История одного персонажа

      Она входила в мою жизнь ежедневно – как будто кто-то перелистывал страницы календаря небрежной рукой. Обычно к вечеру, оправдываясь работой. Позволяла мне таскать её по городу, по чужим садам, по достопримечательностям, площадям, ресторанам и кофейням, книжным магазинам, модным бутикам и галереям. Даже на пляж. Мы обсуждали всё, начиная от ароматов духов, сортов табака и шмоток до политики, экономики и правильных рецептов пиццы. Иногда спорили по мелочам. На тему? Ну, например, как закончить книгу.       Да, этот щекотливый вопрос мы тоже обсуждали – и не один раз. Сошлись на мнении, что устроим Джону хэппи энд, но как бы издалека, трусливо и малодушно сидя в кустах и коварно похихикивая. На свадьбу, разумеется, поедем. Когда ещё представится такой замечательный шанс смотаться в Америку, поесть там за чужой счёт, а на досуге прогуляться и сыграть везде, откуда не погонят дубинками? В общем, план имелся.       Ника и Марко стоически выдержали все важные обсуждения, ни разу не назвав нас с Алисой поехавшими. Хотя наша уникальная ударница и тут отличилась – попросила о чём-то тайком. И на следующее утро, видимо, получив желаемое, носилась по всей квартире со свинячьими визгами не меньше получаса.       Поверили. Проверили. Ни у кого сомнений и мутных вопросов не осталось.       Мы часто проводили время вчетвером. Алиса приносила с собой рецепты русской кухни и истории о высоких технологиях, сказки про северную зиму и музыку будущего, бурно обсуждала с Никой свою семью, училась у Марко ругаться матом по-итальянски и разбираться в винах – у меня.       Оттаивала. Медленно, порой сурово хмуря брови и щетиня иголки, но оттаивала. Уже не дёргалась от простых прикосновений, объятий, похлопываний. Не замалчивала, не зажималась и не осторожничала. Все славяне такие нетактильные и недоверчивые? Суровые климатические условия обуславливают темперамент? Хотя кому нужны эти закономерности. Я становился свидетелем великолепной метаморфозы: тихая, замкнутая лесная нимфа с несчастными глазами начала говорить громче, смеяться в голос, строить Марко рожицы, делиться своим мнением, переживаниями и впечатлениями. Теперь она выглядела живой.       А вместе с ней и я. Как в детстве, когда каждый день находятся поводы для удивления, восторгов и радости, всё интересно, всего хочется. Когда в груди клокочет, в голове роятся идеи и вдохновение не отпускает. Наверное, так ощущается приход. С той лишь разницей, что этот – не заканчивается. Только и успевай писать песни!       – Так, хорошо. Какой у тебя любимый фрукт?       Мы сидели в джакузи, полной бурлящей тёплой воды, и пили красное полусухое. Прямо в одежде, свесив ноги с бортика и покачивая голыми ступнями. Просто потому, что не запрещено. На ней чёрная майка и джинсовые шорты, на мне – футболка с готическим принтом и ярко-красные семейные трусы в сердечки. Всё честно. Её длинные медные волосы собраны в небрежный пучок на затылке, мои давно намокли у шеи и висели сосульками. Пена щекотала кожу, а вино оставляло на губах терпкий след.       – Оливка или лайм.       – Серьёзно? Фанат кислого? – она забавно поморщилась и толкнула мою ногу своей. – А я бы сказала, апельсин.       – Потому что сладкий? Сладкое я тоже люблю. Дозировано.       Девушка делает глоток из бокала и довольно жмурится.       – Твоя очередь.       – Манго. Они сладкие и сочные. Или ананасы. Раньше очень яблоки любила, но переела в какой-то момент.       – Тут я почти угадал. Делал ставку на яблоки.       – «Почти» не считается. Та-ак… Твои любимые бренды я уже знаю, это не интересно. Давай дальше про еду. Колбаса? Салями или варёная.       – Салями. – смеясь. – В точку. Кстати, у нас варёную колбасу называют mortadella. У неё ещё фисташки внутри. Тебе такая нравится?       – В целом неплохо, но я тоже больше люблю салями.       – Теперь блюдо.       – Вот тут у меня сомнений нет – карбонара. И я непременно расскажу тебе историю о том, как я об этом узнала!       Мы оба рассмеялись.       Свет вдруг погас, оставив нас в полной темноте.       – Что это?       – Перебои с электричеством. Может, пробки выбило.       Тишина. Прошла минута, две, три. В ответ на моё шевеление странно притихшая Аля резко вздрогнула.       – Ты чего?       – Слушай, кажется, я темноты боюсь. – прошептала она не слишком убеждённо.       – С трудом верится. Не шутишь?       – Чёрт, я серьёзно. – сбоку послышался слабый всплеск – Аля спрятала ноги в воду. Я протянул руку и нащупал её закаменевшее бедро чуть выше колена. Похоже, действительно не шутила.       – Эй, ну ты чего, uccellina mia (пташка моя). Всё в порядке. Здесь только мы.              Взять её за плечи и притянуть ближе оказывается слишком заманчивой идеей. Запретив себе думать, я поддался соблазну. Она не сопротивлялась. Почти не дышала, напряжённая от кончиков пальцев ног до макушки головы. Нужно говорить.       – А я с детства боюсь одиночества. Проснуться утром на абсолютно безлюдной планете или запертым где-то одному. Мне кажется, это самое ужасное – когда не с кем поговорить, поделиться тем, что на душе, скоротать время. Если человек остаётся один, всё теряет смысл. Для кого тогда писать музыку и петь песни…              Из гостиной донёсся испуганный крик Ники и торопливый топот. Она влетела в ванную комнату и закрыла за собой дверь на щеколду.       – Простите, ребята. Я к вам.       И влезла в джакузи. Втроём стало намного лучше. Аля расслабилась, зажатая между мной и барабанщицей.       – Что у тебя там стряслось?       – Когда всё погасло, я решила постучаться к соседям и спросить, есть ли у них свет. Но не дошла. В коридоре темно, как у чёрта в заднице. В общем, там, на лестнице, кто-то был. Я испугалась и вернулась в квартиру, заперла дверь, но в гостиной тоже кто-то был. Я увидела тень у окна и решила спрятаться с вами… – Она не дрожала, нет. Скорее всего, прикидывала, сможет ли навалять гостям зубными щётками или тюбиками шампуней. – А Марко ещё не вернулся из магазина… Вот дерьмо.       Пришлось отпустить тёплые плечи девчонок и подняться.       – Посидите-ка тут тихонько, птички. Пойду, посмотрю, что там происходит. Заодно попробую вернуть нам свет.       Снова плеск воды.       – Нет уж. – это Аля. – Пойдём вместе.       Ника одобрительно засопела, зашуршала, вооружаясь пустой бутылкой из-под вина.       – Вы не оставляете мне ни единого шанса погеройствовать для вас. Разве прекрасная волшебница не наделила меня нечеловеческим везением?       – Вот схлопочешь по макушке тяжёленьким – и никакое сказочное везение не поможет. – буркнула Алиса в ответ, вслепую цепляясь пальцами за край моей мокрой футболки. Так, паровозиком, мы и вышли из ванной комнаты.       – Что это у вас тут происходит?       Свет вспыхнул так внезапно, что мы все зажмурились, а когда открыли глаза – в дверях стоял Марко с пакетом продуктов, ошарашенно глядя на нашу мокрую процессию. Ника тут же бросилась пересказывать ему весь вечерний триллер с самого начала. Пока они обменивались колкостями, я прошёлся по квартире и проверил окна, заглянул в шкафы.       Никого.       – Рик.       Аля стояла у стола в гостиной и смотрела на подарочную коробку с большим малиновым бантом. И выражение лица у неё было мрачным, хотя коробку она ещё даже не открыла. Я уже догадывался, что это за «презент». Когда все собрались рядом, я развязал бант и вскрыл коробку.       Там обнаружилась детская кукла с вырезанными глазами, одетая в чёрное платье с рюшами и кружевом. К ней прилагалась записка на плотной бумаге: «Она тебе не пара.» Записка пахла как-то очень знакомо. Кажется, я пользовался такими же духами около года назад.       Ника возмущённо насупилась, скрестив руки на груди.       – Это уже слишком, я звоню в полицию.       – Aspetta! (Подожди!) Может, это Карлосу стало скучно, и он решил проверить нашу стрессоустойчивость? Madonna Santa! (Святая Мадонна!) Если бы у меня было такое количество фанатов-психов и я получал по евро за каждого, уже купил бы себе дом где-нибудь в Амальфи или виллу в Коста-Смеральда...       Но девчонок это не успокоило. Аля наклонилась над коробкой, внимательно рассматривая содержимое.       – Такие подарки от фанатов вы получаете не впервые? – скорее утверждение, чем вопрос. Для меня вдруг стало совершенно очевидна суть этой леди. Такая мгновенная вспышка осознания, вновь перевернувшая всё внутри. Как тогда, на Площади Республики. Я даже не успел ответить, а Марко уже нёс из холла ещё две такие же коробки, полученные мною на прошлой и позапрошлой неделе. В каждой имелась записка и маленький подарок.       Рыжеволосая нимфа, едва касаясь, просмотрела содержимое и этих коробок. Первую, с фотографиями с концерта, на каждой из которых мне были выколоты глаза. И вторую, с алым кружевным бюстгальтером. Затем прочитала записки: «Ты всегда смотришь на других, но не на меня» и «Ты должен быть только моим».       – Если это фанатка, то почему не дарит нормальные подарки? Я бы не отказался от годового запаса пармезана. Или носков. Но нет — куклы с выколотыми глазами, классика американских ужасов! – справедливо возмутился я. Алиса же поморщила нос и нахмурила бровки.       – Здесь точно все? Может, были ещё?       Ребята переглянулись озадаченно. Ника загорелась вдруг и выпалила:       – Рик, а ты помнишь, в прошлом месяце кто-то прислал тебе красные кружевные стринги? – и пояснила для Али. – Они были совсем новые, с этикеткой, брендовые. Рик в них выступал на последнем концерте.       О, лицо писательницы надо было видеть. Святая Мадонна! Николетта, ну кто тебя за язык тянул! Аля вскинула бровки и спародировала укоризненный взгляд, который обычно изображал я сам.       – О, как интересно.       Её голос звучал вкрадчиво и без осуждения, но с нотками, которых я раньше от неё не слышал. И мне впервые в жизни стало почти всерьёз неловко. Облизнув вмиг пересохшие под взглядом пронзительных зелёных глаз губы, я пожал плечами.       – Мы их предварительно постирали на всякий случай.       Тишина.       – Что? Это было не женское бельё. И вообще. Моя nonna (бабушка) говорила так: «Если кто-то дарит бельё – значит, этот кто-то хочет его с тебя снять». Но в данном случае... ээ... Хотя кто знает, может, там, откуда этот фанат родом, куклы и фото с выколотыми глазами считаются романтичными?       – Ты сам себя закапываешь. – прошептала Ника и с усмешкой покачала головой.       – Да, конечно, это всё меняет. – Алиса скептически выгнула бровь.       Первым не выдержал Марко. За ним, давясь хохотом, пополам сложилась Ника. Несмотря на то, что ситуация складывалась кринжовая, мы немного посмеялись.       Объяснений не требовалось. Своей эксцентричной выходкой я воодушевил на дальнейшие свершения неадекватного обожателя. Который, похоже, вдохновился настолько, что не побоялся оставить последний подарок лично. То есть этот человек имел возможность свободно пройти к нам в дом. Что дальше?       С полицией общалась преимущественно Аля. Она в подробностях описала сегодняшнее происшествие, заставила Нику повторить свой рассказ уже в третий раз и передала офицерам коробки. Потом долго стояла с одним из полицаев в холле, добиваясь, чтобы они выставили охрану возле дома. Тот отнекивался недолго и теперь только кивал покорно, опустив голову, имея поразительное сходство с провинившимся школьником.       Прислонившись плечом к косяку, я наблюдал за ней, умело заливающей в уши молоденького офицера информацию с пылом и уверенностью опытного следователя. Она была убеждена в том, что сталкер – женщина, живущая где-то совсем рядом. Бездетная, в возрасте примерно от 25 до 35 лет. И что скорее всего дама действовала не в одиночку.       Желающих спорить с человеком, получившим социологическое образование, ожидаемо не нашлось.       Не знаю, какого дьявола происходило. Эти контрасты в ней сбивали меня с толку. Тихоня, которая боялась темноты, но никогда не просила о помощи? Волчица с глазами холоднее вечных льдов, внимательная к деталям и способная защищать то, что ей дорого? Или шумная хохотушка, которая всегда за любую авантюру, кроме голодовки? О, я совершенно не понимал её! Боже, как же сильно я не понимал её! Но ужасно хотел понять. Жаждал разгадать эту тайну. В этом был особенный кайф – будто я собирал паззл, где каждая новая деталь меняла всю картину. И остановиться было невозможно.       Уже следующим утром эта невероятная женщина сумела довести до истерики нашего менеджера. Карлос кричал, кидался из угла в угол по гримёрке, размахивая руками и периодически переходя на испанский. Алису не пробрало. Скрестив руки на груди, она упорно продолжала спорить с ним и насмерть стоять на своём, убеждая, что наша группа нуждается в серьёзной охране. Сумела ли она добиться этого? Хах! Разумеется. Карлос ругался, ворчал себе под нос ругательства в адрес «неадекватной синьорины» и запугивал нас перспективой оставить менеджером её вместо себя. Мол, раз такая умная, пускай сама за нами вечное дерьмо разгребает, и тогда мы узнаем, почём пуд лиха.       Когда он ушёл договариваться об охране, вся команда стоя аплодировала рыжей нимфе, сражённая её хладнокровием, упорством и непреклонностью. А мне казалось тогда, что я ощущал где-то под рёбрами её страх, колотящееся в панике сердце, растерянность и неловкость. Она ничем не выдала себя внешне, нет. Просто, когда вечером я сжал её холодные пальцы между своими ладонями, Алиса шумно, с облегчением вздохнула и прикрыла глаза.       – Спасибо, что заступился за меня перед Карлосом. Мне ещё никогда не приходилось выставлять себя такой стервой перед кем-то.       Я понял, что не ошибся.       – Стерва? О, angela ribelle (бунтующий ангел), это было лучшее представление в моей жизни. Сколько чистой итальянской экспрессии! Mmm, Perfetto! (Прекрасно!) Molto bene! (Здорово!) Не волнуйся, в этой части света бурные выяснения отношений в порядке вещей. Бьюсь об заклад, Карлос остался в восторге. Ты видела его лицо в конце? Мне показалось или у него из ушей валил пар от перегрева? Учитывая характер его работы, ему иногда очень полезны такие перепады температур.       Мы смеялись. Ничего, немного встряски никому не помешает. Карлосу особенно.       Она держалась стойко. Даже когда однажды утром обнаружила на столике свои фотографии – спящей, идущей по улице или готовящей завтрак, и записку знакомым почерком со словами: «Ты красива. Но не достойна его.» Её тонкие пальцы безжалостно скомкали бумагу, сжали фотографии так, что костяшки побелели, но лицо осталось каменным. Я забрал из железных кулачков фото и записку, распрямил и отнёс в полицию.       Легкомысленно относиться к таким играм я мог, пока они адресовались только мне одному. Но не теперь. Посторонним не должно было быть никакого дела до того, что происходило между нами. Даже если не происходило ничего. (Но чёрт, как же я хотел, чтобы происходило!). И никто не имел права лезть в мою личную жизнь и запугивать эту девочку. Она могла сколько угодно храбриться и скалить зубки, но я знал – по ночам она кладёт нож под подушку, и чувствовал на каком-то инстинктивном уровне её раздражение и испуг.       Не знаю, как объяснить, но с каждым днём я начинал всё лучше понимать её настроения, эмоции и мысли. Словно между нами протянулась тонкая невидимая нить, позволявшая видеть глубже. Даже если мы не смотрели друг на друга, ощущение связи не терялось. И я всегда знал, как она чувствовала себя в тот или иной момент, комфортно ли ей, предугадывал вспышки гнева, веселья. Теперь я мог утешить её без слов, когда это было нужно. Взять за руку, удачно пошутить или просто улыбнуться. Я настолько привык к этому, что уже с трудом мог вспомнить, как было до.       Клип на “Nothing Gonna Save Us” мы планировали записывать в Америке. Там же – справить свадьбу Джонатана, на которую получили приглашение пару дней назад. И вот, утренний рейс, мы сидели в просторном салоне железной птицы и дразнили Марко. Он всегда ужасно боялся самолётов и теперь вцепился в подлокотники кресла как бультерьер в добычу.       – Эй, взгляни-ка.       Сидевшая рядом Аля дёрнула меня за пояс брюк, заставив усесться обратно в кресло. А затем протянула газету. На первой полосе красовались броские фото знаменитого на весь мир певца, обладателя незаурядной внешности и одного из самых скандальных гардеробов в истории США. Это лицо знал каждый в нашей троице (в основном благодаря Нике). «Эксцентричный артист ищет коллаборации» – гласил заголовок.       – Ого, какие люди! – Я с любопытством прочёл новостную колонку и сунул газету сидящей впереди барабанщице. – Ника, смотри! Figo! (Круто!) Любовь всей твоей жизни на первой полосе! Прости, Марко, ничего личного – он явно круче.       Мы тогда только посмеялись, передавая друг другу чёрно-белые печатные листы, словно эстафету.       А дальше были долгие часы перелёта, беседы, обрывки снов и жалкие попытки размять затёкшую задницу. Нью Йорк встретил нас солнечной, по-июльски жаркой погодой. Два дня мы бродили по музеям и пели свои песни на улицах, потом сутки кутили на свадьбе Джона и снова вышли на улицы, так и не успев протрезветь. Одетые как хиппи, беззаботные, мы трясли волосами и ради забавы по старой памяти оставляли старую Никину шляпу лежать вверх дном чуть в стороне. Обычно за пару часов мы собирали достаточно денег, чтобы поужинать в ресторане, хотя в деньгах давно уже не нуждались вовсе. А однажды к нашей компании неожиданно присоединился странный тип в солнцезащитных очках.       Худой, загорелый парень, выкрашенный под блондина, выплыл из толпы с грацией графа Дракулы. Пышная чёлка и белоснежный костюм с лимонной рубашкой, угловатая фигура, резкая манера двигаться. Он встал рядом со мной у микрофона, и мы пели вместе. Вот так запросто, не договариваясь ни о чём заранее, не спрашивая друг у друга имён. Без лишних слов, изъясняясь жестами, как на сцене. И получилось не просто отлично. Он пел так, будто мы были знакомы давно – без страха, без оглядки. Музыка была нашим общим языком с рождения.       Выручка за тот вечер не уместилась в шляпу и нам пришлось раздать её местным бездомным. Уходя, гость представился как Роберт и, пожав нам всем руки, испарился в толпе. А на следующее утро к нам в студию заявился незнакомец в строгом костюме, представился менеджером некоего Дэйва, «ну того, с которым вы вчера пели», и пригласил нашу группу сотрудничать. Увидев фотографию и творческий псевдоним артиста, Ника взвизгнула и не смогла членораздельно говорить примерно дня два.       Голос у неё прорезался только ко вторнику, когда Дэйв пришёл в нашу студию. Аля прятала лукавую улыбку в уголках губ и с интересом наблюдала, как наш гость снимает тёмные очки, не стесняясь взглянуть на новых коллег глазами с гетерохромией. Совместно мы записали две песни и устроили концерт. Беседуя в процессе работы, у нас нашлось так много общего. Например, стиль, страсть ко всему новому, необычному, даже абсурдному и острая ненависть к несправедливости, табу и навязанными обществом нормам. Он был искателем, прирождённым актёром, чувствующим этот мир слишком остро и стремящимся в полной мере раскрыть людям своё виденье через яркие, неклассические образы и тексты, не боясь ни осуждения, ни критики.       – Вы мне сразу понравились. – признался он перед нашим отлётом и оставил мне свой номер телефона. – Позвоните, когда в следующий раз решите навестить Америку.       Так что коллекцию памятных событий пополнила запись с совместного концерта, новенькая виниловая пластинка и дюжина ярких фотокарточек.       Во Флоренцию мы улетали счастливыми, как никогда прежде. Уже сидя в самолёте и разглядывая в иллюминатор город внизу, я наклонился к Але и заговорщическим шёпотом поинтересовался:       – Ладно, признавайся, mia piccola fata (моя маленькая фея), – твоя работа? Ты всех моих кумиров в сюжет вписала?       Я был просто обязан знать.       – Нет. Я здесь совершенно ни при чём. – девушка довольно улыбнулась. – Это только твоя заслуга. К тому же мы давно вышли за рамки прописанного мною сюжета.       Её смех слился с гулом двигателей. И в этот момент я понял: мы не просто автор и персонаж. Теперь мы пишем эту историю вместе.