было с девушкой, которая судьбой должна быть предназначена мне. И я должен был с этим жить.       С Элис у нас было по-другому.       Я любил её. И всегда буду благодарен за то, что она показала мне другой путь, без бесконечных убийств и рек крови, бесконечной войны с самим собой. Она ждала меня, она верила в меня, она видела свет там, где я видел только тьму. Без неё я бы не выжил или остался монстром.       Но с ней было тяжело. Я никогда не произносил этого вслух. Даже самому себе не позволял оформить эту мысль до конца. Она казалась предательством и кощунством, и всё же это была правда.       Элис была удивительно лёгкой. Казалось, она существовала по другим законам. Порхала по жизни, словно птичка, со своими видениями, неиссякаемой энергией, умением находить повод для улыбки даже там, где остальные видели лишь мрак. Она цеплялась за хорошее с такой естественностью, будто тьма никогда не касалась её.       А я… Я никогда таким не был.       Каждый новый день начинался одинаково. С жажды, привычного усилия держать её под контролем. Стоило оказаться рядом с людьми, как вместе с запахом их крови возвращались лица тех, кого я когда-то убил. Солдаты. Мирные жители. Незнакомцы. Каждый из них навсегда остался частью меня. Я жил с этим слишком долго, чтобы надеяться однажды избавиться.       Элис пыталась разделить мою боль. Обнимала после особенно тяжёлых дней, заставляла смеяться, вытаскивала из бесконечных кругов самообвинений. Но между попыткой понять и настоящим пониманием лежала пропасть. Ей не приходилось каждое мгновение бороться с мыслью, что внутри неё живёт чудовище.       Иногда… Элис становилось слишком много. Её свет ослеплял, лёгкость не вдохновляла — она давила. Потому что рядом с ней особенно отчётливо ощущалось, насколько тяжёлым был я сам. Она словно рождена была для полёта, а я всю жизнь тащил за собой цепи, которые не мог разорвать.       Я не мог взлететь вслед за ней. Мои крылья были сломаны задолго до того, как мы встретились. И чем сильнее она старалась вытащить меня к свету, тем отчётливее я понимал, что не способен подняться туда, где она жила. Я мог лишь тянуть её вниз, в собственную темноту.       Я любил её. Любил искренне, всей душой. Но рядом с ней я всё чаще чувствовал себя не исцелённым, а ещё более разбитым. Словно её доброта постоянно напоминала мне о том человеке, которым я так и не смог стать.       Элла Свон была другой. Она просто смотрела на меня и видела всех моих демонов. И не боялась, потому что сама слишком хорошо знала, каково это — жить рядом с собственной тьмой. Между нами никогда не было иллюзий. Нам не нужно было притворяться лучше, чем мы есть. В этом мы были равны.       Но она всё равно выбрала Эдварда. Мы с ней слишком хорошо понимали боль друг друга и невольно снова и снова возвращались к ней. Наша тьма могла бы слиться в нечто разрушительное. А рядом с Эдвардом Элла могла наконец выдохнуть. Он не пытался вытянуть её из темноты, он принимал ее такой, как она есть. И этого мне так не хватало с Элис.       Между моей Эллой и Элиной Эдварда — пропасть.       Когда-то в самом начале, когда я впервые увидел её в школьном коридоре, мне показалось, что они похожи. Но это только эхо. Отголосок. Я цеплялся за это сходство, как утопающий за соломинку. Я говорил себе: «Вот она. Моя Элла. Она вернулась».       Но теперь я видел правду. Элина была совсем другой. От той девушки, которую я когда-то любил полтора века, остались лишь едва различимые черты, слабые отголоски, которые я иногда замечал в улыбке или во взгляде. Всё остальное изменилось.       Элла больше не была спокойной, не пыталась уступить, лишь бы избежать конфликта. Жизнь выковала её заново. Она стала острой и решительной, иногда беспощадной. Элина не боялась говорить то, что думала, даже если её слова причиняли боль. Не уходила от споров и не отступала, когда была уверена в своей правоте. А в своей правоте эта женщина была уверена почти всегда.       Элла Свон не боялась ни смерти, ни вампиров. Да и самого дьявола, случись он появиться перед ней, она, скорее всего, встретила бы холодным взглядом и потребовала объяснить свои действия. Именно это меня и поражало.       Элла Фалконер тоже была сильной и решительной. Она часто спорила со мной, но также она была юной девушкой, воспитанной в другом времени, где женщину учили уступать, молчать и прятать собственную волю за хорошими манерами. Но я всё чаще ловил себя на мысли, что, окажись та Элла рядом со мной сейчас, они обе сказали бы примерно одно и то же: «Ты не монстр, Джаспер. Но иногда ведёшь себя как мальчишка».       И, скорее всего, оказались бы правы. Я любил их обеих, но это были две разные любви.       Элла Фалконер была моей первой любовью. Чистой. Искренней. Почти безгрешной. Любовью, которую оборвала смерть прежде, чем она успела повзрослеть.       А Элина… Элина была ее взрослой версией. Она заставляла всех смотреть на вещи такими, какими они были на самом деле. Не щадила никого и не жалела, не пыталась смягчить правду. Встреча с ней научила меня тому, чего не смогли ни война, ни бессмертие. Иногда принять правду — значит перестать бороться с ней.       А правда была удивительно простой. Элина никогда не была моей. Я любил девушку, которую потерял сто пятьдесят лет назад. Женщина, стоявшая передо мной теперь, прожила свою собственную жизнь, сделала собственный выбор и полюбила другого. И я больше не имел права цепляться за воспоминания, пытаясь выдать их за настоящее.       Она не моя.       И, наверное…       Никогда ею не была.

***

      Из гостиной доносились тихие звуки рояля. Эдвард не играл ничего определённого. Пальцы лениво касались клавиш, складывая случайные аккорды, которые тут же растворялись в шуме дождя за окном.       Я остановился в дверях, несколько секунд просто слушал. Внезапно музыка оборвалась сама собой. Эдвард медленно поднял голову, словно давно знал, что я стою здесь.       — Эдвард.       — Джаспер.       Я сделал несколько шагов к нему навстречу и прошёл в гостиную, но не стал садиться, а просто встал у камина, глядя на тлеющие угли.       — Я хотел… извиниться. За то, что невольно нарушил ваше уединение.       Эдвард непонимающе посмотрел на меня, а потом едва заметно покачал головой:       — Ты хотел извиниться, — сказал Эдвард. — За что? За то, что вошёл в собственный дом?       — За то, что не предупредил о своем присутствии.       Эдвард чуть усмехнулся, спокойно захлопнул крышку рояля и повернулся ко мне:       — Между нами ничего такого не происходило. Элина сейчас с Эсми. Кажется, они готовят ужин, который никто не будет есть, кроме Элины. Им обеим не хватало компании.       Я перевёл взгляд от камина к нему и невольно улыбнулся:       — Эсми скучает по человеческому общению. Кажется, они поладили.       Повисла короткая тишина.       — Знаешь… — наконец произнёс я. — Ты никогда не задумывался, почему именно Изабелла Свон?       Эдвард нахмурился.       — В каком смысле?       — Почему именно она? Из всех людей на свете почему Элина оказалась именно в её теле? Я не думаю, что её смерть совпала только со смертью Изабеллы Свон. В тот день умирали десятки, сотни людей — в авариях, в больницах или войнах. Почему сознание Элины не попало в кого-то из них? Почему именно эта девочка?       Эдвард помолчал, обдумывая мои слова.       — Мне это не приходило в голову, — признался он. — Я думал, это из-за вас. Из-за константы. Ты увидел в ней свою Эллу, она в тебе Алексея, и это закрепило её здесь. Что вы неизменно притягиваетесь друг к другу в любой из вселенных.       — Возможно, — кивнул Джаспер. — Но… Элла выбрала тебя, а Белла Свон жила в Финиксе до аварии. Она могла никогда не переехать к отцу, могла не встретить нас. И всё равно Элина оказалась в её теле. Значит, дело не только в ком-то из нас. Дело в самой Белле.       — Они настолько похожи? — переспросил Эдвард, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство.       Я поднял на него глаза и медленно кивнул:       — Очень похожи, — тихо сказал я. — Настолько, что, увидев её впервые, я решил, будто передо мной мёртвая полтора века девушка.       Эдвард опустил взгляд и едва заметно грустно улыбнулся:       — Элина рассказывала мне, что когда впервые увидела себя в зеркале после пробуждения…       Я невольно отметил, что Эдвард никогда не называл её Эллой. Только Элиной. Хотя всем остальным она представлялась именно так. Он один с самого начала обращался к ней по настоящему имени. Это была маленькая деталь, но почему-то она казалась чем-то очень личным. Чем-то, что существовало только между ними.       Я вопросительно посмотрел на него.       — Она говорила, что, придя в сознание, была уверена, что увидит в зеркале совершенно чужое лицо. Элина ведь понимала, что очнулась не в собственном теле. Но когда наконец решилась посмотреть на своё отражение, то не испытала того потрясения, которого ожидала. Наоборот. Она сказала, что смотрела не на незнакомку, а словно на младшую сестру или себя в юности.       Я задумчиво отвёл взгляд.       — Значит, она тоже это почувствовала…       — Да. И знаешь, что она сказала потом? Что, наверное, именно поэтому ей почти не пришлось привыкать к своему новому лицу. Оно не казалось ей чужим. Может, они как-то связаны?       Эдвард некоторое время молчал, словно обдумывая какую-то мысль.       — Можно задать личный вопрос?       Я кивнул.       — У вас… могли остаться дети? До того, как вы оба умерли.       Я удивлённо посмотрел на него.       — Ты был на фронте, — спокойно продолжил брат. — И вполне мог не знать. У Элины и Алексея ведь остался сын.       Я медленно покачал головой.       — Нет.       Ответ прозвучал твёрже, чем я ожидал.       — Мы не успели пожениться.       Я ненадолго замолчал, вспоминая совсем другую эпоху.       — Ты сам знаешь, каким было тогда время. Для девушки из хорошей семьи подобное стало бы позором. Я любил Эллу слишком сильно, чтобы подвергнуть её такому унижению. Но это никому из нас не принесло счастья.       На моих губах появилась едва заметная, горькая улыбка.       — Мы строили планы. Говорили о доме, о свадьбе… о детях. Но всё это должно было случиться после войны. Мы отложили свадьбу из-за войны, из-за того, что я сбежал на фронт, солгав о возрасте. Она единственная, кто провожал меня в тот день.       Я отвёл взгляд.       — Но потом война закончилась для нас раньше, чем мы успели начать свою жизнь.       Дверь в гостиную тихо скрипнула. Мы с Эдвардом одновременно подняли головы. Элина остановилась на пороге, переводя взгляд с меня на него. Несколько секунд девушка молчала, внимательно разглядывая наши лица, а потом едва заметно улыбнулась.       — Судя по вашим выражениям, вы обсуждали меня.       Я невольно усмехнулся. Ничего не менялось. Она умела читать людей почти так же хорошо, как Эдвард мысли, а я эмоции. Эдвард тоже улыбнулся.       — Не совсем тебя.       — А кого же? Не помешаю?       Он кивнул ей на свободное кресло:       — Заходи.       Элина закрыла за собой дверь и села напротив нас, поджав под себя ногу. Она выглядела удивительно спокойной, словно заранее знала, что разговор будет серьёзным. Эдвард посмотрел на меня, словно спрашивая разрешения продолжить. Я едва заметно кивнул.       — Мы говорили о Белле Свон, — сказал он.       Элина вопросительно приподняла бровь.       — Вернее… о том, почему именно Белла.       Девушка нахмурилась.       — Что ты имеешь в виду?       — Почему ты оказалась именно в её теле? Не в любом другом человеке. Не в случайной девушке, а именно в Изабелле Свон.       Элина задумалась. Я видел, как она привычно начала перебирать возможные объяснения, будто разбирала сложный клинический случай.       — У нас появилась одна теория, — продолжил Эдвард. — Мы подумали… а что, если между вами существует какая-то связь?       Элла перевела взгляд на меня, я тяжело выдохнул и отвёл взгляд. Мне все еще было тяжело находиться рядом с ней.       — Эдвард предположил, что у нас с Эллой могли остаться дети.       Она молча слушала. На её лице не дрогнул ни один мускул.       — Но это невозможно. — Я покачал головой. — Мы не успели пожениться. И… нет. Детей у нас не было.       Я поймал себя на мысли, что испытываю странное облегчение. Ещё несколько часов назад подобный разговор показался бы мне пыткой. Теперь же он воспринимался почти спокойно. Наверное, потому что я наконец перестал цепляться за прошлое.       Элла медленно кивнула:       — Если между вселенными есть какая-то схожесть, то Никита родился уже после войны.       Я почувствовал лёгкий укол сожаления о той жизни, которой у нас с моей Эллой никогда не было. Другие мы пережили эту чёртову войну. Поженились. У них родился сын. Они успели прожить годы, о которых мы с Эллой только мечтали, сидя на веранде её дома в далёком Техасе. Всё то, что у нас отняли прежде, чем оно успело начаться, они всё-таки получили.       Элина посмотрела прямо на меня тяжёлым взглядом:       — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, Джаспер. Ты думаешь, что, если вы пережили войну, всё могло сложиться иначе. Что, возможно, вы всё-таки получили бы своё счастливое «после».       Она медленно покачала головой:       — Нет. У нас не было счастливого «после», только короткие вспышки.       В комнате стало так тихо, что слышно было только, как дождь барабанит по крыше.       — Мы не пережили свою проклятую войну. Просто она не закончилась в тот день, когда Алексея комиссовали. — Элла невесело усмехнулась. — Люди почему-то считают, что война заканчивается в день подписания мира, но это неправда.       Элина отвела взгляд к окну.       — Мы с Алексеем тоже умерли. Просто немного позже.       Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Она говорила об этом почти буднично, без надрыва и жалости к себе. Словно её собственная жизнь успела превратиться в историю, случившуюся с кем-то другим.       — Знаешь, почему в той машине оказалась Алиса, а не я? — Она снова посмотрела на меня. — Я не знаю подробности их романа, но последние пять или шесть лет я почти никогда не садилась с ним в одну машину.       Повисло тяжёлое молчание. Я увидел, как Эдвард чуть подался вперёд. На мгновение его губы дрогнули, он явно собирался что-то спросить, но не стал. Кажется, он тоже догадался или боялся услышать ответ. А я понял почти сразу из усталости, которая вдруг проступила в её тёмных глазах. Такой взгляд бывает у людей, слишком долго живущих в ожидании беды.       — На него уже покушались? — тихо спросил я. Пока я был пешкой Марии, меня пытались убить с завидным постоянством. Предательство в южных кланах было привычным оружием. Стоило кому-то решить, что ты становишься слишком сильным, слишком полезным или, наоборот, больше не нужен, тебя пытались убрать.       Только вот убить вампира не так-то просто. Особенно если этот вампир десятилетиями живёт на войне. Я научился замечать опасность раньше, чем видел её собственными глазами. Научился чувствовать намерения, угадывать момент удара, чувствовать чужую ненависть ещё до того, как противник успевал сделать первый шаг. Это помогло мне выжить.       Элла едва заметно кивнула:       — Не один раз. После первого покушения я перестала ездить с ним. После второго начала проверять собственный маршрут. После третьего поняла, что это не паранойя, и отослала сына к маме в другой город.       Она невесело усмехнулась.       — Забавно… Я всю жизнь работала хирургом, каждый день спорила со смертью за чужие жизни, а жила так, будто смерть ходит за нами по пятам.       Элла опустила глаза.       — В тот день я должна была быть рядом с ним. Он собирался на важную встречу и попросил поехать вместе, что делал крайне редко, стараясь не вмешивать семью в свои дела, потому что там всегда была замешана Мария. Но в последний момент я отказалась, моя машина как раз была на техобслуживании. Это меня спасло тогда. Судьба подарила мне ещё немного времени, но теперь я понимаю, что это была лишь отсрочка. Взрыв в метро не возник из ниоткуда. Он тоже был эхом войны. В конце концов война всё равно забрала нас обоих. Может и хорошо, что вы с Эллой не оставили никого сиротой.       После этих слов никто из нас долго не решался заговорить.       — Что касается Изабеллы Свон… — Элина замолчала.       Я видел, как она перебирает в голове одну мысль за другой, выстраивая между ними связи. Это было очень в её духе. Эта девушка никогда не умела оставить загадку без ответа. Если существовала хоть малейшая возможность докопаться до истины, она цеплялась за неё до последнего. Наверное, именно поэтому они с Эдвардом так легко поняли друг друга. Оба не умели жить без ответов.       — Подождите…       Мы с Эдвардом одновременно посмотрели на неё.       — У меня была сестра. Елена.       — Эллен, — поправил я. — Она была младше Эллы на несколько лет.       Перед глазами неожиданно всплыло воспоминание. Маленькая темноволосая девочка, которая постоянно бегала за старшей сестрой по саду. Элла делала вид, что сердится, а потом всё равно брала её за руку. Иногда мы развлекали ее вдвоем.       Эдвард заговорил первый:       — Если наши миры действительно во многом повторяют друг друга… — Он задумчиво посмотрел на нас. — То, возможно, Изабелла потомок не Эллы, а её сестры.       Эта мысль казалась удивительно простой.       — Тогда становится понятно, почему они настолько похожи, — медленно произнёс я.       — Родственная кровь, — тихо сказала Элина. — Через несколько поколений внешность вполне могла сохраниться. Генетика вообще не любит подчиняться человеческой логике. Иногда признаки исчезают на два-три поколения, а потом неожиданно проявляются снова, будто всё это время просто ждали своего часа. Вероятность небольшая, но далеко не нулевая.       Эдвард задумчиво потёр подбородок.       — Это объясняет многое, но учитывая, что прошло сто лет…       — Сто пятьдесят, — заметил я.       Элина улыбнулась:       — Для генетики это не такая уж большая разница. Шесть-семь поколений — вполне преодолимое расстояние. Особенно если речь идёт о полигенных признаках, которые могут складываться в одну и ту же комбинацию снова и снова. Я ведь узнала себя в зеркале. Словно передо мной было не совсем моё отражение… Но и не чужое. Будто я смотрела на дальнюю родственницу, в которой природа почему-то сохранила знакомые черты.       Судьба редко давала ответы, но когда давала, они почти всегда оказывались удивительно простыми. Изабелла Свон никогда не была случайным человеком. Возможно, через полтора столетия судьба действительно вернула Эллу в тело девушки, в жилах которой текла кровь семьи Фалконер. И, наверное, в этом была своя жестокая ирония. История никогда не повторяется, она лишь иногда рифмуется.       Судьба не вернула Эллу ко мне, она вернула ее в этот мир. И неожиданно я поймал себя на мысли, что испытываю благодарность за то, что судьба всё-таки оказалась милосерднее, чем мне казалось.