История одного персонажа

      Сам. Он всего добился сам, без моей помощи или чьей-либо ещё. И не понимал, кажется, до сих пор, почему люди смотрели на него с открытым ртом, почему слали ему тонны писем и подарков. Почему другие артисты приглашали к сотрудничеству и искали встречи. Мне было достаточно побывать один раз на концерте, в студии звукозаписи и на уличном выступлении, чтобы ответить для себя на все эти вопросы. Где бы и с кем Рик ни находился, он был искренним. А что в человеке может быть прекраснее?       Касаясь микрофона ладонями, вслушиваясь в первые аккорды, он прикрывал глаза и забывал обо всём. Музыка завладевала всей его сутью – она была им, а он ею. И то, сколько певец вкладывал души в любимое дело, выворачивало наизнанку. Слушая голос, легко способный дотянуться до сокровенного, видя пульсирующие от напряжения вены на его лбу и шее, я замирала, забывала дышать и не могла отвести взгляд.       Искренним он был и в своих недостатках – они легко обнаруживались при ближайшем рассмотрении. Как и у любого другого живого человека, тем более – творческого. Первое время подмечать все эти забавные детали было даже любопытно. Своего рода квест. Чтобы поставить где-то внутри галочку и вздохнуть с облегчением что-то вроде: «мужик как мужик». Развеять иллюзию идеальности.       Например, как и большинство, Рик имел привычку складировать носки у кровати, оставлять на столе кружку с недопитым чаем, не закрывать тюбик с пастой, раскидывать ботинки в прихожей. Повздорить до хрипоты вечером с друзьями за бокалом вина, до последнего спасать от мусорного ведра любимые домашние спортивки (да потому что они удобные!) или проводить всё воскресенье в кровати, так и не побрившись и не почистив зубы (выходной же!).       Он закатывал глаза, когда Ника ругалась на них с Марко за забытую в раковине грязную посуду, и называл это инсталляцией «Бремя цивилизации», но послушно брался за уборку. Если подумать, он вообще часто забывал обо всем, работая над новыми песнями. Фанатично коллекционировал памятные мелочи вроде билетов на концерты или в кино, но легко забывал или терял собственный паспорт. Рик терпеть не мог расписания, но злился, когда выступления переносились, порой становился невыносимым упрямым бараном, настаивая на своём. Или устраивал настоящую драму в трёх актах, если кто-то вдруг съедал последнюю банку оливок, специально припасённую на случай апокалипсиса.       Иными словами, даже его недостатки не могли заставить меня глобально разочароваться. И вместо поиска изъянов я, подобно ему, начала коллекционировать воспоминания о приятных моментах.       В особенности о вечерах, которые мы проводили на балконе до поздней ночи, поедая пиццу. Рик курил, увлечённо рассказывая о сортах сыра и о том, как их правильно следует есть. Иногда он так активно жестикулировал, что сбивал со стола стакан с соком, и мы смеялись. Он был способен в любом хаосе (даже собственноручно устроенном) найти что-то ценное и отшутиться так, что злиться на него просто не представлялось возможным. Мы ссорились иногда по мелочам. Например, когда Рик опаздывал на важную встречу, потому что упорно искал по всему дому «счастливые» ботинки. Но быстро мирились, когда спустя полчаса он крепко сжимал ладонью ракушку на шее и кусал губы.       Наверное, следовало принять за данность, что на свете просто существуют люди, которых не приходится терпеть. И за минувшие два месяца я ни разу не злилась по-настоящему. Он не давал причин, при этом не лез из кожи вон, не старался, не осторожничал. Это цепляло. И ещё кое-что, вполне ожидаемое…       Завершающей песней на последнем концерте стала “Nothing Gonna Save Us”. Никогда не забуду момент, когда Рик прямо на сцене повернулся в мою сторону и запел. Весь мокрый, вымотанный. Волосы липли к раскрасневшейся шее. Но он смотрел и звучал с таким чувством, что внутри у меня словно плотину прорвало. И я не выдержала. Расплакалась прямо рядом с менеджером. Было очевидно – Рик пел про нас. И только для нас.       Я и раньше замечала – он легко считывал мои настроения, а мне без труда удавалось разгадывать его. В тот вечер окрепшая за дни моих визитов связь, которую раньше мне удавалось кое-как игнорировать, проявила себя во всей красе. И всё, что было у Рика внутри, волной затопило и меня тоже. Его пальцы сжали подвеску с ракушкой на шее – и я захлебнулась в эмоциях, но не смогла сдвинуться с места до самого конца. Разумеется, прекрасно понимая, как глупо и наивно выглядела со стороны.       Его не волновал мой идиотский вид. Спускаясь со сцены, он улыбался, светился. Потом крепко обнимал, липкий от пота и задыхающийся, предлагая всякие глупости. Гримёрка, несколько вожделенных мгновений отдыха, бурные обсуждения минувшего буйства и параллельная смена костюмов. Затем встреча с фанатами, интервью. И вот мы, свободные, уже лежали на крыше и считали звёзды. В корзинке бутылка вина, три разных сыра, оливки и вяленые томаты с каперсами. Ника потянулась за фотоаппаратом, зная, что фото, скорее всего, не получится.       Новые сталкерские подарки мы получили во Флоренции. Для него это была прядь русых волос и кассета с записью нашего уличного выступления в Нью Йорке с текстом: «Ты слишком много времени проводишь с ней». Для меня – обезглавленная мягкая игрушка, рыжий кролик, к шее которого был пришит кожаный ошейник с запиской: «Оставь его в покое». Увидев их, Карлос тут же объявил группе творческий отпуск на две недели и настоятельно посоветовал уехать на отдых к семье Витани. Туда мы и отправились.       Всё большое семейство встречало нас шумно и бурно. Гостеприимные, щедрые, и о-очень тактильные. Первые сутки я нервничала по поводу и без, но этим людям как будто невозможно было не понравиться. Они накрыли в саду большой стол, и мы до вечера говорили, говорили, говорили. Уже к следующему утру родители Рика, его трогательная бабушка, старший брат и две младшие сестры не вызывали во мне ничего, кроме безграничного умиления. Общий язык нашёлся сам собой. Мне снова удалось расслабиться и почувствовать себя в безопасности.       У матери Рика, Доротеи, я, как новый человек в доме, будила особый интерес. Она называла меня «Аличе» и честно старалась не наседать с вопросами, но после бутылки вина нас обеих было трудно остановить. Эта улыбчивая, удивительно обаятельная женщина заботилась обо мне больше, чем моя родная мать. Как бы это грустно ни звучало. Собственно, в этом я призналась Дот уже на третий вечер, в слезах, прямо за столом. Кудрявые каштановые волосы, зелёные глаза, всё тот же фирменный профиль. Она была очень красива. Я замечала, сколько нежности было между ней и её супругом, и не переставала удивляться их связи, преодолевшей испытание более чем тридцатью годами брака.        ­­– Сегодня прохладно. – Дот накинула мне на плечи плед и, забрав пустую бутылку с бокалами со ступеньки крыльца, ушла в дом. Я глубоко дышала местным воздухом и не могла надышаться. Голову вело от выпитого и, наверное, потому было так сказочно хорошо. Стройные кипарисы едва уловимо шумели от слабого ветра чуть поодаль, у северной границы сада. Рик закурил, проводив матушку ласковым прикосновением к запястью и негромким «grazie» (спасибо).       Мы остались одни. Вся семья, включая Марко и Нику, разошлись спать. В отличие от нас им звёзды были не интересны. Рик поднялся и, сделав пару нарочито широких шагов, свалился в траву. Разлёгся у самых ступенек, сложив руки на груди и отстукивая пальцами одному ему понятные ритмы.       – Что тебе ценно больше всего в жизни?       После такого количества продегустированных вин хотелось нарваться на откровенный разговор.       – Хм? М. – он задумался, собирая все мысли в одно единственное слово, убрал от лица сигарету. – Свобода.       По нервам ударило чувство вины. Подобно отдаче от выстрела, если бы я стреляла из пистолета. Рику в голову. А чем я, по моему собственному мнению, занималась всё это время? Разве не стреляла в упор? Ага, прямо в висок, чтобы без шансов. Хотя порой складывалось ощущение, будто стреляла вовсе не я, а он.       Мужчина повернул голову, рассматривая в темноте моё лицо.       – Пройдёмся?       Виноградные грядки источали тепло и запах прогретой земли. Мы шли вдоль рядов и бессовестно щипали недозревшие ягоды. Кисло. Скулы сводило, мы морщили носы, но останавливаться не собирались.       – Ты закончила книгу?       – Нет. Я побоялась, что с последней точкой больше не смогу сюда приходить. Поэтому не дописала одно или два предложения.       Уже два месяца как я сбегала сюда каждый раз, стоило только голове коснуться подушки или векам сомкнуться, не ограничиваясь ночами. Мои визиты стали более продолжительными по времени. Задремать в метро, выпасть в сновидение почти на целые выходные уже стало нормой. Я привыкла общаться с Риком и в реальности. Файл с текстом всегда был у меня в телефоне, и я просто клацала пальцами по экрану дома и на работе, вписывая себя и свои реплики, когда не имела возможности крепко задрыхнуть. Вне зависимости от метода его присутствие ощущалось одинаково прочно и остро, как если бы он стоял у меня за спиной.       Услышав такой ответ, Рик с облегчением вздохнул и улыбнулся. Что это было? Боялся попросить меня не дописывать?       – Как думаешь, мы похожи?       – Ну… Что значит «похожи»? Я никогда не пела в рок-группе и не выходила на сцену в стрингах.       Мы посмеялись. Довольно скалясь, Рик неловко почесал кончик носа.       – Ты будешь припоминать мне этот случай вечно, я понял.       – Вот именно, вечно, Рик. – но всё же ответила. – Да, мы похожи. Настолько, насколько могут быть похожими друг на друга две стороны одной монеты. Возможно, если бы я росла в той же среде, то мы мало чем отличались бы друг от друга.       Он теребил пальцами серьгу в ухе.       Вот оно. Снова.       Я остановилась, прислушиваясь к отголоскам чужих эмоций под рёбрами. Их невозможно было спутать с собственными. По ту сторону клокотало нечто громкое, нетерпеливое, ищущее выхода. Ви подбирал слова, хотел что-то спросить. И это что-то оказывало на него очень сильное давление. Аж грудь жгло огнём. Он тоже остановился, оперся локтями на плетёную ограду, глядя в упор.       Свобода. Наверняка. Рискнёт ли попросить? Но вместо этого мужчина удивил:       – Кто я?       – Что?.. – я растерялась, непонимающе моргнула. - В каком смысле «кто»? Ты Риккардо Витани, зв…       – Нет, я не об этом. – перебил он, прицокнул языком с досады и ненадолго отвёл взгляд. – Всё не то.       Мы оба замолчали, размышляя. Он не смотрел в глаза, делая вид, что подбирает слова. А я пыталась понять, что Рик имел ввиду. «Кто»? В этой истории? Или для меня лично? Как человека или среднестатистического бумагомарателя? Прокрутив в голове все предыдущие его вопросы, я покачала головой.       – Чёрт. Не знаю, Рик. На сегодняшний день ты для меня откровение. Такой ответ подойдёт?       Певец не ответил. Выпрямился и, сунув руки в карманы брюк, взял курс обратно, к дому.       По телу пробежал колкий холодок. В груди заныло. Я заторопилась следом, стараясь не запутаться в собственных неуверенных ногах.       – Рик? Рик! Ты обиделся?        Тишина.       – Не прячься в этот свой дурацкий кокон! Что ты хочешь услышать?       Снова тишина. Нарочно игнорировал или думал? Скорее нарочно. Чувствовала – на нервах играл, актриса.       – Эй! – перегородив собой дорогу, я упёрлась руками ему в грудь, не позволяя больше сделать и шагу. – Посмотри сюда. По-твоему, я похожа на человека, которому всё равно? Будь это так, меня бы здесь не было! Рик, ты задаёшь мне вопросы, на которые я сама себе пока не могу ответить, клянусь. Всё не просто… Есть вещи, на которые нужно время.       Он выглядел чересчур спокойно. Так, словно хотел в лоб бросить: «Сколько? Сколько ещё?». Это непрошибаемое спокойствие, граничащее с равнодушием, всегда появлялось на его лице, когда Рик слишком уставал или был не в настроении. Нет, заканчивать дивный вечер ТАК было гадко. Я догадывалась, какая мысль настойчиво зудела в его голове – что с моей стороны это такая игра. Вот только он не мог не знать, что это не так.       Его пальцы сомкнулись на предплечьях, убирая мои руки. Внутри словно бездна разверзлась. Охватившее чувство неконтролируемого падения было головокружительнее любого аттракциона – и стая испуганных птиц забилась о рёбра. Но вместо того, чтобы отстранить от себя, Рик потянул ближе. Неторопливо, без резких движений. Обнял тёплыми ладонями за щёки и наклонился. Лицо обдало жаром. Сердце подскочило к горлу, дышать стало трудно. В нос ударил знакомый запах: мускусно-амбровый, древесно-коньячный, по южному тёплый и чуть сладковатый, с табачными нотами.       Теперь он был так мучительно близко, но не удерживал – предлагал, приглашал, звал. И я потянулась навстречу, приоткрываясь, тихо выдыхая в чужие губы и почти сразу накрывая их собственными.       Он ответил тем же, обжёг дрожащим, как струна перед кульминационным аккордом, выдохом. Прижался губами так нежно, будто боялся поранить. Пальцы вплелись в волосы, дыхание смешалось – и всё вокруг резко перестало существовать, потеряло смысл. Кроме терпкого привкуса вина и табачной горечи, оставивших след на коже. Я утонула в поцелуе, как в тёплом море. И когда его язык задел мой, поняла, что потеряна. Окончательно и бесповоротно.       У мерзавца определённо имелась ещё одна врождённая суперспособность – рвать мне сердце на части. Вот она, настоящая катастрофа, невыдуманная. Мне казалось, я умирала не меньше тысячи раз за одно мгновение, пока его губы согревали мои.       Рик целовал как в последний раз. Пылко, долго, с душераздирающей лаской. Словно пытался запомнить меня на ощупь. В памяти невольно всплыли слова его недавней песни:

«Sono ferito, più profondo che mai,

Я ранен так глубоко, как никогда прежде,

Nessun dottore mi potrà salvar.

Врачам не вытянуть меня.

Guardo le stelle, ma non vedo speranza —

Я смотрю на звёзды, но не вижу надежды —

Solo il tuo nome riesco a gridar...

Только твоё имя могу кричать...

È finita, siamo rotti,

Всё кончено, мы сломаны,

Rotti, rotti — e non tornerà!

Сломаны, сломаны — и это приговор!

Mentimi, amore, mentimi,

Солги мне, любимая, солги мне,

Dimmi che non è la fine...

Скажи мне, что это не конец...

Niente ci salverà!

Ничто не спасёт нас!

Niente, niente...

Ничто, ничто...»

      Она звучала в моих мыслях его хриплым голосом – с тем же надрывом, что и в Нью Йорке. Я начинала понимать, что он хотел услышать. Мы оба нуждались в ответе на заданный им вопрос.

«Sono nato con il cuore in frantumi,

Я родился с сердцем в осколках,

Una tua parola — io vivo o muoio qui.

Одно твоё слово может убить меня или воскресить.

Siamo due anime perse,

Мы две потерянные души,

Due ombre senza luce...

Две тени без света...

Se tutto questo è solo per noi,

Если всё это только для нас двоих,

Perché il mondo ci ha spezzato?

Почему мир так жесток к нам?

Siamo fuori controllo,

Мы вне контроля,

Senza via d’uscita...

Без выхода...

Niente ci salverà!

Ничто не спасёт нас!»

      Когда наши губы разомкнулись, в ушах ещё звенело эхо его голоса. Мы оба замерли, словно боялись, что любое движение разрушит тонкий момент. Его пальцы медленно скользнули от затылка к моей шее, задерживаясь там, будто не решаясь отпустить окончательно. Мы так и стояли ещё несколько долгих минут. Он – кусая щёку изнутри, чтобы не сказать лишнего, я – сжимая в кармане дрожащие пальцы, на которых ещё оставался жар его кожи. А затем в молчании вернулись к дому.       Лунный свет стелился по тропинке серебряной нитью, освещая виноградные лозы. И ни один из нас не решался нарушить хрупкую тишину, наполненную невысказанным пониманием.       Он всё ещё тлел, я прекрасно чувствовала это, но в комнату не позвала. Хотя, наблюдая Рика таким, покорно провожающим меня до спальни и останавливающимся в метре от порога, чтобы привалиться к стене плечом, я невольно ловила себя на мыслях о грустных, но очень воспитанных щенках. Он не посмел даже намекнуть на что-то. Просто оставил на лбу мягкий поцелуй и, пожелав спокойной ночи, ушёл.       Правильно, поделом мне. Женщина должна уметь разговаривать и чётко объяснять, чего хочет, а не придумывать себе в голове десять тысяч отговорок, перекладывая ответственность за собственный идиотизм на мужчину. Теперь я с чистой совестью смогу помучиться чувством вины до утра.       Терзаниям было не суждено свершиться. Я уснула, стоило только положить голову на подушку. Выпитое вино и усталость затягивали в сон, как тёплое течение. Уставшая после целого дня разговоров синьорина Аличе даже пожурить себя как следует не успела.       Меня разбудил едва уловимый шорох. Я с детства спала чутко, этот механизм срабатывал безотказно. И хотя в комнате снова воцарилась кладбищенская тишь, спиной я чуяла присутствие – там, у окна. Вдоль позвоночника к затылку поднялась волна ледяных иголочек.       Мысль пронеслась быстрее вспышки молнии. Какого чёрта кому-то могло от меня понадобиться в такой час? Любой член семьи точно постучался бы прежде, чем войти. Им не было необходимости подкрадываться ко мне ночью в их же собственном доме.       Чужак.       Сердце заколотилось. Тело парализовало. Иррациональное желание бежать сдавило рёбра и виски металлическим обручем. Но делать это сейчас было слишком рискованно. Один неверный рывок, роковая ошибка – и всё может быть кончено.       Пальцы словно окоченели заочно. Меня начинало мелко колотить изнутри. И я молилась, чтобы этого не было заметно со стороны. До ножа под подушкой тянуться не имело смысла – визитёр непременно заметил бы любое движение.       Что делать?       Не открывая глаз, я продолжила притворяться спящей и с замиранием вслушиваться в каждый шорох. Кем бы ни был гость, он не спешил и приближался осторожно. И, быть может, у меня был шанс успеть совладать с собственной закаменевшей тушей. Мир сузился до попыток дышать.       Вдох-выдох. Вдох-выдох.       Шаги.       Что можно понять по шагам? Мозг снова работал с невероятной скоростью.       Лёгкая поступь. Короткие промежутки. Точно помню, что по другую сторону от кровати поскрипывает половица. Под мужским весом – особенно громко. Но сейчас мой верный компаньон промолчал. Значит, гость либо вхож в дом и знает о половице, либо это женщина, при чём легче меня. Ну или просто повезло...       Я готовилась к рывку. Ждала, как загнанный в угол кролик. Слушала, когда визитёр подойдёт ближе. Мой план был банален: дать отпор, воспользовавшись единственным козырем – неожиданностью. И положиться на адреналин в собственной крови.       Шаг, ещё шаг. Всё ближе. У ног. Ещё ближе. Призрачный шелест чужого дыхания над ухом, чуть впереди. И тогда я ударила. Без замаха, целясь наугад, потому что глаза открыла в самый последний момент.       Это действительно была женщина. Она резко отшатнулась, путаясь в ногах. Но не упала. Светлые глаза удивлённо сверкнули в темноте. Незнакомка попыталась перехватить мою руку. Упустила. Попятилась, потом кинулась на меня рысью. Острое лезвие отразило лунный свет в нескольких сантиметрах от моего лица. Я инстинктивно рванулась вбок, но холодный металл оставил на предплечье липкую полосу боли.       Господи, что, что делать? Меня всё ещё колотило. Не раздумывая, я бросила на неё одеяло, толкнула. Налегла сверху, вцепляясь в грозящие смертью жилистые руки. Она была ужасающе сильной. Мы возились на полу. Громко сопели, кряхтели, рычали, толкались. Катались по полу. Она – спелёнутая в одеяло, я – сверху. Кровь кипела. Усталости не существовало.       В висках стучала только одна паническая мысль: «Держи крепче. Сильнее! Не дай ей вырваться!». В тот миг я как никогда прежде горько пожалела, что не умею кричать. Звуки вязли где-то в глубине горла. Глупо! Как же глупо!       Бах!        Мы даже не вздрогнули, когда раздался грохот. Кажется, это была дверь. Я не видела, кто влетел в комнату, но смутно узнала голос сквозь ватность в ушах.       – Аля? Звоните в полицию!       Топот ног, хлопки, шуршание, изумлённые вздохи и, кажется, короткий вскрик одной из младших сестёр. Кто-то оттаскивал меня от дёргающегося одеяльного куля. Это был Рик. Хотя узнала его я не сразу.       – Что случилось?       – Аличе? О, Мадонна! Алберто! Алберто!       Снова топот, голоса. На помощь Рику подоспел Даниэль, его старший брат. Вдвоём они легко приподняли над полом запутанную в одеяле гостью и отнесли её в гостиную.       – О-о-о, детка… – Дот подбежала, кутаясь в халат, и оглядела, ощупала меня с ног до головы, поправила растрёпанные волосы. – Как ты? Что случилось?       Я пересказала сперва ей, потом всему остальному семейству. Разумеется, никто не спал, весь дом стоял на ушах. Зажгли свет, сварили кофе. Буйную незнакомку замотали скотчем и оставили сидеть на стуле посреди гостиной. Это была девушка моего возраста. Прямые длинные волосы светло-русого цвета, бледная кожа, овальное холодное лицо и серо-голубые гордые глаза. Она отказывалась говорить и упорно игнорировала всех присутствующих.       Когда приехала полиция, пришлось в третий раз во всех подробностях повторить историю нападения. Офицеры дотошно записывали каждое слово и кивали головами, потом бродили по дому. Всё это время незваная гостья сидела, неестественно выпрямив спину, будто невидимые нити тянули её макушку к потолку. Она была похожа на Снежную Королеву: жестокая, молчаливая, и её глаза, холодные, как ледники Арктики, жалили больнее змей.       Закончив с осмотром места происшествия, двое офицеров помогли несостоявшейся убийце подняться на ноги и повели её к машине.       – Ну что, Катарина? Докатилась до покушения на убийство – предупреждением уже не отделаешься. – беззлобно покачал головой полицейский. Очевидно, он неплохо её знал.       Но Катарина вдруг взорвалась. Зарычала, в бешенстве дёрнула связанными руками, всем телом подалась назад. Скотч впился в тонкие запястья, но она, казалось, не чувствовала боли. Полный жгучей обиды взгляд остановился на Рике.       – Ты даже не узнал меня, правда? – её голос дрогнул, но не от страха, а от ярости – А ведь я стояла в первом ряду на каждом конкурсе, на каждом твоём концерте! Пока ты разбрасывал гитарные медиаторы в толпу, я собирала их, как священные реликвии. Присылала письма десятками, сотнями, но разве ты когда-нибудь их читал?!       Рик стиснул челюсть. В его взгляде мелькнуло что-то неуловимое – может, воспоминания, может, стыд.       – Katia... – начал он, но она перебила, резко вскинув подбородок и звонко взвизгнув.       – No! Ты не имеешь права называть меня так. Не после того, как она появилась. – Катарина повернулась ко мне, и её лицо исказилось смесью обиды и ненависти. – Ты думаешь, он тебя любит? Он любит только музыку. А люди для него – ноты. – и глухо, невесело рассмеялась. – Интересно, что в тебе есть такого, чего нет во мне? Думаешь, сможешь сделать его счастливым? – в этих словах звучала приторная медовая сладость, которая не могла скрыть яда.       Доротея попыталась вмешаться. Катарина перешла на крик:       – Мой брат умер от передозировки в подвале того клуба в Милане, где ты впервые пел “Nothing Gonna Save Us”! Он верил, что ты заметишь его! А ты даже не пришёл на похороны! Он мечтал играть с тобой в одной группе, боготворил тебя! Я заставила его записать демо и отправить тебе! И что? Ты прослушал?!       Рик побледнел. Его пальцы сжались в кулаки. Теперь он больше походил на мальчишку, который понимал, что ошибка слишком серьёзна, чтобы её можно было легко исправить.       – Я не знал. – прошептал он.       – Конечно! – Катарина засмеялась, и этот смех звенел, как разбитое стекло, резал слух. – Ты же всегда так чертовски занят! И чем? Своей «свободой»? Ты забыл всех! А я помню. Всё помню! И когда увидела, как ты смотришь на неё... – её голос сорвался, – я поняла: ты должен почувствовать, каково это – терять.       Рик вдруг нахмурился, стиснул зубы.       – Я не виноват в смерти твоего брата.       Но за этим последовал лишь новый взрыв.       – Liar! (Ложь!) – Катарина снова яростно дёрнулась, и полицейские едва удержали её. Скотч врезался в кожу, выступила кровь, но девушка даже не заметила. Она билась в агонии собственных скорби, злости и обиды.       – Ты виноват во всём! Ты дал ему надежду! Нам обоим!       – Как он может быть виноват в том, за что не несёт ответственности? – мне давно хотелось влезть в диалог между ними, загасить эту волну обвинений. Что бы там ни произошло между этими двумя, есть на свете вещи, в которых не получится выставить виноватыми других.       – Ты… – всё внимание Катарины снова сосредоточилось на мне, и она кротко улыбнулась. Так, что у меня по спине побежали мурашки. Было в ней что-то совсем неадекватное, жуткое, почти животное.       – Какая жалость. Я хотела, чтобы он понял. Когда ты сдохнешь, он наконец увидит меня. Как я видела только его все эти годы. Хотела, чтобы он понял, что не может тебя защитить. Потому что он никого не в силах спасти. Никогда.       В комнате повисла тишина. Даже часы на стене перестали тикать, звук вяз в густой патоке общего потрясения.       Рик стоял, будто парализованный. Не страх, не гнев – чистое недоумение. Как будто он смотрел не на человека, а на природное явление, которое невозможно осмыслить. А я, кажется, начинала понимать, зачем Катарина сказала всё это. Её бескомпромиссная жестокость была знакома мне. Когда-то давно я сама столкнулась с чем-то похожим. С тихой, несправедливой местью за чужую ошибку. «Он никого не в силах спасти» – что может быть более отрезвляющим и, учитывая последние события, шокирующим для человека, который привык поступать по совести и помогать другим? Зная характер Рика, можно было без труда догадаться, что эта девушка нанесла очень болезненный удар. Прямо в яблочко.       Катарина внезапно улыбнулась – широко, высокомерно, словно имела полную власть над собравшимися:       – Non importa ora (Не важно сейчас). Я вернусь. Ты никогда не избавишься от меня.       На этом спектакль был окончен. Полицейские посадили не сопротивлявшуюся и словно бы резко израсходовавшую все силы Катарину в автомобиль и уехали, оставив после себя лишь столб пыли на дороге и тяжёлое молчание. Рик смотрел им вслед, пока пыль не улеглась. Потом медленно повернулся и привалился спиной к косяку.       Звуки постепенно оживали. Алберто проверил щеколды на окнах, Даниэль – заднюю дверь. Вся семья, вздыхая и ахая, потянулась на кухню, чтобы выпить чего-нибудь тёплого. Возвращаться в кровати никто не спешил. Вряд ли после такого кто-то смог бы легко заснуть! Я машинально потерла предплечье - царапина от ножа пульсировала тупой болью, напоминая, что всё это случилось наяву.       – Какая жестокая девочка. – покачала головой Доротея. Взяв аптечку, она села рядом со мной, чтобы обработать рану. И вдруг вскинулась. – Да я же её помню! Разве это не Катарина Паризи? Рик, дорогой, вы же в школе вместе учились.       Мой взгляд автоматически нашёл его у двери. Рик стоял, закрывшись скрещенными на груди руками. Его пальцы бессознательно мяли сигарету. Задумчивый, хмурый и опустошённый. Он выглядел так, будто своими словами и обвинениями Катарина вырезала часть его души. Смотреть на Рика в таком состоянии было невыносимо.       Доротея печально покачала головой:       – Хорошая была малышка. Музыкой увлекалась с ранних лет. Петь хотела.       – Она пела. – к разговору присоединилась бледная, как мел, Ника, устроившаяся с ногами на стуле напротив. – Уже почти год прошёл с конкурса, на котором мы выступали. Она была там. Но не прошла даже в первую десятку.       Я наблюдала, как каждое слово достигает Рика. Его плечи были напряжены, челюсти плотно сжаты – весь как натянутая струна. Когда Ника упомянула конкурс, он резко отвернулся к окну, и костяшки его пальцев побелели.       – Может, у неё на этой почве крыша поехала? Я слышала, они с братом плотно на наркотики подсели. Пытались снова начать выступать, но...       – Бедные дети. Отца их ещё семь лет назад хоронили. А теперь старший брат...       В кухне повисло молчание. Слабый утренний ветерок всколыхнул занавески, принося с первыми солнечными лучами запах росы и цветов из сада. История Катарины никого не оставила равнодушными. Каждый переживал и понимал её по-своему. Ника – с явными осуждением и презрением, отчётливо читающимися на её лице, Даниэль – с суровым неодобрением, Доротея – со скорбным сочувствием. Я оглядела их. Молчаливых, всё ещё не до конца пришедших в себя после бурных событий ночи. Где-то на краю сознания зашевелилась смутная тревога. Кого-то не хватало...       – А где Марко? Такой шум был. Неужели он спит? Ответом мне была растерянная тишина. Затем Ника удивлённо поинтересовалась:       – Какой Марко?       Я уставилась на неё, всерьёз решив, что она просто шутит. Но барабанщица пребывала в искреннем недоумении. Как и остальные. И чем дольше длилась пауза, тем охотнее возвращался мерзкий холодок в позвонках. Под вопросительными взглядами мне вдруг стало неуютно и неловко до тошноты. Словно со мной было что-то не так. Рик нахмурился и тоже выглядел озадаченным. И я вдруг поняла: они правда не помнят его. Как будто в их жизни не существовало никакого Марко.