After Life

Квартира встретила Лексу мёртвой тишиной. Такой плотной, почти осязаемой, будто воздух превратился в старую, пыльную вату. После нескольких часов в доме Гриффинов, где постоянно что-то шкварчало на плите, хлопали двери, присутствовали приглушённые голоса — эта пустота показалась ей почти жестокой. Лекса заперла дверь на все замки, и на несколько минут просто прижалась к ней затылком, закрыв глаза. Прохладное дерево чуть давило на затылок, и это было единственной точкой контакта, единственной парой объятий, которую она могла сейчас принять. Спина горела. Как будто кто-то внутри неё развёл костёр прямо между позвонками, и пламя лизало мышцы, нервы. Долгая поездка за рулём превратилась в изощрённую пытку: каждая выбоина на дороге отзывалась острым, колющим спазмом где-то в районе поясницы, каждое нажатие на педаль тормоза заставляло сжимать руль до хруста в костяшках. Она вела машину на одном дыхании, закусив губу так сильно, что после, когда остановилась, почувствовала солоноватый привкус крови. С трудом стянув кроссовки, пальцы плохо слушались, ныли, отказывались разгибаться, она бросила их прямо посреди коридора. Сил на то, чтобы аккуратно поставить на полку, не осталось. Лекса прошла в ванную — босиком по холодному полу, каждый шаг отдавался глухим ударом в позвоночник, и щёлкнула выключателем. Резкий, безжалостный свет полоснул по глазам, и она на секунду зажмурилась, почувствовав, как под веками вспыхнули оранжевые круги. Из зеркала на неё смотрела чужая женщина. Бледная, с ввалившимися щеками и тёмными, как синяки, тенями под глазами. Лицо казалось осунувшимся, каким-то выцветшим, словно её выжали, а потом забыли разгладить. Лекса отвернулась от зеркала. Ей не хотелось смотреть на себя такую. Она начала раздеваться. Каждое движение было выверенным, медленным, почти ритуальным — чтобы не спровоцировать новый приступ боли. Сначала лонгслив: она потянула ткань вверх, замирая на каждом сантиметре, когда рукава задевали плечи. Джинсы — расстегнула пуговицу дрожащими пальцами, стянула их вниз, переступая с ноги на ногу, и почувствовала, как в спине снова стрельнуло. Бельё. Всё это бесформенной кучей осело на кафельном полу — сером, холодном, с тонкими трещинками в затирке. Лекса не стала ничего поднимать. Она на секунду замерла перед ванной. Высокий белый бортик казался сейчас горным хребтом — непреодолимым, враждебным. Лекса глубоко вздохнула, чувствуя, как грудь сжимается от холодного воздуха, и сделала шаг. Перешагнув, мир качнулся. Голова стала лёгкой, пустой, как высушенная тыква, а перед глазами заплясали рваные чёрные пятна — сначала мелкие мошки, и через несколько секунд целые клочья тьмы. Лекса едва успела выставить руку, вцепившись в холодную, скользкую стену. Короткие ногти скрежетнули по плитке, звук был противный, заставляющий сжимать зубы. Она замерла, тяжело дыша, и почувствовала, как поднимается тошнота. «Холодная ванна, — напомнила она себе шёпотом, и в тишине ванной её собственный голос прозвучал чужим, хриплым. — Сначала холодная. Ты знаешь, что нужно делать». Она открыла кран. Ледяная вода ударила в дно с такой силой, что брызги полетели во все стороны, и этот шум — громкий, неестественный, заполнил ванную. Лекса ждала, глядя, как вода поднимается медленно, слишком медленно. Треть ванны. Достаточно. Она выключила кран. Лекса медленно опустилась в воду. Сначала кончики пальцев ног — резкий, обжигающий холод, заставивший её ахнуть. Потом ступни, лодыжки, икры — каждый миллиметр кожи кричал, сопротивлялся, но она продолжала опускаться. Когда вода дошла до пояса, Лекса зашипела сквозь зубы, вцепившись пальцами в края ванны так сильно, что побелели костяшки. Холод ударил по телу, как пощёчина, как удар плетью. Вода была ледяной, почти обжигающей — странный парадокс, когда холод ощущается как огонь. И Лекса чувствовала, как воспаление в спине начинает утихать. Медленно, неохотно. Челюсть свело мелкой, неконтролируемой дрожью. Сначала лёгкое, почти незаметное постукивание, которое можно было не замечать. Но вскоре челюсть задрожала так сильно, что звук стал отчётливо слышен в пустой ванной — сухой, стучащий, как метроном. Лекса поняла, что предел достигнут. Кожа посинела — она видела это по пальцам рук, которые вцепились в бортик и стали фиолетовыми. Пальцы ног онемели полностью, и она перестала их чувствовать, будто их и не было. Она решила, что пора. Опираясь на руки, Лекса попыталась приподняться. Она села, чуть выпрямила спину — и внутри, где-то в глубине позвоночника, словно что-то лопнуло. Резкая, ослепляющая боль, похожая на удар электрическим током, прошила позвоночник снизу вверх, и мгновенно ушла вниз, в самые пятки, как будто кто-то влил в кости расплавленное олово. Ноги в ту же секунду стали ватными, безжизненными. Лекса вскрикнула. Коротко, хрипло, как раненое животное. И рухнула обратно в ледяную воду всей тяжестью — беспомощно, с плеском, который разнёсся по ванной, как выстрел. Волна плеснула ей в лицо. Холодная вода затекла в нос, в рот, она закашлялась, зажмурилась до боли в веках, чувствуя, как по щекам стекают струйки. Лекса сползла по скользкому дну ванны так низко, что вода дошла до самого подбородка. Она боялась дышать, боялась пошевелиться, боялась, что сейчас наступит тот самый момент, когда сознание просто отключится, чтобы не выносить эту пытку. Ей было по-настоящему плохо — так, что грань между реальностью и забытьем начала стираться. Тело колотило в такой неистовой, судорожной дрожи, что поверхность воды в ванне ходила мелкими, частыми волнами, разбиваясь о её плечи. Это уже не был просто озноб от холода. Это была реакция на шок: мышцы сокращались сами по себе, превращая дрожь в неконтролируемые конвульсии. Спину и ноги выкручивало с такой силой, будто кости решили вдруг стать гибкими и вывернуться в обратную сторону. Ощущение было такое, словно её поясницу и бедра зажали в огромные ржавые тиски, и кто-то невидимый, равнодушный к её стонам, медленно прокручивал рукоятку, сминая суставы и разрывая связки. Она попыталась пошевелить хотя бы пальцами ног — просто подать сигнал из мозга вниз, чтобы проверить, не оборвалась ли эта связь окончательно. Но ноги ответили такой острой, ослепляющей вспышкой боли, что перед глазами всё мгновенно побелело, а в ушах раздался тонкий, сверлящий звон. На мгновение мир перестал существовать, осталась только эта белая пелена и агония.  В какой-то момент звон в ушах стал невыносимым, заглушая даже рваное дыхание и плеск воды. Мозг, не выдержав перегрузки от бесконечных болевых сигналов, которые посылал позвоночник, просто решил выключить рубильник. Белая вспышка перед глазами внезапно сменилась густой, вязкой темнотой. Пальцы, до этого судорожно, до белых костяшек, вцепившиеся в края ванны, обмякли и бессильно соскользнули с холодного бортика ванны. Тело, лишенное контроля, стало пугающе тяжелым. Лекса начала медленно, почти плавно сползать дальше вниз по скользкому дну. Безвольные плечи ушли под воду первыми. Уровень ледяной жидкости поднялся к самому подбородку, коснулся губ, но она этого уже не чувствовала. Не встречая сопротивления, вода залилась в нос и рот, а затем окончательно сомкнулась над лицом, скрывая её в своей неподвижной, холодной глубине. Прошло совсем немного — мир был темен и приглушён, как в компрессированной записи. А потом что-то сработало: резкий, будто острый звук внутри грудной клетки, и Лекса вздрогнула. Она дернулась, как будто кто-то выдернул у неё из-под ног опору, и глаза вдруг распахнулись, захлёбываясь светом и водой. Она подскочила, вдохнув через сжатые губы — и воздух встретил её горьким, ледяным привкусом воды. Начался кашель — сухой, дрожащий, сначала короткий, а затем всё мощнее, с волнами, которые сотрясали плечи и подбрасывали тело. Вода фонтаном вырывалась изо рта и носа, она плевала её на край ванны, на кафель, беспорядочно, не думая ни о чем, кроме одного — дышать, не дать себе снова погрузиться. Кашель не давал пауз. В каждом вдохе жгло, в каждом выдохе дрожал голос. Лекса, не в силах расслабиться, схватилась за бортик и, переступая ногами, начала вылазить из ванны. Спина взламывала болью на каждом движении, словно иглы горели под кожей, но страх — холодный и ясный — гнал её сильнее боли. Она не думала, была бы это глупо или опасно, была только паника и нужда быть на воздухе. Когда ноги коснулись плитки, колени подкосились. Она с силой ухватилась за край, поставила одну ступню на скользкий коврик и, прогнувшись, с трудом вытянула вторую. Кашель отрезал ей слова, из груди рвались хриплые звуки, лёгкие с трудом набирали воздух. Холодная вода стекала с волос по лицу, по шее, оставляя горькие дорожки. Она не вытиралась — просто накинула на мокрое, дрожащее тело длинный, тяжёлый коричневый халат. Махровая ткань, мягкая и тёплая, с жадностью впитала влагу, прильнула к коже, начала отдавать запоздалое, почти нежное тепло. Лекса на секунду замерла, прижавшись щекой к воротнику, и закрыла глаза. В халате пахло стиральным порошком и ей показалось, конечно, показалось чем-то чужим, далёким, как воспоминание о доме. С трудом завязав пояс — пальцы дрожали так, что узел получался кривой, Лекса, цепляясь за косяки и стены, выбралась из ванной комнаты. Каждое движение было победой над собой — маленькой, вымученной. Она волокла ноги, переставляя их с огромным трудом, как старуха. В коридоре запнулась о брошенные кроссовки, выругалась сквозь зубы, пнула их в сторону. Добравшись до кухни, она обессиленно опустилась на первый попавшийся стул — старенький, деревянный, который жалобно скрипнул под её весом. Лекса уронила руки на столешницу, уткнулась лбом в сложенные ладони и долго сидела так, тяжело дыша, чувствуя, как халат давит на плечи своей влажной тяжестью, как где-то внутри, глубоко, продолжает тлеть боль, как в голове гудит звенящая, пустая тишина. На кухонном столе, прямо перед ней, лежала почти пустая пластинка. В ней оставалось всего две таблетки — последние из тех, что хоть как-то могли притупить эту разрывающую ломоту. Лекса, не раздумывая, выдавила их обе прямо в ладонь, снова встала, налив себе и проглотила их. Прошло несколько минут, но легче не становилось. Боль только глубже вгрызалась в кости. Лекса поняла, что ей нужно было лечь, пока ноги окончательно не отказали. Держась за край стола, она медленно, с хриплым стоном, поднялась. Тяжелый коричневый халат тянул вниз, казался неподъемным. Она сделала пару шаркающих шагов к полке, где стояла бутылка виски. Рука дрожала, когда пальцы сомкнулись на горлышке, но она вцепилась в стекло как в спасательный круг. Путь до спальни казался бесконечным. Каждое микродвижение отдавалось в пояснице резким электрическим разрядом. Лекса буквально ввалилась в комнату и, не имея сил даже расправить одеяло, рухнула на кровать прямо поверх покрывала. Она зубами открутила пробку, отбросила её куда-то в темноту и сделала несколько жадных, глубоких глотков прямо из горла. Виски обжёг пищевод, проваливаясь в желудок горячим комом. Она надеялась, что алкоголь смешается с таблетками и наконец-то вырубит её, подарит хотя бы час беспамятства. Но чуда не произошло.  Лекса лежала на спине, чувствуя, как внутри всё пульсирует. Она попыталась шевельнуть ногой, чтобы хотя бы сбросить халат, который мешал дышать, но ноги её не слушались. Они превратились в два тяжелых, чужих бревна, полностью потерявших чувствительность, кроме одной лишь пронизывающей боли.  Попытка перевернуться на бок закончилась тем, что в глазах потемнело, а из горла вырвался приглушенный крик. Она замерла в одном положении, не в силах даже поправить подушку. Тело было сковано невидимыми кандалами. Боль не уходила — она просто стала какой-то густой и вязкой, заполняя собой всю комнату, а ледяной холод из ванной всё еще сидел где-то глубоко внутри, несмотря на выпитый виски. Лекса просто смотрела в потолок, сжимая в руке бутылку, и понимала, что сегодня она уже не пошевелится. --- Аэропорт Лос-Анджелеса жил своей лихорадочной, оглушительной жизнью. Огромный стеклянный терминал гудел, словно растревоженный улей: бесконечный поток людей, грохот чемоданных колёс по глянцевому полу и монотонный голос диспетчера, сливающийся в неразборчивый шум. Кларк стояла у стойки регистрации, вцепившись пальцами в локоть Финна. В этом огромном, безличном пространстве он казался ей единственным островком чего-то знакомого и понятного. Внутри у неё всё сжималось от тягучего чувства предстоящей разлуки, которое перемешивалось с горьким осадком после их разговора. Ночь в его квартире не принесла того исцеления, на которое она надеялась, напротив, она оставила после себя странную, пугающую пустоту, которую Кларк старательно пыталась заполнить привычной привязанностью. — Рейс 847 до Лондона, выход к посадке номер двенадцать. Повторяю... — раздалось над головами. Финн тяжело вздохнул и медленно повернулся к ней. Кларк вдруг отчетливо увидела, как сильно он изменился за эти несколько дней. Под его глазами залегли тяжёлые тени, а в уголках губ затаилась какая-то новая, прежде незнакомая ей грусть. Он выглядел измотанным, словно эта поездка была для него не шансом на победу, а попыткой убежать от чего-то, что он не мог выразить словами. — Ну что, принцесса, — произнёс он, и его голос чуть дрогнул, хотя он изо всех сил старался улыбнуться своей привычной, ободряющей улыбкой. — Кажется, мне пора. — Пора, — эхом отозвалась Кларк. Горло сдавило комом, и слова давались с трудом. Он привлёк её к себе и обнял — крепко, почти отчаянно, прижимая так сильно, будто пытался врасти в неё, зафиксировать этот момент, чтобы она не растворилась в толпе улетающих. Кларк уткнулась носом в его плечо, вдыхая до боли знакомый запах его одеколона. В этот миг она чувствовала, как сильно его любит — той самой любовью, которая проросла в ней годами, любовью к человеку, который знал её до каждой трещинки в душе. Но сквозь это тепло пробивался холодный сквозняк. Где-то на самой периферии сознания мелькала мысль о том, что этот запах больше не кажется ей единственным домом. Она любила его, честно и глубоко, но это была любовь-память, любовь-привычка, которая внезапно столкнулась с чем-то новым и пугающим, что родилось в ней недавно.  Она обнимала его в ответ, зажмурившись до цветных пятен перед глазами, и чувствовала, как по щеке скатывается горячая слеза. Ей было страшно признаться себе, что, отпуская его в Лондон, всё же, она отпускает и ту часть себя, которая была счастлива с ним без всяких «но».  — Береги себя, — прошептала она, ещё сильнее вжимаясь в его куртку, словно пытаясь заглушить этим физическим контактом нарастающее чувство того, что их мир, такой прочный и незыблемый, дал глубокую, невидимую глазу трещину. — Не грусти, — прошептал Финн, зарываясь лицом в её волосы и вдыхая их запах в последний раз. — Оглянуться не успеешь, как я снова буду здесь. — Это всё равно долго, — ответила Кларк. Её голос прозвучал глухо, она действительно старалась почувствовать ту привычную тоску, которая всегда накрывала её в такие моменты. — Для меня тоже вечность, — он немного отстранился и взял её лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми, а взгляд таким искренним, что Кларк стало почти стыдно за свою внутреннюю отстранённость. — Я напишу тебе сразу, как только приземлюсь. И звонить каждый вечер буду, как только освобожусь. Обещаю. — Ты всегда это обещаешь, — Кларк попыталась улыбнуться, но губы словно онемели. — И всегда держу слово, — Финн коротко, но очень нежно поцеловал её. В этом поцелуе было всё их общее прошлое, все три года уверенности друг в друге. У Кларк на мгновение перехватило дыхание, и она крепче зажмурилась. Он подхватил свою сумку, и закинул её на плечо и начал медленно пятиться в сторону паспортного контроля, не сводя с неё глаз. Уже почти у самых ворот он обернулся и помахал рукой. Кларк видела, как он беззвучно, одними губами, произнёс: «Я люблю тебя». Она не смогла заставить себя крикнуть это в ответ. Она просто кивнула и помахала ему вслед, чувствуя, как внутри натягивается какая-то невидимая нить. Когда Финн окончательно скрылся за матовыми стеклянными дверями, Кларк не ушла. Она стояла ещё несколько минут, просто глядя на пустой проход, через который ежеминутно проходили сотни незнакомцев. Шум аэропорта, объявления рейсов, плач детей, гул разговоров — снова обрушился на неё, заполняя тишину. --- Утром следующего дня она приехала во дворец спорта за пятнадцать минут до тренировки — специально, чтобы не опоздать. В раздевалке по утрам всегда тихо и пусто. Она переоделась, зашнуровала коньки, проверила лезвия — всё как обычно. Но что-то было не так. Кларк чувствовала это ещё до того, как вышла на лёд. Какое-то напряжение, висящее в воздухе, какая-то тяжесть, которая давила на плечи. Она выскользнула на арену — и увидела Лексу. Та стояла у бортика в своей обычной позе: руки скрещены на груди, спина прямая, лицо — каменная маска. Но сегодня в этой маске было что-то другое. Что-то более жёсткое, более закрытое, почти враждебное. — Доброе утро, — сказала Кларк, подходя к бортику. Лекса не ответила. Она даже не повернула головы, лишь коротко и сухо кивнула, глядя куда-то в пустоту катка. Вместо того чтобы указать на лед, она резким жестом указала в сторону, на свободный пятачок пола перед входом на арену. — Разомнись. На лед не выходишь, пока не сделаешь сто прыжков, — голос Лексы был холодным, как лезвие. — Снимай коньки. Кларк замерла, сбитая с толку. Она послушно опустилась на скамью, расшнуровывая только что затянутые ботинки. Внутри росло глухое недоумение.  Лекса, не глядя на неё, потянулась к сумке, лежавшей на борту, и выудила оттуда скакалку. Не говоря ни слова, она резким движением швырнула её в сторону Кларк. Снаряд полетел слишком быстро — Кларк не успела выставить руки, и пластиковая ручка с глухим стуком ударила её прямо в лоб. — Черт... — прошипела Кларк, инстинктивно прижимая ладонь к месту удара. Она нахмурилась, ожидая хотя бы формального «извини» или простого взгляда, подтверждающего, что это была случайность. Но Лекса даже не вздрогнула. Она с тем же непроницаемым видом прошла к скамье перед входом на каток, тяжело опустилась на неё и, демонстративно отвернувшись, достала из кармана телефон. Кларк поднялась и начала прыгать, стараясь вложить всю свою обиду и непонимание в каждый резкий удар скакалки о резиновое покрытие пола. Свист троса разрезал гулкую тишину, а шишка на лбу пульсировала в такт движениям, напоминая о инциденте. Она сделала больше положенного, прыгая до тех пор, пока дыхание не стало обжигающим, а на висках не выступил пот. Всё это время Лекса оставалась неподвижной, погруженной в экран своего телефона, словно находилась в другом измерении, где не было ни Кларк, ни катка.  Когда Кларк наконец остановилась, тяжело переводя дух и ожидая команды, Лекса медленно, почти лениво убрала смартфон в карман. Она поднялась, по-прежнему не удостоив ученицу ни единым взглядом, и лишь сухим, коротким жестом руки указала на ледяную гладь. Ни одного слова, ни одной инструкции — только этот властный приказ, означавший, что время разговоров закончено, так и не начавшись. — Ты знаешь что делать. Кларк выскользнула на лед, стараясь игнорировать пульсирующую боль во лбу и ту странную тяжесть, что осела в груди. Она начала раскатку по большому кругу, постепенно набирая скорость, но привычного чувства полета не было. Лед казался чужим, почти враждебным, а коньки будто потеряли свою идеальную остроту. Она методично перешла к упражнениям на ребра: глубокие дуги вперед и назад, четкие перетяжки, отточенные тройки. Каждый скрежет лезвия о замерзшую воду отдавался в гулкой тишине арены неестественно громко. Лекса не произнесла ни слова. Она стояла у бортика, неподвижная, как изваяние, засунув руки в карманы куртки. Её взгляд — тяжелый, свинцовый — следовал за Кларк, но в нем не было ни одобрения, ни критики. Просто холодное наблюдение, от которого по коже бежали мурашки, не имеющие отношения к температуре на катке. Кларк выполняла серию легких элементов: перебежки, несложные вращения, спирали. Она намеренно старалась сделать их безупречно, вытягивая носок и фиксируя корпус до дрожи в мышцах, инстинктивно ожидая привычного «дожми колено» или хотя бы короткого кивка.  Но в ответ была лишь звенящая пустота. Лекса молчала, и это отсутствие замечаний давило сильнее, чем самая жесткая критика. Кларк чувствовала себя невидимкой, механическим инструментом, который просто выполняет заданную программу в пустом зале под присмотром равнодушного свидетеля. — Вращения, — бросила Лекса, когда Кларк наконец закончила. — Либела, бильман, заклон. По четыре оборота минимум. Кларк кивнула, но внутри у неё всё кипело. Она закрутилась в либеле, стараясь удержать ось. Получилось неплохо — четыре чистых оборота, потом выход. Бильман — хуже, спина не слушалась. Заклон — ещё хуже, Кларк чуть не упала, выровнявшись в последний момент. — Теряешь ось, — холодно заметила Лекса, когда Кларк вышла из заклона. Она по-прежнему стояла, не шевелясь, и её голос звучал так, будто он доносился из-за толстого слоя льда. — Вращение «гуляет». Ты не держишь центр. Ещё раз. — Я делаю всё ровно по той схеме, которую мы отрабатывали, — Кларк резко затормозила у бортика, подняв веер ледяной крошки, который осел на ботинках Лексы. — Вы всё утро молчите, а теперь просто цепляетесь к каждому движению. Что не так? Лекса медленно перевела на неё взгляд — пустой и колючий, лишенный даже тени вчерашнего узнавания. — Твоя техника — вот что не так, — Лекса чуть подалась вперёд, и в её глазах мелькнуло что-то пугающе профессиональное. — Моё дело — указывать на твои ошибки, Гриффин. Твоё — их исправлять, а не искать скрытые смыслы в моих словах. Если ты не можешь удержать центровку во вращении, значит, ты просто плохо работаешь. — Я работаю так же, как всегда! — выпалила Кларк, чувствуя, как внутри всё клокочет от несправедливости. — Ошибаешься, — отрезала Лекса. — Ты слишком много думаешь о посторонних вещах. А на льду должна существовать только ты и твоя задача. На соревнованиях никто не будет интересоваться твоим настроением. Тебе нужно научиться отключать всё лишнее и заставлять тело быть безупречным. Кларк хотела возразить, но встретилась с взглядом Лексы — и осеклась. В этих зелёных глазах не было ничего. Ни злости, ни раздражения, ни даже привычной холодности. Только пустота. Бездонная, ледяная пустота, которая пугала больше любых криков. — Хорошо, — тихо сказала Кларк. — Ещё раз. Она оттолкнулась и пошла в центр. Час тренировки пролетел как вечность. Лекса гоняла её без остановки. К концу второго часа Кларк едва держалась на ногах — мышцы горели, дыхание сбивалось, в голове шумело. — А теперь, — сказала Лекса, когда Кларк уже была готова упасть на лёд от усталости, — можешь сделать перекидной прыжок. Затем Тулуп. Кларк подняла голову. — Перекидной? — переспросила она. — Ты разрешаешь? — Я разрешаю попробовать, — ответила Лекса, и в её голосе впервые за сегодня прозвучало что-то живое.  Кларк кивнула, собрала остатки сил и пошла на заход перекидного прыжка. Лезвие скользнуло по дуге — и вот она уже в воздухе: лёгкое, почти невесомое вращение, ноги, словно крылья ножниц, мягко меняются местами. Приземление — бесшумное, в такт дыханию. Едва коснувшись льда, она тут же потянулась телом вперёд, забирая инерцию. Скорость росла, ветер в висках сгонял усталость, подготавливаясь для следующего. Вращение в воздухе было чистым, ось — идеальной. Она приземлилась на выдохе, мягко, почти невесомо, и поехала назад, удерживая равновесие. — Хорошо, — сказала Лекса, и это было единственное слово, которое она произнесла за всю тренировку без нотки осуждения. Кларк почувствовала, как внутри вспыхивает что-то тёплое. В раздевалке Кларк стянула коньки, чувствуя, как горят непривыкшие к нагрузкам лодыжки. Переодевалась она механически, не глядя, и только когда складывала вещи в сумку, поймала себя на том, что пальцы дрожат. Тело ныло от приятной усталости, мышцы гудели, но в голове было пусто — почти пусто. Только одна мысль крутилась, как заевшая пластинка, скребущая иглой по сердцу: «Что я сделала не так? Почему она отстранилась? Может, я навязываюсь?» Выйдя из дворца спорта, Кларк зажмурилась — солнце ударило в глаза, яркое, нахальное. Погода будто издевалась. Она уже полезла в карман за телефоном, чтобы вызвать такси, как взгляд зацепился за знакомый тёмный силуэт на парковке. Блестящая черная машина стояла чуть поодаль. А рядом — Лекса. Кларк замерла, не дыша, словно боялась спугнуть момент. Лекса не замечала её, стоя у капота своей машины, скрестив руки на груди — но не в той защитной, жёсткой позе, которую Кларк видела на льду. Рядом была девушка: светловолосая, стройная, в простых джинсах и розовом лонгсливе. Она что-то оживлённо объясняла, взмахивая руками, и ветер трепал её светлые пряди. А Лекса её слушала. Кларк вглядывалась жадно, почти болезненно. Кларк перевела взгляд на машины и только сейчас заметила картину происшествия: на капоте Лексуса красовалась вмятина размером с кулак, неглубокая, но заметная, с паутинкой отслоившейся краски. Рядом стоял белый седан с разбитой фарой, и осколки стекла крошечными алмазами поблёскивали на асфальте. Она хотела подойти, спросить, что случилось, но что-то остановило её. Какой-то внутренний голос или, может быть, взгляд Лексы, скользнувший по ней и тут же отведённый. Не раздумывая больше, Кларк развернулась и быстро пошла прочь, сворачивая за угол здания. Прислонилась спиной к прохладной шершавой стене, чувствуя, как липкий страх волной поднимается откуда-то из живота к горлу. Сердце колотилось где-то в висках, в кончиках пальцев, в груди --- Лекса вышла из дворца спорта и замерла, подставляя лицо тёплому весеннему ветру. Она на секунду прикрыла глаза — в голове всё ещё звенела тишина раздевалки и тот странный, растерянный взгляд Кларк, который она предпочла проигнорировать. Тишину пустой парковки внезапно разрезал глухой, сочный удар металла о металл. Лекса резко распахнула глаза. Оцепенение мгновенно спало, сменившись коротким разрядом адреналина. Она обернулась на звук и замерла, глядя на свою машину. Белый седан стоял прижавшись к её машине. Слишком близко. Подозрительно близко. Лекса, подойдя ближе, присвистнула сквозь зубы — звук получился резким, режущим тишину парковки. Капот. Чёртов капот. Вмятина размером с хороший мужской кулак уродовала тёмный металл. Краска вокруг неё пошла мелкими трещинами, отслоилась чешуйками — как старая кожа после ожога. Лекса провела пальцами над повреждением, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Какого чёрта? — произнесла она вслух, и в этот момент хлопнула дверца белого седана. Из машины выскочила девушка. Светлые волосы, за который зацепился солнечный луч. Голубые глаза — не блёкло-небесные, а яркие, почти акварельные, распахнутые так широко, будто она сама до сих пор не верила в случившееся. Джинсы с закатанными до щиколоток штанинами открывали худые лодыжки, розовая кофточка, а на ногах — старые кеды с разноцветными шнурками. Образ классической студентки, которая вечно куда-то спешит, забывая смотреть по сторонам. — Боже, простите! — слова посыпались из неё. — Я просто парковалась и не рассчитала, я правда не специально, честное слово! У меня есть страховка, я сейчас всё оплачу, я просто жутко торопилась, мне так стыдно, вы даже не представляете... Голос у неё был звонким, почти птичьим, а жестикуляция — быстрой, сбивчивой: она то прижимала руки к груди, то всплёскивала ими, то снова сжимала в замок. В пальцах нервно крутились ключи от машины, позвякивая крошечным брелком в форме совы. Лекса выставила ладонь вперёд — спокойно, но твёрдо: — Помедленнее. — Ох, — выдохнула девушка и замолчала на полуслове, будто захлебнувшись воздухом. Щёки у неё раскраснелись — то ли от стыда, то ли от паники, а может, от того и другого сразу. Она переступила с ноги на ногу, и Лекса заметила, что шнурок на левом кеде у неё развязан. — Меня зовут Анджела, — сказала она, всё ещё тяжело дыша, и вдруг протянула руку — открыто, доверчиво, как протягивают не врагу, а новому знакомому. — Анджела Мартин. Мне безумно жаль, правда. Лекса опустила взгляд на её ладонь — узкую, с коротко остриженными ногтями и серебряным колечком на указательном пальце. Потом перевела взгляд на вмятину, всё ещё горящую тёмным провалом на боку Лексуса. Потом снова на руку. Что-то в этой девушке было обезоруживающее. — Лекса, — коротко ответила она и пожала протянутую ладонь. Рука Анджелы оказалась тёплой и удивительно мягкой. Пальцы сжались вокруг ладони Лексы с неожиданной для такой хрупкой девушки силой, будто через это рукопожатие она пыталась передать всю искренность своих извинений. — Я опаздывала, — она махнула рукой куда-то в сторону проспекта, — у меня собеседование через сорок минут в офисе на Линкольн-стрит, это моя первая настоящая работа, ну, то есть может стать первой, если они меня возьмут, и мама говорит — «Анджела, соберись уже», а я и собираюсь, честно! Короче, я заехала сюда, потому что на Линкольн-стрит вообще парковаться негде, одни знаки запрещающие, я два круга сделала и психанула, решила оставить машину здесь и дальше пешком. Но когда заезжала на парковку, солнце прямо в глаза — вот так, — она приложила ладонь козырьком ко лбу, демонстрируя. — И я не заметила, что расстояние слишком маленькое. Думала, ещё есть место, начала выворачивать руль, а машина задела вашу. Буквально на сантиметр не рассчитала. Она замолчала, переводя дыхание, и беспомощно посмотрела на вмятину, будто всё ещё надеялась, что та исчезнет сама собой. — Насчёт ремонта, — произнесла Лекса, выпрямляясь и отряхивая с плеча невидимую пыль. Голос звучал ровно, деловито. — Я свяжусь со своим сервисом и скину вам номер счёта. — Да-да, конечно! — Анджела закивала с такой готовностью, будто ей предлагали не оплатить ремонт чужой машины, а выигрыш в лотерею. Она торопливо полезла в задний карман джинсов, выудила телефон — старый, в потёртом силиконовом чехле с нарисованным кактусом, и разблокировала экран дрожащими пальцами. — Обменяемся номерами? Так будет проще. Я пришлю вам свой, и вы скинете счёт. Или на почту. Как вам удобнее. Лекса продиктовала номер — чётко, без запинки, как диктовала когда-то на соревнованиях свои данные судьям. Анджела записала, высунув от усердия кончик языка, и тут же отправила короткое сообщение: «🦉». На экране Лексы высветилось уведомление, и она, не удержавшись, всё-таки хмыкнула, — Я ваше сохранила, — сказала Анджела, прижимая телефон к груди, как нечто ценное. — Ой, то есть ваш номер. Сохранила ваш номер. Чтобы не потерялся. — Хорошо, — кивнула Лекса и уже собиралась развернуться и сесть в машину, когда Анджела вдруг шагнула вперёд и заговорила снова — тише, мягче, без прежней тараторки: — Слушайте... — она запнулась, покрутила на пальце серебряное колечко. — Я чувствую себя ужасно из-за всего этого. Серьёзно. Вы даже не представляете, как мне стыдно. Может, я могу как-то компенсировать? Ну, кроме ремонта, конечно. Не деньгами в смысле. А... ужином? У меня тут рядом любимая пиццерия, или, не знаю, какое-нибудь приличное место, если вы предпочитаете что-то более изысканное. Я угощаю. Честное слово. Это меньшее, что я могу сделать, после того как... ну, — она кивнула на помятый капот. Лекса подняла бровь — медленно, почти лениво, как делала всегда, когда хотела скрыть удивление. Предложение было неожиданным. Вмятину она бы просто оплатила по страховке и забыла, но ужин? С незнакомой девушкой, которая говорит со скоростью света? Это было... странно. Неудобно. И при этом почему-то не хотелось отказывать. Анджела, видимо, приняла её молчание за сомнение, потому что тут же добавила, чуть покраснев: — Или, если ужин — это слишком официально, можем просто куда-нибудь сходить. Например, в клуб? Я знаю один классный клуб недалеко отсюда. Танцы, коктейли, музыка классная. Если вы, конечно, не против такого формата. Там можно расслабиться, забыть обо всём... У вас наверняка после тренировок нужна разрядка. Я угадала? Вы же фигуристка? Или я опять несу чушь? Она замолчала, нервно кусая губу, и посмотрела на Лексу снизу вверх — с надеждой, смешанной с готовностью быть отвергнутой. В её глазах читалось что-то трогательное, почти детское. Лекса молчала. Тишина между ними повисла густая, как сироп. Солнце пекло затылок, на асфальте дрожал нагретый воздух, где-то вдалеке хлопнула дверца чужой машины, и звук эхом прокатился по парковке. А Лекса смотрела на Анджелу — на её светлые волосы, прилипшие к влажным вискам, на голубые глаза, в которых плясали солнечные зайчики, на открытое, почти наивное лицо без единой тени скрытого умысла. И чувствовала, как внутри поднимается то самое знакомое — холод. Тот самый холод, что всегда помогал ей принимать правильные решения. «Скажи нет, — приказала она себе. Голос в голове звучал жёстко. — «Скажи нет и уезжай. Ты не должна. Ты не хочешь». Она не закончила мысль. Краем глаза — боковым зрением, она уловила движение у входа во дворец спорта. Лекса повернула голову, машинально, ведомая скорее инстинктом, чем любопытством, и наткнулась на взгляд. Кларк стояла, замерев, как вкопанная. Сумка сползла с плеча и повисла на сгибе локтя — неловко, тяжело, но она, казалось, не замечала. Её глаза даже на расстоянии, даже в ярком солнечном свете — смотрели прямо на Лексу. На Анджелу. На то, как близко они стояли друг к другу, как Анджела улыбалась, как вся эта сцена выглядела со стороны. В этом взгляде не было ни злости, ни осуждения — только что-то растерянное, почти болезненное, как у человека, которому внезапно перекрыли воздух. Их взгляды встретились, всего на долю секунды, на один удар сердца. И Лекса резко отвернулась — Хорошо, — сказала она, и слово вырвалось раньше, чем она успела его обдумать. Быстрее, чем холод успел сжаться в кулак и перекрыть горло. — Когда? Анджела просияла. Буквально. Её улыбка разлилась по лицу, как разливается свет от внезапно включённой лампы — яркая, искренняя, заразительная. Такая, какой Лекса не видела уже много лет. Такая, какую она сама разучилась носить. — Сегодня? — предложила Анджела, чуть подпрыгивая на носках кед. — Я знаю один клуб, он тут недалеко, «Скинни Лаудж» называется. Если вы не против… — Не против, — перебила Лекса, и голос её прозвучал почти чужим — слишком лёгким, слишком беззаботным для той бури, что ворочалась внутри. Она чувствовала, как где-то под рёбрами всё сжимается от странного, почти панического предчувствия. Холод, которым она так гордилась, никуда не делся — он был здесь, он обвивал позвоночник ледяной змеёй, но почему-то больше не слушался. Почему-то он не мог заставить её передумать. «Что ты делаешь? — спросила она себя. — Ты с ума сошла?» — Тогда в восемь? — Анджела уже открыла дверь своей машины и теперь смотрела на Лексу поверх белой, нагретой солнцем крыши. — Я могу заехать за вами, если вы скажете адрес, мне не сложно. — Я сама, — отрезала Лекса, возможно, чуть резче, чем хотела. Но Анджела не обиделась — просто кивнула, всё ещё улыбаясь. — Спасибо, Лекса. За то, что не разозлились. И за то, что согласились. Мне правда жаль вашу машину, но... я рада, что мы встретились. Лекса стояла на месте, не двигаясь, и смотрела вслед удаляющейся девушки, пока та не превратилась в крошечную белую точку в потоке уличного движения. В ладони всё ещё грелся телефон с новым контактом — «Анджела Мартин🦉». Птичка на брелке, сверкнувшая напоследок, казалась крошечным вестником чего-то, чему Лекса не могла подобрать названия. Она развернулась, обошла свой «Лексус» и замерла у водительской дверцы, встретившись взглядом с собственным отражением в тонированном стекле. Отражение смотрело на неё холодно, осуждающе — так, как она сама не решилась бы смотреть ни на кого другого. «Ты идиотка, — сказала она себе, вкладывая в эти слова всю тяжесть, что собралась в груди. — Ты идиотка, и это ничем хорошим не кончится». --- Клуб прятался в самом сердце Арт-Дистрикта — района, где старые кирпичные склады переделали в модные лофты, а глухие стены покрыли яркими муралами. Когда-то здесь гремели цеха и пахло машинным маслом, а теперь в воздухе витал дух дорогого кофе, краски из баллончиков и богемной расслабленности. Узкая улочка, зажатая между бетонными громадами, вела к неприметному входу: над дверью светилась алая неоновая вывеска — коктейльный бокал с оливкой, а изнутри доносился приглушённый бас, от которого дрожал асфальт под ногами. Лекса приехала без пяти восемь, такси остановилось под облупившейся кирпичной стеной с граффити — огромным чёрно-белым портретом какой-то незнакомой женщины с печальными глазами. Она выбрала белую рубашку — простую, классическую, из тех, что надевают, когда хотят выглядеть безупречно, не прилагая к этому никаких усилий. Тонкая ткань мягко легла на плечи, едва ощутимо касаясь кожи. Лекса оставила верхние пуговицы расстегнутыми, придавая образу ту самую долю небрежности, которая не имела ничего общего с расслабленностью. Она заправила рубашку в черные брюки с высокой талией, которые подчеркивали её острый, выверенный силуэт. Анджела ждала у входа, прислонившись плечом к кирпичной кладке и болтая с каким-то парнем в кожаной куртке. Заметив Лексу, она прервала разговор на полуслове, выпрямилась и помахала рукой — так энергично, будто они были старыми подругами, а не случайными знакомыми, встретившимися из-за дурацкой вмятины на капоте. На ней было ярко-алое облегающее мини-платье, которое сидело на ней словно вторая кожа, дерзко подчеркивая каждый изгиб фигуры. Лаконичный крой с короткими рукавами и простым круглым вырезом не отвлекал внимания от насыщенного цвета, буквально кричащего о её уверенности. В ложбинке между ключиц, на тонкой золотой цепочке, поблескивала изящная подвеска — аккуратная буква «А», отражающая блики уличных фонарей. Светлые волосы она распустила, и теперь они обрамляли лицо мягкими волнами, а тени на веках мерцали в неоновом свете вывески. — Вы пришли! — воскликнула она, и её голос прозвучал с искренним, почти детским облегчением. — Я боялась, что передумаете. Честно, я бы поняла, после всего, что сегодня случилось... — Я не передумываю, — ответила Лекса ровным, ничего не выражающим тоном. И это была неправда. Она передумывала. Она передумывала весь вечер, стоя под душем, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале, перебирая вещи в шкафу, которых почти не носила. Она передумывала когда принимала большую дозу обезболивающего, и передумывала, когда шла по тротуару к этому самому входу. Но она здесь. Вопреки собственному холоду. Назло себе. Внутри оказался именно таким, каким его описывали путеводители и блоги: тёмным, душным, обволакивающим. Потолок терялся в полумраке где-то высоко над головой, стены из старого кирпича были увешаны чёрно-белыми фотографиями незнакомых людей и выцветшими афишами шестидесятых. Барная стойка тянулась вдоль всей стены, подсвеченная тёплым янтарным светом, за ней — бесконечные ряды бутылок, отбрасывающих разноцветные блики. Воздух был густым от запахов: алкоголь, чьи-то сладкие духи, лёгкий дымок кальяна из вип-зоны и что-то пряное — кажется, сандаловое дерево, которым пахли свечи на столиках. Музыка била не в уши даже — она проникала под кожу, заставляя грудную клетку вибрировать в такт басам. Где-то в углу диджей сводил треки, низко надвинув наушники на голову, а на крошечном танцполе уже двигалось несколько пар — расслабленно, не стесняясь друг друга. Лекса почувствовала, как начинает кружиться голова — ещё до первого глотка. Они сели за столик в дальнем углу, подальше от динамиков. Столик был крошечным, круглым, с облупившейся по краям столешницей, в центре которой горела толстая белая свеча. Воск плавился, стекал каплями на чугунную подставку, и в его дрожащем свете лицо Анджелы казалось мягче, моложе, беззащитнее. — Давай на «ты»? — предложила Анджела, поправляя блузку. — А то «вы» звучит так, будто мы до сих пор на парковке обсуждаем страховку. А мы вроде как... ну, развлекаться пришли. — Давай, — кивнула Лекса, и это короткое слово далось ей легче, чем она ожидала. Официант — парень с дредами и в фартуке, появился почти сразу. Анджела заказала шампанское, Лекса — виски. Один лёд. Без содовой. — Ты всегда пьёшь виски? — спросила Анджела, подпирая щёку ладонью и разглядывая Лексу так, будто та была экспонатом в галерее современного искусства. В её глазах читалось не просто любопытство — восхищение, приправленное лёгкой неуверенностью. — Всегда, — ответила Лекса и поднесла стакан к губам. Жидкость обожгла горло, спустилась в грудь тёплой волной. Она прикрыла глаза на секунду, позволяя себе этот крошечный миг слабости. — Смело. — Анджела усмехнулась, но как-то нервно, будто сама себе не верила. — Я бы не смогла. Слишком горько. Я вообще люблю всё сладкое — и коктейли, и десерты, и людей, наверное. Мне говорили, это инфантильно. — Я привыкла к горечи, — сказала Лекса, и в её голосе не было ни вызова, ни бравады. Как привыкают к холоду на катке или к боли в мышцах после изнурительной тренировки. Они пили. Сначала медленно, растягивая каждый глоток, будто пробуя воду, в которую не решались войти. Шампанское закончилось быстро — Анджела выпила первый бокал почти залпом, нервно, и тут же заказала второй. Потом коктейли — яркие, слоистые, с зонтиками и дольками апельсина, пахнущие кокосом, маракуйей и чем-то таким приторным, что у Лексы сводило скулы от одного запаха. Себе она заказала второй виски. Алкоголь делал своё дело. Грань между шумом музыки и шумом в голове становилась всё тоньше. Тело расслаблялось, мысли теряли чёткость, слова — вес. Лекса чувствовала, как внутри что-то отпускает — не до конца, но достаточно, чтобы она перестала считать минуты и просто сидела, слушая чужой голос. Анджела рассказывала о себе. Учится на графического дизайнера, обожает иллюстрации в стиле ар-нуво, и ненавидит помидоры — терпеть не может, убирает из любых блюд. Она говорила быстро, перескакивая с темы на тему, и при этом активно жестикулировала, едва не опрокинув свечу. Лекса слушала вполуха, кивая в нужных местах, но мысли её были далеко. В один момент Анджела перегнулась через столик и взяла её за руку. Ладонь была чуть влажной от запотевшего бокала, а прикосновение — лёгким, почти невесомым, как касается лепестков ночной цветок. — Лекса, — сказала она, и в янтарном свете свечи её голубые глаза потемнели, стали глубже, серьёзнее. — Ты очень красивая. Я, наверное, не должна была это говорить, но... это правда. Ты знаешь это? — Ты пьяна, — ответила Лекса, и в её голосе не было ни осуждения, ни поощрения. Только усталость. — Немного, — призналась Анджела, и на её губах снова расцвела та самая яркая, открытая улыбка. — Но это не отменяет правды. Красота — это факт, а не мнение. И ты красивая, даже если не улыбаешься. Даже если смотришь на меня так, будто я не человек. Лекса не нашлась что ответить. Она просто сидела, позволяя чужой тёплой руке лежать поверх своей, и чувствовала знакомый холод внутри — тот, что не таял от виски, не рассеивался от музыки и не уходил от чужих прикосновений. Анджела потянула её на танцпол, и Лекса не сопротивлялась. Она не любила танцевать, она не могла танцевать — слишком много беспорядочных движений, слишком много чужих тел вокруг, слишком много шума и света. И боль в спине отзывалась при каждом движение.  Но сегодня она позволила себе раствориться в этом хаосе. Алкоголь притупил рефлексы, музыка заглушила внутренний голос, а тело двигалось само — неловко, совсем немного, чтобы спина не болела адски через пару минут. Но Анджела не замечала, или делала вид, что не замечает. Она кружилась рядом, запрокидывая голову и смеясь чему-то, и её светлые волосы разлетались в такт ритму, как всполохи света в тёмной комнате. А Лекса смотрела на неё и думала о том, что этот смех — слишком громкий. Что эти прикосновения — слишком лёгкие.  Она прижималась к Лексе, обвивала руками её шею, шептала что-то на ухо — слова, которые Лекса не слышала из-за музыки. Пахло от неё цветами и шампанским, и этот запах был приятным. В туалете клуба было тесно, грязновато и пахло хлоркой, смешанной с дешёвым табаком и какой-то травкой. Анджела толкнула Лексу к стене — не грубо, а с какой-то пьяной, нетерпеливой нежностью. Едва её рука коснулась плеча Лексы, как спина пронзительно отозвалась тупой, резкой болью, и Лекса незаметно прошипела, упёршись ладонями в кафель, холодный даже сквозь тонкую ткань. Пальцы Анджелы скользнули по лицу Лексы, от скулы к подбородку, приподняли его, требуя взгляда. Лекса не сопротивлялась — не из слабости, а из странного любопытства, с которым наблюдают за огнём: не знаешь, обожжёт или согреет. Губы Анджелы коснулись её губ сначала краем, как пробуют вино — робко, с придыханием. Тёплый выдох, пахнущий ликёром, скользнул по коже Лексы, заставив мурашки побежать от затылка вниз по позвоночнику. А потом Анджела поцеловала её. Это был не тот неловкий, скомканный поцелуй, как раньше. Теперь всё было иначе — так, словно Анджела наконец перестала думать и позволила себе хотеть. Её губы — влажные, мягкие, чуть припухшие, накрыли рот Лексы медленно. Лекса почувствовала солоноватый привкус чужой помады, смешанный с чем-то сладким — шампанским, которое она пила, или просто вкусом самой Анджелы. Рука Анджелы скользнула по шее Лексы — от подбородка вниз, туда, где билась пульсирующая жилка, и замерла, надавив большим пальцем, чувствуя этот бешеный ритм. А затем пальцы углубились в волосы на затылке, сгребая их в кулак, заставляя Лексу запрокинуть голову. Это было требовательно. Властно. И от этого где-то в животе разлилась густая, тянущая тяжесть. Лекса выдохнула прямо в губы Анджелы — коротко, с дрожью, и сама не узнала этот звук. Внутри неё словно щёлкнуло: безразличие лопнуло, как мыльный пузырь, и на его месте вспыхнуло острое, почти болезненное «да». Она сама потянулась навстречу, приоткрывая рот, и Анджела тут же воспользовалась этим — язык её скользнул внутрь медленно, с настойчивой лаской, исследуя, дразня. Бархатистый, горячий, влажный. Он провёл по нёбу Лексы, и та выгнулась всем телом, наплевав на боль, пальцами вцепившись в плечи Анджелы, чтобы не упасть. Кафель врезался в лопатки, но это было неважно. Важно было только то, как язык Анджелы встречается с её языком — в скользком, мокром танце, то углубляя поцелуй, то отступая, вызывая голод. Анджела прикусила её нижнюю губу — чувствительно, с намёком, и потянула, отпуская с влажным щелчком. Лекса застонала — тихо, потому что воздух кончился, а желание только росло. Она сама не поняла, как её руки оказались на талии Анджелы, как пальцы вжались в ткань ее платья. Их губы снова встретились — жадно, открыто, без стеснения. Анджела толкнула бёдрами, прижимая Лексу к стене ещё плотнее, и Лекса ощутила, как низ живота наливается глухим, пульсирующим теплом. Внизу всё сжалось и потянуло — остро, почти до боли. Поцелуй стал глубже, грязнее — с языком, с зубами, с тем, как Анджела слегка засасывала её губу и тут же зализывала это место кончиком языка. Лекса чувствовала, как между ног становится влажно, как трусики неприятно липнут к коже, как каждый толчок бедра Анджелы отзывается тупой, сладкой судорогой в низу живота. Она хотела больше — прикосновений, трения, давления. Она хотела, чтобы Анджела не останавливалась. Но рука Анджелы, скользнув под рубашку Лексы, и провела по спине вверх, наткнулась на рубец. Анджела замерла на секунду, отстраняясь ровно настолько, чтобы выдохнуть вопрос в самые губы: — Что это? — Ничего, — с губ Лексы сорвалось.  Она перехватила пальцы Анджелы, мягко, но твёрдо убрала их. Дыхание ещё не выровнялось, поцелуй всё ещё горел на губах — припухших, влажных, чуть прикушенных. Лекса хотела продолжения. Боже, как она хотела. Но не здесь. Не так. Не с затекшей шеей и спиной. Анджела, не понимая или не желая понимать, прошептала, заглядывая в самую глубину глаз: — Поехали ко мне? — и в шепоте этом было обещание, от которого у Лексы свело живот. Она посмотрела на Анджелу — раскрасневшуюся, с размазанной тушью, сбившимся дыханием, с приоткрытыми, покрасневшими от поцелуев губами. Красивая, горячая. — Нет, извини, — сказала она, выскальзывая из чужого захвата. Голос был твёрже, чем колени. — Мне пора. — Лекса... — Анджела хотела её остановить, но Лекса уже выходила из туалета, пробираясь сквозь толпу к выходу. --- Вернувшись в пустую квартиру, Лекса не стала включать свет. Она прошла в комнату, подсвеченную лишь огнями ночного города, и забралась на широкий подоконник, с трудом подтянув одно колено к груди. Спина всё ещё ныла, напоминая о каждом резком движении, но алкоголь уже начал медленно размывать границы этой боли. Теперь она пила виски уже не торопясь, а отчаянно — прямо из горлышка, периодически прижимаясь лбом к прохладному, запотевшему стеклу. Тяжелая жидкость обжигала гортань, проваливаясь внутрь и создавая иллюзию тепла. Алкоголь разливался по телу медленно и властно. Мысли становились вязче, как мёд, но каждая из них была острой — словно внутри застряло стекло. Особенно та, что возвращалась снова и снова. Она взяла телефон. Открыла чат с Кларк. Внутри поднялось что-то огромное, почти непереносимое — горячая судорога, смесь тоски и злости, желания послать к чёрту и одновременно уткнуться лицом в эти ровные, спокойные сообщения. Пальцы дрожали, когда она зависла над клавиатурой. — Нет, — прошептала Лекса. Голос прозвучал чужим, хриплым от виски и одиночества. Она закрыла чат. Открыла снова. Закрыла. Как заклинание. Как попытку вырваться из круга, в который сама же себя загнала. В итоге написала коротко, сухо, почти грубо: «Какая мазь лучше для спины? Та, что ты давала?» Кларк ответила минут через десять. «Диклофенак. Но он не для долгого применения. Тебе нужен врач, Лекса, если спина болит сильно.» Лекса хотела уже швырнуть телефон на диван — но экран вспыхнул снова. «А та девушка, с которой ты разговаривала у дворца…?» Лекса замерла. Горло сжалось. Вопрос был таким мягким, таким осторожным, что стало почти невыносимо. Пальцы побелели на корпусе телефона. «Не лезь не в своё дело, Кларк» — выплюнула она в ответ, и каждое слово было как пощёчина. Себе. Ей. Тому хрупкому, что ещё теплилось между строк. Телефон стукнулся об пол. Лекса снова приложилась к бутылке — жадный, долгий глоток, чтобы заткнуть что-то в груди. Виски обжёг горло, глаза защипало. Она закрыла их и откинула голову назад, покачнувшись. А внизу экрана, на тёмном дисплее, уже висело новое сообщение от Кларк — непрочитанное, невесомое, как лучик фонарика сквозь ночную тьму: «Прости».