-459,67 °F

      В лаборатории всегда кипела работа. Сколько Донателло себя помнил, здесь цвела и пахла плодотворная научная деятельность, с его юношества и по сегодняшний день. Во многом все удачно сложилось благодаря поддержке мастера Сплинтера.       Отец, когда заметил за одним из младших сыновей тягу к знаниям, сначала снабжал его учебниками, которые стопками находил на свалках. Малыш проглатывал материал столь быстро, что ходить на поиски новых книг приходилось часто. Жизнь мутировавшего человека, которому на голову внезапно свалилось четверо разнохарактерных ребятишек, и без того была достаточно непростой, но она стала еще сложнее, когда выяснилось, что среди них затесался настоящий гений. Но Донни отплачивал сторицей – мало того, что мальчик по нраву отличался тихим и послушным поведением, к тому же, либо спасал семью маленькими бытовыми изобретениями, либо починкой старых, поношенных механизмов со свалок.       Учитель ясно видел пылающую страсть Донателло к науке – а как не видеть, когда у него сияют карие глазенки при виде притащенной списанной техники? – так что однажды объявил детям о небольшой перестановке в логове. Со взрослением мальчику требовалось все больше и больше пространства для работы. В холле эксперименты часто приводили к неудачам не столько из-за просчетов и ошибок юного ученого, сколько из-за того, что под рукой у него вечно мешкались братишки, проходящие мимо на кухню или в просторный зал с телевизором. Да и шум проходного места никак не позволял ему сосредоточиться. Поэтому мастер решил поменять местоположение комнат местами: просторный зал для игр и просмотра телевизора полностью отдать Донателло под его научную деятельность, а холл сделать общим местом для каждого из сыновей. Конечно, остальные дети высказали крайнее недовольство из-за того факта, что у Донни внезапно образовалась аж вторая полноценная комната в пользовании, помимо спальни. Но вскоре смирились. И даже обрадовались – ведь когда эксперименты их брата стали напоминать своим видом то, что в старых фильмах обычно вызывало начало Апокалипсиса, дружно решили, что лучше пусть он сам разбирается с последствиями от созданных детищ в лаборатории.       Последствия стали намного серьезнее, когда старенькая военная техника, с которой игрался юный Ди, постепенно сменилась технологией крэнгов. Процесс доставлял ему истинное удовольствие, с этим нельзя было не согласиться. Исследовательский запал вспыхнул с новой силой, когда на глаза попались необычные роботы, а возможность вскрыть их роботизированные тела для изучения оказалась чуть ли не каждодневной благодатью. Разве может гению выпасть иной шанс назвать себя первооткрывателем в какой-либо области? Людьми уже все изучено донельзя, а вот инопланетная шелупонь берется практически из ниоткуда в огромных количествах. Словом, бери – не хочу! Да, взрывы в лаборатории и не думали уменьшаться в количестве, да, Рафа доконало забегать в комнату с огнетушителем, чтобы спасти непутевого брата от проклятья любознательности. Но Донателло был счастлив. Искренне счастлив. Потому что чувствовал, что его мозг используется по назначению, потому что в работе он находил что-то творческое и даже романтичное, потому что… ему казалось, что теперь он для команды невероятно полезен.       Посыпались бесконечные изобретения, и одно краше другого. Если до выхода на поверхность его максимумом было починить сломавшийся тостер или сварганить из железного хлама модифицированные шуко, с помощью которых можно легко и незаметно лазать по стенам, то, заговори с ним об его детищах не так давно, разговор затянулся бы до следующего утра. Ч-поды, ч-фоны, Панцеробус, целая, черт его побери, огромная субмарина! Но больше всего Донателло гордился Железной головой, пусть его малыш погиб смертью храбрых, спасая их от врагов. Он хотел починить свое величайшее творение и дать ему новую жизнь. Правда. Но вдруг все закрутилось настолько быстро, что не осталось времени даже на личные желания в изобретательстве.       Раздумывая о безумной колее своей жизни сейчас, Донни не смог отследить конкретную точку, когда начался процесс увядания его гения. Тогда, когда нужно было создать первый ретромутаген, а он ошибался в формулах раз за разом, прекрасно зная, как сильно виноват перед Эйприл? Перед родным городом, которому теперь обязан исправлением чудовищного по уровню безответственности проступка? А может после того, как ретромутагена понадобилось больше, чем две жалкие канистры, и его лаборатория чуть не превратилась в бездушную фабрику с девизом «сделай как можно больше»? Или когда он чуть ли не бился головой об стенку, пытаясь вывести улучшенную версию ретромутагена, которую по наивной случайности сотворил Майки? Да, Ди на словах говорил, что это его заслуга. На деле, он прекрасно осознавал, что лавры почета мог забрать себе глупенький младший брат, который играючи и без капли подозрения сварганил то, на что Донни потратил месяцы тщетных попыток. А может, когда тело Карай поражалось мутационными последствиями сильнее и сильнее, и все в его семье требовали от него создания особенного лекарства? Которое, кстати, он так и не смог создать. Лео давил на него, как никогда прежде. Раф хмуро поглядывал в щелку лаборатории, мол, сколько уже можно тугодумить. Майки посмеивался с того, как забавно скрипел старший брат в попытках додуматься до истины. Отец вздыхал с глубокой тоской по потерянной дочери. Они осуждали его, не так ли? Ди сильно подвел родных, потому что никак не мог показать свои высокие интеллектуальные способности – единственное преимущество, что отличало его от других.       Дальше лишь хуже. После путешествий в космос Донателло понял, что его интеллект совершенно ничто не значил по сравнению с гениальностью тех, кого во Вселенной считали настоящими учеными. Он был… невеждой. Безграмотным профаном, что гордился мало-мальски базовыми вещами. Да с его уровнем знаний показаться в ученом кругу стыдно, не то, что рот открыть! Отец продолжал говорить, что его сын гениальный изобретатель, что он очень им гордится, и Донни кивал, меланхолично глядя в сторону. Мастер Сплинтер не особо знал про неудачи сына, если рассматривать их через вселенский масштаб. Лео и Майки наперебой рассказывали про космические приключения в собственных версиях произошедшего, Раф же закатывал глаза, желая больше никогда о них не слышать. Дон упорно уходил в лабораторию, когда в додзё или на кухне разгорались подобного рода беседы. Во-первых, не хотелось вновь вспоминать, как сильно он отставал от космической цивилизации в своих познаниях. Во-вторых… боль от потери учителя, профессора Ханикатта, который проложил ему дорогу к информации такого масштаба, что не знавал ни один землянин, до сих пор больно била в пластрон. Зачем вообще нужен его гениальный мозг, если он не смог спасти того, кто был ему очень дорог?       Спустя время, стоя рядом со свежей могилой, глядя на холмик с землей и небольшой памятник с тремя фотографиями, гербом клана Хамато и минималистичной фигурой, похожей на папу, Донателло задавался ровно тем же вопросом.       Зачем вообще нужен его гениальный мозг, если он не смог спасти того, кто был ему очень дорог?!       Опять.       Он оказался до отвращения слаб, и физически, и умственно. И если первое легко понять даже по спаррингам в додзё, где Дон слишком часто проигрывал самым первым, как слабое звено, то второе до него дошло постепенно. Его ум, увы, далеко не такой блестящий, каким был в расцвет его творчества. И поддержки рядом тоже нет – погибли два главных столпа, что помогали тащить непростое бремя гениальности. Нет отца, который подсказал бы выход толковым советом, который с удивлением смотрел на любое из творений сына, будь то починенный пульт от телевизора или огромная субмарина, и от всего сердца уповал на его гений. Нет и профессора Ханикатта, что мягко указывал ему на ошибки и делился бесценной ученой мудростью. С ним не осталось никого, кто верил бы в него, не требуя чего-то взамен.       Он остался один, и он не знал, как двигаться дальше.       Продолжать молча и скрупулезно делать то, что должен? Да, именно этим Донни и занимается. Но постепенно радость от процесса заменилась простым, едва колышущим волнением, а после равнодушием, и… отвращением. Его стало до ужаса раздражать все, что он делал. Нет, уже даже не творил – разве можно назвать творчеством тщедушное, гадкое нечто, что повторяется из раза в раз, как безыдейная штамповка? Вновь работа с металлом, вновь слишком схожие друг на друга чертежи, вновь что-то, что не получит ни восхищения, ни примитивного одобрения в глазах окружающих. Раньше он с неподдельным трепетом желал чуть больше похвалы от братьев или союзников, но окружающие настолько воспринимали его работы как должное, что он сам стал их так воспринимать. И чем больше он погружался в думы, тем хуже ему становилось, когда все его идеи зациклились на схожих, словно близнецах, схемах проектов, от которых только желчь поднималась в горле и тряслись руки, сжимаемые в гневные от бессилия кулаки.       Его взгляд каждый день падает на макушку Железной головы, которую он клялся починить, будучи заботливым отцом для своего драгоценного творения. Но имел ли право Донателло даже коснуться этого чудесного малыша, созданного однажды с нежной любовью, когда сейчас он утопал от презрения к делу всей жизни, что когда-то дарило много светлых эмоций? Нет. Поэтому его работа ограничивалась лишь печальным взглядом и поглаживанием по поверхности металла: – Прости, малыш. Не сегодня, – слова сопровождались хронически усталым голосом.       «Не сегодня» длилось месяцами.       Донни пытался докричаться до своего гения, который утопал в болоте критики без внешней поддержки. Тот все еще боролся – надо отдать должное, когда ты погибаешь, в последние секунды инстинкт самосохранения отчаянно хочет спасти тебе жизнь любыми методами – старался грести руками вверх, старался оставаться на поверхности, старался вобрать в легкие как можно больше воздуха перед очередным погружением. Вдруг именно оно станет последним, и после него тот уже не увидит света?       Донни кричал ему много разных слов и фраз. Нет, вовсе не что-то типичное, вроде пресловутых: «Ты сможешь!», «Молодец, я верю в тебя!», «Постарайся!». Даже не близко. Он посылал ему нечто другое. – Почему ты никак не можешь начать работать?! – Неужели ты стал совсем бесполезен и лишь тратишь время зря? Ты столько всего мог сделать, пока отдыхаешь! – Просто возьми и сделай это! Это же так просто! Ты всегда это делал!       Он упустил момент, когда перестал слышать барахтанье, но сначала испытал от этого трепетное чувство облегчения, пробежавшееся поверх пластрона. Наконец-то от него перестали литься бесконечные жалобы, давившие на мозг. И, казалось бы, вот долгожданный знак, что никчемный ленивец выплыл из воды, и, соответственно, займется делом, прекратив страдать ерундой. Да, Донни немного подкачал с внутренними задуманными сроками по созданию новых проектов, но сейчас он быстро нагонит отставание в научном деле и сотворит больше, чем когда-либо. Больше, грандиознее и круче.       Мерзкое и терпкое осознание пришло к нему только в ту секунду, когда он возвысил грифель карандаша над пустым листком в полной готовности начать работать. И вместо долгожданного озарения… рука затряслась. В голове осталась лишь пустота. Чертить было уже нечего.       Он не вылез на поверхность, как ожидалось от него. Потонул окончательно, обессилев.       Есть в происходящем что-то до боли ироничное. Донателло был черепахой, а значит, его организм мог подолгу обходиться без дополнительного воздуха под водой. Он прекрасно знал это, ведь изучал детали данного вопроса еще в детстве. Но если прислушался бы к отголоскам тонущего, все стало бы ясно как день – кислорода в последнюю секунду тот не вдохнул вовсе, прежде чем начать погружение на дно. Хотя изначально будто планировал, чтобы по привычке продержаться чуть дольше. Чуть дольше. Еще подольше, еще чуть-чуть, еще капельку потерпеть, и стало бы легче. Он до изнеможения продолжал верить, что сможет справиться. Но теперь… намерено ли пытался окочуриться, поняв, что надежды отныне бессмысленны? Чертов глупец.       Раньше эта его часть была способна провернуть нечто эдакое, что помогало черепахам побеждать врагов. Его лучшая сторона, которой Дон всегда гордился, стала унизительно жалкой, абсолютно никчемной. Почему ему нужно тратить драгоценное время на его поиски и восстановление работоспособности? Почему он просто не мог взять себя в руки и, сжимая зубы, пахать дальше, как пахал весь последний год?       Злость по отношению к нему вскипала в пластроне, кустистыми ветвями распространялась по грудным пластинам, обжигая его. Он чувствовал себя старым, поношенным железом со свалки, которое гидравлический пресс сжал с такой силой, что из горла вырываются лишь предсмертные хрипы. Убогий слабак. Да братья бы его на смех подняли, зная подноготную! Что он мог им сказать? «Извините, последние капли моего былого изобретательства добровольно покинули меня, и теперь я понятия не имею, зачем вообще нужен?». Происки слабости дико раздражали. До безумия, до белого каления, до жаркого желания сломать кому-нибудь пару костей. Если бы не потонул, сам бы прикончил ленивого гада, которого раньше горделиво величал своим гением. – Ты все только портишь.       Резко брошенная им фраза тоже являлась правдой, ведь гений совсем перестал быть полезен и многое усложнял. Раньше он иногда просил передышки, но Дон отказывал ему, поскольку не имел права прохлаждаться. Тот вроде принимал эти правила и старался дальше, потому что знал, что Донни неспроста накладывал запрет на отдых – сам не спал ночами, например, когда пытался создать ретромутаген. Но в последнее время гений стал невыносимым: от него слышался лишь беспомощный плеск, кашель и какие-то слабые стоны, напоминавшие мольбы о помощи. Донни заглушил его, чтобы не отвлекаться. Да и некогда было слушать, откровенно говоря: они пытались спасти мир, спасти планету, чуть ли не галактику. После сразу начались внутренние распри клана Фут, проблемы у Эйприл, во время которых он никак не мог не посодействовать подруге сердца, а еще у Шреддера крыша поехала, и уже бесповоротно. Потом они потеряли мастера Сплинтера. Неужели он наивно думал, что в суете событий Дону вообще будет дело до этих молеб? Да плевать он на них хотел. Все, что от его гения требовалось – быть полезным. Единственная поставленная задача! И даже этого он не смог.       Сжатый в руках карандаш заскрипел от напряжения, после чего с глухим звуком разломался на части. Цокнув, Донни отложил половинки в сторону, чтобы потом заточить на два маленьких зарубка. Применение им найдется. Он всегда всему мог найти применение.       Он пошарился в нижних шкафчиках стола и достал оттуда благовония. Однажды, еще давно, папа пришел в его лабораторию с целью понаблюдать за тем, как талантливый сын творит проект за проектом. Он постоял, внимательно о чем-то подумал, поглаживая бородку, и отметил, что Донни слишком много трудится и мало отдыхает по сравнению с объемом проделанной работы. Мол, что так не пашет даже гиперответственный Леонардо. Конечно, отец абсолютно прав. На тот момент вдохновение охватило его с головой, и он спал по три часа в сутки, живя на кофе и внутреннем бесконечном моторе, что заправлялся неподдельным желанием изобретательства. Но и было-то тогда ему всего пятнадцать лет. В то время пару часов сна никак не сказывались на нем в негативном ключе. Мастер, все же, принес ему несколько палочек благовоний. Кажется, сандаловые. Сплинтер сказал напоследок, что специфичный запах поможет ему немного сбросить обороты и передохнуть, что необходимо его телу и разуму.       Донни, как послушный сын, зажег одну палочку, чтобы успокоить беспокоящегося отца. Спустя несколько минут лабораторию мягко обволок приятный древесный запах. Тело постепенно расслабилось, мысли одна за другой покинули его взбудораженную голову. И… аромат сандала вырубил его на половину дня. Видимо из-за бессонных ночей организм, почувствовавший капельку желанного спокойствия, окончательно отключился. Больше к этим благовониям Ди не притрагивался, чтобы не сбивать себе график работы. Ровно до сегодняшнего дня.       Нет, ему отнюдь не нужно расслабление. Точнее, не совсем в том смысле, который имел в виду мастер Сплинтер, когда заботливо подарил палочки благовоний. Ему нужно было вытащить из пучины одного гадкого утопленника. Если откажется – силой. За кончики маски, за руку, за ногу, за хвост, черт его побери. Как-то, но вытащить. Потому что он нужен здесь, а не там, на затворках сознания на самом дне. Без него работа встала, и это полностью его вина, что Ди бесполезен сейчас. Необходима медитация, состояние транса.       Он поджег одну из палочек, чтобы побыстрее разгорелась. Подставки в лаборатории не имелось – он после внепланового сна отнес ее обратно к отцу. Даже жаль. Донни знал, что подставка находилась в додзё, но так как Лео стал новым главой клана, то додзё теперь находилось под его юрисдикцией. А значит, неминуемо последуют расспросы, зачем и для чего ему нужна подставка для благовоний, объяснение своей ситуации, чего он отчаянно не хотел. Лео слишком беспокойный по нраву, будет задавать кучу сопутствующих вопросов, и, упаси Дарвин, еще напросится вслед за ним. На разборках между самим собой и увядшим гением ему абсолютно ни к чему любые посторонние лица, даже братья. Особенно братья.       Посему, палочка отправилась в одну из рабочих банок, использующуюся в качестве временного держателя. Отец, вероятно, сделал бы замечание, но Дону вообще не до этого. Ему сейчас абсолютно некогда делать все точно по правилам, ублажающими древние японские ритуалы. Только Лео до умопомрачения следовал им, боясь сделать что-то неправильно, а Донни из обстоятельств мог отходить от них по личному усмотрению, если дела плохи. А дела были совсем плохи.       Начертив на полу пару необходимых узоров, которые тот подсмотрел из книг, он уселся вниз, сложив ноги в позу лотоса, а подушечки пальцев соединил в некое подобие естественного треугольника. И началась его самая нелюбимая часть – долгие, муторные, дурацкие попытки одухотворения. У него никогда не получалось входить в транс так же быстро, как мастер Сплинтер. Но, ради справедливости, надо отметить, что так ни у кого не получалось. Майки обычно среди них проваливался в подсознание самым первым, но у Донни порой возникали подозрения, что он просто засыпал со скуки, нежели медитировал. Лео возвышался несколько позже. И лишь Раф понимал его, ведь у бунтаря тоже возникали определенные проблемы с отпусканием мирского во благо высшего и духовного. Вот и сидели они оба в додзё часами, как полные идиоты, пытаясь хоть как-то расслабиться и приблизиться к недостижимому совершенству.       Он и сейчас не мог нормально сосредоточиться. Изнутри все жгло и скрежетало от злости, от отчаяния, и какого-то странного, еще не обдуманного чувства страха. Перед чем? Или перед кем? Он не знал. Знал лишь то, что нужно побыстрее закончить свистопляски с заскоками гения, чтобы скорее заняться действительно полезным делом.       Спустя время положенных мучений, Донни, наконец, почувствовал, как думы тяжелеют, на тело накатывается волна дикой усталости, а разум впускает своего упрямого владельца внутрь мира, до которого ему давно не было дела.