-459,67 °F

      Донни никогда бы не подумал, что выражение «словно птица в клетке» можно интерпретировать настолько буквально. В плане, да, он был мутантом, который вместе с братьями и отцом прятался от человечества в логове на протяжении пятнадцати лет, пока они не выползли наружу. Но даже тогда он чувствовал себя свободнее, нежели сейчас. Тогда они могли беспрепятственно передвигаться по старым, заброшенным каналам канализации, и хотя бы это скрашивало их унылые будни.       Однако быть запертым в разрушающейся зоне собственного подсознания – это совершенно новый опыт, даже по меркам его странной жизни. И ему такой опыт не нравился от слова совсем.       Он все надеялся, что, может, лабиринт придумает, как сохранить столь важную для личности Донателло область, тем самым спасет его самого. Или гений вдруг явится по его душу, объявив, что произошедшее действительно было несмешной шуткой, час потехи прошел, и пора бы начать работать. Донни отличался весьма скверным чувством юмора, и он вполне принял бы, что то же дрянное проклятье прилипло и к его гениальной стороне. Но нет, купол продолжал угрожающе грохотать, и от каждого звука бешено бьющееся сердце опускалось в пятки. Хотя, можно отметить и одну действительно неплохую новость – трещины на стекле постепенно перестали расползаться, остановившись по неведомой причине. Это остановило купол от неминуемого падения… или, точнее, замедлило неминуемое падение. Если бы ему дали время хорошенько поразмыслить и накинуть некоторые прогнозы на будущее, он бы формулировал их не в духе «если купол упадет», а скорее предпочел бы думать над вопросом «когда купол упадет». То, что зона гения выходила из-под контроля – дело очевидное. Донателло сомневался, что способен исправить что-либо здесь своими силами, тем более, если гений не горел желанием быть спасенным.       В отличие от него, Дон предпринимал попытки спастись. Дверь ходила ходуном от них, и если бы та крепилась на петли, уже бы слетела к чертям собачьим. Когда к нему пришло осознание, что дверь не поддается ни в какую, разумным показалось попытаться сориентироваться с помощью карты. Но прикосновение к поверхности травмированного купола дало ровным счетом ничего. Он не догадывался, по какой причине. Возникло предположение, что подобное связано либо со степенью его разрушенности, либо из-за того, что купол и без карты принимал на себя сильное давление, значит, попросту не способен выполнить еще одну команду. Или та просто не может появиться вне лабиринтовых стен, кто знает.       Донни старался угомонить панику в груди, что быстро заняла пустующее место гнева, однако та не желала уходить. Впервые за время блужданий в трансе его посетила одна пугающая мысль – он все меньше понимает логику собственного подсознания. Вместо четкого набора фактов он лишь предполагает, строит какие-то дурацкие домыслы. Чего вообще не должно происходить, если дело касается его разума! Все здесь строилось по принципу последовательности, слаженности, и самое главное, объяснимости. Но он не понимал поведение гения, не мог осознать, что происходит с куполом, у него не было четкого ответа на то, почему лабиринт стал бордовым, а вглуби зарос болячками. И почему вместо воспоминаний у него в голове туже и туже закручивается водоворот сумятицы.       Любой нормальный человек или мутант уже бы покинул подобное место от греха подальше путем выхода из транса, но он не мог поступить подобным образом. Он – ученый. Он привык брать от возможности максимум. Если Донни попал сюда, соответственно, обязан изучить данные вдоль и поперек, пока степень погруженности внутрь себя позволяет. Кроме того, вряд ли он совершит подобное приключение вновь в ближайшее время. Проблемы с медитациями от него никуда не ушли, а после сегодняшней вылазки сил на новую в обозримом будущем точно не хватит. Да и проекты ждать не будут, количество часов в сутках не резиновое. Ему придется заниматься работой, с гением или без него.       От купола послышался еще один противный скрип. Ди вжался панцирем в дверь, беспомощно потянувшись к ручке. Может, хоть сейчас она откроется и все починится само по себе? Стоп, это ведь полная бессмыслица! Ничто не способно починиться по волшебству, он, будучи изобретателем, прекрасно это знает. Донни подергал ручку, пытаясь доказать себе, что зря он слепо надеется на чудо в собственной голове, работающей по законам логики… ну, старающейся это делать. Но через секунду весь мир неожиданно кувыркнулся, мелькая темными красками перед глазами, и его тело по инерции полетело вниз, стукнувшись о пол.       Дон не мог перестать благодарить свое черепашье существование, ведь благодаря панцирю он не расшиб голову и отделался легким испугом. Лежа на полу, быстро попытался переварить случившееся внезапное спасение, и варианта возникло два: или купол рухнул, или он куда-то провалился. Повертев головой, понял, что второй вариант. И нет, как оказалось, не совсем провалился. Дверь открылась с внешней стороны. Но почему?       Он сел, разглядывая стену. Поверхность ее ранее тревожила воспаленностью и чернотой, когда тот заходил внутрь, но сейчас, из необычного, она лишь отливала некрасивым оттенком бордового. Фактурно же выглядела вполне прилично, прямо как в самом начале лабиринта, где вкрапления дегтя едва заметны. И на долю секунды Донни обрадовался, что его подсознание возвращается в состояние нормы, переставая смущать его вопиющей нелогичностью. А потом он обернулся.       Сложно сказать, что вызывало опасение больше: то, что старый путь, по которому он пришел, исчез абсолютно полностью, сменившись новым, или то, что стены шевелились. Нет, он не сошел с ума. Кажется. Но стены и правда перемещались в хаотичном порядке. Они то сдвигались, уничтожая прошлые, протоптанные пути и оставляя за собой лишь грохот, то раздвигались, насильно порождая иные дорожки, неизвестно куда ведущие. Дон никогда не видел ничего подобного. Разве это не то, что должно было бы, по логике вещей, происходить в голове Майки, который привык жить по собственным надуманным правилам? Почему его разум вел себя подобным образом?       Он проскользнул к ближайшей стене, пытаясь нащупать карту, чтобы хотя бы умозрительно понимать масштаб катастрофы. К счастью, карта и правда появилась, показывая состояние лабиринта. К несчастью, она вела себя некорректно, не успевая отображать появление все новых и новых проходов. Изображение дрожало, блюрилось и выдавало повсеместные «ошибки» чуть ли не при каждом повороте, где стены исчезали и появлялись сами собой.       Единственное, что он пока смог разобрать из происходящего на его глазах хаоса – лабиринт действительно переместил зону гения в более безопасное место, которое еще не настолько поразилось воспаленными стенами.       Донни тяжело задышал, сжимая руки в кулаки. Тише. Спокойнее. Тут должна быть какая-то логика. Она обязана быть! Но чем дольше он вглядывался в карту лабиринта, тем больше приходил к выводу, что зоны видоизменяются скорее рандомно, нежели по какому-либо смыслу. Раньше тупиковые проходы оканчивались дверьми, как, например, спряталась от других областей дверца гения. Теперь тупики были полноценными тупиками, и внутри них ничего не находилось. В одной из зон он и вовсе увидел самую нелогичную для интеллектуала вещь – один из новых тупиков перекрыл другую тупиковую ветвь, старую, и странное нагромождение превратилось в запертую саму в себе комнатку без входов и выходов. Ладно, возможно, то, что он видит сейчас, как раз является клиническим безумием, иначе никак не назовешь.       Пункты и подпункты, подробно описывающие зоны, пока оставались на карте до востребования, но постепенно слова и в них зажевывались и рябились. Это становилось заметно при вглядывании в мелкострочный текст с уточнениями. Ему бы стоило поторопиться, иначе, судя по тенденции разрушения, скоро и крупный текст даст сбой. Шустро перелистывая наименования, спустя пару минут дотошного разглядывания Донни нашел необходимую ему зону воспоминаний, которая переместилась дальше от центра. Странно, но теперь она соседствовала с областью знания. Что же, в факте перемещения имелся лишь один плюс – теперь нужное место находилась недалеко от него. Если он поспешит, и если лабиринт не поломает новый построенный путь, он сможет добраться до секции, и даже быстрее, чем планировалось ранее.       Запомнив примерный путь – налево, прямо до второй развилки, налево, направо – Дон вскочил на ноги и помчался по маршруту, стараясь маневрировать между стенами и не задерживаться в проходах. И не зря – на второй развилке стена чуть не сомкнулась прямо перед его лицом, благо, он успел прошмыгнуть внутрь, чуть ускорившись. На последнем повороте Донни заметил, что черноты и воспалений на стенах опять стало гораздо больше, прямо как тогда, когда он только пробирался в зону гения. Какую бы отчаянную логику не использовал лабиринт при загадочном перестроении, складывалось ощущение, что, пытаясь потушить условный пожар, он делает себе только хуже, поливая огонь бензином. Намного безопаснее было бы запечатать заразу где-то в конкретной области, не позволяя ей распространяться. Увы, видимо, пытаясь как-то сбросить с себя оковы боли, лабиринт попытался рассеять воспаленные стены по области… и таким незамысловатым образом зона поражения стала лишь шире.       Почему-то Донни не испытывал жалости, глядя на это зрелище. Вероятно, из-за опосредованности взгляда даже по отношению к самому себе. Лабиринт сам выбрал неправильную стратегию, вел себя иррационально, за что и расплачивался. Гений не отзывался на его требования, не желал спастись, за что, наверное, уже погребен под разрушающимся куполом. Все, что выходило за грань логики, для него здесь не имело смысла. Раз оно абсолютно бесполезно, значит, от этого можно избавиться.       По какой-то причине лабиринт передвинул зону воспоминаний ближе к пораженным стенам. Не счел их достаточно важными? Признаться честно, Дон сомневался в необходимости большей части воспоминаний, что засоряли его голову. Зачем ему помнить о просмотрах дурацких фильмов по вечерам? Ему абсолютно ни к чему держать в голове планы, что когда-то не сработали, но продолжали есть мозг чайной ложечкой день за днем. Или мысли о проектах, что не смогли реализоваться по некоторым причинам. Раньше он выкинул бы воспоминания о половине начальных тренировок, когда они обучались базе, ведь сейчас, спустя годы, его тело так натренировалось, что помнило многие вещи чисто механически. Казалось, что память о подобном лишь усиливала нагрузку на мозг и засоряла место. Но сейчас он не сделал бы этого, нет. В них появился некоторый смысл – там все еще присутствовал тот, кого теперь рядом с ним никогда не будет.       Дон прошел вглубь зоны воспоминаний, продвигаясь к письменному столу. Он помнил подобную зону из подсознания Майки, которая представляла собой некое продолговатое воспоминание, где одно вытекало из второго без связи с датами произошедшего. Ему такой подход виделся максимально неудобным. А если резко понадобится что-то конкретное – как ты быстро вытащишь фрагмент из памяти? Но младший брат каждый раз умудрялся как-то выкручиваться. Учитывая особенности его фотографической памяти, может, тот смог связать отдел воспоминаний с пространственно-временной синестезией. У Донни все было, как говорится, дешево и сердито. Нет, не карта. Календарь. Просто и понятно – примерно ориентируешься по времени события, выбираешь нужный отрезок, далее открываешь нижние ящики, где находится кипа подвижных фотографий, сопровождаемых подписями-комментариями, и лезешь искать то, зачем пришел.       Его дыхание чуть выровнялось, когда он наконец прикоснулся к тому, что подавало хоть какие-то признаки логики в пространстве, постепенно сходящим с ума. Небрежно пролистав календарь до верхних границ своего пылкого и беззаботного юношества, он выбрал отрезок, где они с мастером Сплинтером проводили отдельные занятия медитацией. После чего присел и, покопавшись в моментах воспоминаний, нашел то, которое искал.       Да-да, вот юная версия его носится, точно ураган, по еще не поврежденному лабиринту с искринками в глазах, вновь и вновь призывает карту и с умным видом вслух зачитывает сенсею пункты и подпункты зон маленького, не до конца сформировавшегося подсознания. Папа смотрит на него с нежной улыбкой, от чего сердце с болью щемит, и спрашивает то самое. – Сын мой, кажется, тебе действительно очень подходит цвет выбранной маски, если даже подсознание твое, подстать ему, фиолетовое.       Но вдруг, вместо кивка, юнец теряется. Улыбка сползает с его лица, когда он растерянно оглядывается по сторонам, всматриваясь в стены, после чего робко отвечает: – Не уверен, сенсей… я особо никогда и не любил фиолетовый цвет.       Ди нахмурился. Нет, ведь ответ звучал абсолютно не так! Он помнит… помнил. Он помнил, что ответил как-то иначе, но словечки, видимо, затерялись где-то далеко в тканях воспоминаний. И к тому же, он всегда любил фиолетовый цвет! Цвет гениев, цвет креативности, цвет необычных и вдохновленных чем-либо личностей. Наверное, подписи дадут какое-то внятное объяснение, не зря же он их оставлял к каждому воспоминанию! Оттянув небольшую бумажку, сложенную пополам позади фотографии, его взгляду предстал текст. «Я не уверен, что в цветах, как типовых маркерах, есть какой-либо смысл. Есть ли у меня любимый цвет? Не думаю. Как его можно определить? Нужно просто выбрать тот, который предпочтителен умозрительно или на уровне телесности? Но ни один из них не отвечает моим представлениям или интересам. У меня вообще есть интересы?..». – Что за бред? – не выдержав, пробормотал Донни.       Конечно, у него были интересы! Да, он творил без того же вдохновения, что раньше, но ведь дело-то поправимое! Тем более, в том возрасте он точно не задавался экзистенциальными вопросами подобного масштаба. Всего лишь размышлял о вечности, древности и вселенной, как и любой мальчишка, решивший досконально изучить мир столь рано. Сейчас такие мысли казались скорее детской шалостью. Уровень его раздумываний тогда точно не накладывался на написанный для воспоминания текст.       Донни вскочил, схватил календарь и перелистнул его вперед, шустро промахивая странички к примерному их выходу на поверхность. Где-то в этом периоде находилось одно из самых ярких его воспоминаний, что горело заревом и отзывалось нежностью в груди – когда он работал над Железной Головой. Оно наиболее четко должно отвечать его интересам, не так ли? Изобретательство, создание чего-то нового и уникального. От накидывания штрихов в бумаге для разработок до паяния мелких деталей – он ведь жил страстью к инженерному делу! Пусть сейчас с этим возникли трудности, но проблемы чисто логически не должны отменять прожитое в памяти.       Когда Дон нашел подходящий отрезок, где трудился над любимым творением, над своим, по его мнению, magnum opus, календарь вдруг зашуршал страничками самостоятельно и помчался далее, не позволяя ему остановиться конкретно в данном отрезке времени, спешно перекидывая его на следующее. Период, на котором календарь решил остановиться, был тяжелым – тогда он работал над первой версией ретромутагена. И… в том числе это был период работы над Железной головой. Еще один. Правда, совсем не тот, который он хотел увидеть.       В шкафчике внизу лежала лишь одна фотография, подходящая под запрос. Он достал ее дрожащими руками, уже интуитивно понимая, что будет на изображении.       Едва заметный, сильно размытый фон дороги и чего-то зеленого. А также его ладони, которые держали единственную оставшуюся у него частичку от Железной головы – металлическую черепушку с потухшими глазами. Большие пальцы бережно поглаживали потертый металл, но на этом движение изображения заканчивалось. Он сильно сжал губы, пытаясь не расчувствоваться. Его творение, его чудесное творение тогда пожертвовало собой, чтобы спасти заточенных мутантов из рук крэнгов. Он спас всех, спас невинных, спас команду черепах, спас его, своего создателя. Но он не успел спасти себя, и из закрытого портала вылетела лишь оторванная голова. Голова, которую Донни так давно хотел починить. Но все никак не хватало времени на самое драгоценное из того, что было им создано.       Изначальный пояснительный текст оказался перечеркнут и заштрихован, посему прочитать его прошлый комментарий стало невозможной задачей. Виднелся другой. Обрывистый, с пластами пропущенных предложений прямо внутри записки: «Мое бедное, любимое, растерзанное дитя. Как жаль, что мне до сих пор не хватает духу вернуть тебя к жизни. Вероятно, я… []…плохим отцом для тебя, недостойным того, чтобы починить свое же величайшее творение. Прости мне мою слабость. Я все надеюсь, что когда-нибудь я смогу собраться с мыслями и сделать это, но с каждым месяцем… []…надежды не остается. Ты заслуживал большего, чем… []…может, кто-то другой сможет… []…и ты не будешь… []…».       Сморгнув подступающие слезы, Ди бережно убрал фотографию обратно в шкафчик. Он не хотел больше смотреть на тягостные для восприятия воспоминания, не хотел знать, какие заметки оставлены к фотографиям. Это причиняло ему больше боли, нежели удовлетворялась его жажда понять, что происходит.       Но как только Донни отошел от письменного стола с намерением уйти из зоны воспоминаний, календарь начал отчаянно перелистывать месяцы сам по себе, набирая скорость. Из нижнего шкафца вылетела еще фотография, словно ее выплюнули к его ногам. Он не осознавал, к чему клонит комната, но нагнулся, чтобы поднять то, что, похоже, должен увидеть. От увиденного в глазах на секунду помутнилось. – Ты что, издеваешься?! Ты добить меня хочешь?       На движущемся изображении, на его коленях, точно макушка Железной головы, лежала отрезанная сталью голова профессора Ханниката, после чего Дон на картинке от испуга вскакивал. Это случилось во время нападения трицератонов на их корабль. Робот просто не успел среагировать на внезапную лобовую атаку, вследствие чего часть металлической прошивки, поврежденная от удара, отсекла голову Фугитоида от тела, и тот выключился. Сколько отчаяния он тогда испытал! Донни думал, что его земного мастерства никогда не хватит на то, чтобы починить робота такого уровня. Но ведь он починил его! Он починил! Отчего же внутри все сжималось крепко и с горечью, словно в тот день он ничем не помог своему учителю?       Записка от воспоминания была целостнее предыдущих. «Вы, верно, разочарованы мною, профессор. Вы столько сил вложили в мое развитие, как ученого, но я не смог оправдать ваших ожиданий. Скорее всего, я действительно слишком глуп и неприспособлен для того, чтобы считать себя вашим учеником. Я знаю, что вы не сможете мной гордиться, ведь я ничего не сделал для этого. Неважно, сколько лет я потрачу на то, чтобы приблизиться к вашему уровню, но я никогда не смогу его достичь. Если цель обучения в достижении совершенства, можно ли говорить о том, что изначально в нем не было никакого смысла, и вы потратили свое время на меня просто так? Мне искренне жаль, что я ни к чему не гожусь».       В ту секунду, как он дочитал текст от иллюстрации с Фугитоидом, календарь пролистнулся чуть дальше, и к его ногам прилетела еще одна фотография. Он потянулся и к ней, но… как только увидел неподвижное тело и темно-красный халат на запашку, его с макушки до пят обдало ледяным потом. Он ведь старательно пытался забыть то, как выглядел труп отца, что иногда всплывал в голове точно проклятье! Почему его мозг опять напомнил ему об этом?!       Донни быстро перевернул фотографию, стараясь не смотреть на мертвое тело, и обратился сразу к комментарию. К своему ужасу тот понял, что только что читал практически идентичный текст. «Вы, верно, разочарованы мною, сенсей. Вы столько сил вложили в мое развитие, как воина, но я не смог оправдать ваших ожиданий. Скорее всего, я действительно слишком глуп и неприспособлен для того, чтобы считать себя вашим учеником. Я знаю, что вы не сможете мной гордиться, ведь я ничего не сделал для этого. Неважно, сколько лет я потрачу на то, чтобы приблизиться к вашему уровню, но я никогда не смогу его достичь. Если цель обучения в достижении совершенства, можно ли говорить о том, что изначально в нем не было никакого смысла, и вы потратили свое время на меня просто так? Мне искренне жаль, что я ни к чему не гожусь».       Две фотографии выскользнули из его рук, мягко приземлившись на пол. Донни сжал руки в кулаки, и всего его трясло от собственного бессилия, когда он вновь вернулся к мысли, что не смог спасти ни одного из тех, кого считал наставниками, кого уважал и искренне любил. Но он и так бесконечно много думал о случившемся, пожирая себя с потрохами! К чему ему очередное напоминание о собственной никчемности, как ученика великих мастеров, как сына для одного и лаборанта-помощника для другого?!       Когда календарь вновь зашелестел, Донни развернулся и упрямо пошел прочь, к выходу из зоны воспоминаний, совершенно не желая больше узнавать, какую пакость выкинет свихнувшийся календарь. Но что-то с легким свистом приблизилось к его голове, и одна из фотографий стукнулась прямо об его макушку. Чуть ли не машинально перехватив падающую картинку, он хотел зло бросить ее на пол, но его лицо вмиг побледнело, когда он увидел, что там изображено.       Он. И Визиосо.       Заостренное лезвие нагинаты вошло в чужую, мерзкую плоть плавно, как нож в топленое масло. В мышцах рук ревело пламя, и ненависть поддала силы, пихнула орудие еще глубже, по рукоятку, пока металл не пропал из вида полностью. Кровь хлынула из раны. Лицо Визиосо поразила маска боли и ужаса, рот беззвучно открылся, пытаясь выдавить из себя крик, а глаза его забегали, как у палубной крысы, которой механическая ловушка прищемила заплывшую жиром шею. Продавив сталь настолько далеко, насколько возможно, улыбка ниндзя озарилась кровожадностью, а карие глаза налились темно-красным цветом.       Донателло отшатнулся, едва удерживая фотографию, видя чужую кровь на своей нагинате. Чувство парализующего, первобытного страха охватило его с ног до головы. Но ведь этого не было! Ничего подобного не случилось! Да, он правда горел желанием отомстить Визиосо за оскорбление чести, да, в момент проникновения в отель итальянцев желание мести трансформировалось в желание убить подонка, однако порыв сдержался и не осуществился! Он перевернул фотографию, пытаясь понять, что все это значит, но обнаружилось, что текст впервые выходил за уровень записки, и вся обратная сторона изображения сплошь исписана японскими иероглифами. 「殺殺殺殺殺殺殺殺殺殺殺殺殺殺殺殺殺殺殺 すすすすすすすすすすすすすすすすすすす」       Этого ведь… этого ведь не случилось на самом деле, правда? Он не убивал Визиосо. Или все же… убил? Убил!       Он совсем запутался в собственных воспоминаниях, переставая отличать правду от лжи, реальность от выдумки. Чего не должно происходить. С кем угодно, но не с ним. Разве не Донни был сыном-ученым, что обязывался ловко распутывать узелки несостыковок? Разве не он гордо называл себя логикой команды, разве не он являлся мозгом, умом, мышлением клана Хамато?       Он сходит с ума.       Схватившись за больную голову, он закрыл глаза, выдавливая из себя лишь одно жалкое слово: – Выйти. Выйти. Выйти. Выйти. Выйти! Выйти!! Выйти!!!       Но сколько бы Донателло не скандировал несчастную команду, которая помогла бы ему выбраться из ловушки транса в реальность, он все еще продолжал оставаться внутри себя, застрявший и обреченный.