-459,67 °F

      Мастер Сплинтер, когда рассказывал юным сыновьям про разные техники медитации и основные шаги для вхождения в транс, достаточно подробно описывал правила и рамки. Лео вникал в материал слишком глубоко и смотрел отцу чуть ли не в рот, подергивая плечами от возбуждения. Будь его воля, записывал бы каждое слово, вот уж точно. Раф пропустил всю информацию мимо ушей, больше интересуясь тем, когда настанет время для спаррингов, а не нудных лекций. Это аукнулось ему позже, когда пришлось наверстывать прослушанное. Майки добродушно пересказывал старшему то, что смог уловить, но мозг черепашонка был воистину уникальным объектом для изучения. Ди подслушивал краем уха объяснения младшенького, и складывалось ощущение, будто он не принял к сведению вообще ничего из сказанного Сплинтером, ибо пересказывал совершенную отсебятину. Но когда пришло время медитаций, то Майки без особых проблем вошел в транс, еще и самым первым, немного раньше Лео. После чего пришлось задаться другим вопросом: действительно ли тот ничего не понял или же понял абсолютно все и даже больше.       Донни, по своему обыкновению, скорее пытался информацию разложить по полочкам и структурировать, нежели заучивать на зубок. Он делал подобное с любыми данными, что попадали в его мозг. И если сделать совсем краткую выжимку из рассказа отца, то получится несколько разношерстных выводов.       Видов техник медитаций огромное множество, и даже сенсей, будучи умудренным опытом мастером, не знает каждую из них. Типы техник можно, в целом, поделить на две группы для удобства анализа. Первая группа техник пытается построить медитацию, основываясь на каком-то внешнем объекте, будь то реальный предмет, само дыхание или какие-то части тела. Вторая группа техник наоборот не берет в основу объекты для наблюдения, поскольку стремится уйти либо вглубь себя, либо ввысь над бытием. Отец говорил, что техники первой группы служат средством для очищения мыслей, а техники второй помогают в познании как себя, так и мира. Мастер, давно понявший и изучивший все о себе, много лет практиковал медитации, в которых выходил на более высокий уровень познания, который называется мировым. Детям он предлагал начать с малого: либо с объектного, либо с внутреннего.       Лео и Майки, поскольку им гораздо легче войти в транс, пошли во всю изучать свой богатый внутренний мир с помощью отца, который сопровождал каждого из них в нелегком путешествии. Раф и Донни, которые едва-едва входили в транс спустя часы от начала тренировки, больше работали над объектной медитацией. Сплинтер предлагал Рафу сосредоточиться на дыхании, с целью тренировки контроля самообладания, но тот предпочитал залипать на саи, верно ожидая, когда эта возвышенная пытка прекратится. Дон предпочитал изучать предметы. Это казалось привычной практикой, не сильно отличающейся от того, чем он занимался всю недолгую жизнь. Но вместо освобождения от мыслей, их словно становилось только больше: что за предмет, когда, кем и где был создан, почему именно такая форма, какая у него молекулярная структура, описывать ли это в духе Льюиса или сразу смотреть на проблему глазами Полинга…       Он ни к чему не приходил и сильно расстраивался, что у него никак не получается нормально освоить медитацию, на что отец мягко улыбался и предлагал поработать еще, вместе или отдельно. Раф быстро забил на отдельные тренировки – больно надо, свободное время тратить на бестолковое сидение на месте – а Дон по юности очень заинтересовался подобными состояниями, поскольку не мог логически их понять. А все, что не понимается им, обязательно должно быть изучено.       Спустя месяцы работы пару раз у него получалось использовать внутреннюю медитацию. Разумеется, с поддержкой мастера. И тогда впервые для него предстала эта часть его сознания.       Вдох-выдох. Вдох-выдох.       Он должен бы перестать чувствовать свое тело вовсе, поскольку погрузился в транс. По крайней мере, так происходило раньше. Однако горячее чувство в груди никуда не исчезло, а лишь продолжало нарастать. Оно разогревалось, как работающий без устали паяльник, и Дону чудилось, что его пластрон тоже вот-вот расплавится от сей мощности. Но когда рука прикоснулась и огладила грудную пластину, чтобы проверить предположение, та была холодной. Какой ей и стоило быть, если черепаха здорова.       Он распахнул глаза и без особого интереса уставился на стены, окружающие его. Любопытство к этому загадочному месту пропало после первого путешествия, поскольку Дон достаточно быстро разобрался в собственных мозговых процессах. Недаром ведь он любил все структурировать. Его внутреннее устройство было точно таким же, каким он себе представлял еще в детстве. Понятным, логичным и удобным.       Сплинтер, правда, еще тогда призвал его быть осторожнее, поскольку каждый, у кого подсознание представляет собой лабиринт, может ненароком в нем потеряться и погубить себя. Мастер строго запретил ему входить в транс одному до достижения совершеннолетия или хотя бы до тех пор, пока сын не наловчится и не будет способен без проблем пользоваться внутренней медитацией самостоятельно, без помощи духовных проводников. Но он сейчас прекрасно справлялся и без них! Донни искренне не понимал, почему сенсей с опаской относится к его разуму. В его голове логика поведения проста как дважды два. У входа в лабиринт был достаточно подробный каталог с прописанными пунктами и подпунктами, где раскрываются ответы на все интересующие вопросы, в основном касающихся передвижений по лабиринту. Если в них нет необходимости, то можно сразу приступить к делу: листаешь в каталоге представленные двери ровно до появления нужной, читаешь четкие инструкции, как дойти до необходимой локации и как с ней взаимодействовать для большей продуктивности, идешь и делаешь то, что запланировано. А если все совсем плохо с выведением закономерностей, то после прикосновения к стене возникнет небольшая интерактивная карта, которая уже на пальцах покажет, куда идти. Ребенок бы не заблудился! Ладно, ребенок, да даже Майки!       Правда, кажется, в последний раз лабиринт был более светлым на вид. Он вспомнил, как Сплинтер осматривал пространство в первый раз. Отец тогда с мягкой улыбкой спросил, действительно ли ему так понравился цвет выбранной маски, что даже в подсознании его лабиринт окрашивался в фиолетовый цвет. Донни кивнул, ответив что-то вроде, что фиолетовый цвет наиболее четко отвечает его самоощущению. Или… стоп, или он просто ответил, что ему нравится фиолетовый цвет? Или что цвет вообще не играет никакого значения? Дон нахмурился. Обычно он достаточно четко помнил свои воспоминания. Ладно, возможно, после основного дела нужно будет мельком забежать в отдел памяти и освежить конкретно этот момент. Но не суть важно.       Важно то, что нынешний вид лабиринта отдавал каким-то неприветливым темно-бордовым цветом, неприятно пульсирующим, а в редких местах поверхность едва набухала гнойными язвочками, собирающимися в черноватые сгустки. Он чуть ли не автоматически потянулся к выпуклым наслоениям, из исследовательской пытливости ощупывая. Правда похоже на небольшие ранки. Чернота по виду напоминала смолу, или, если точнее, деготь. Почему его подсознание столь травмировано? Донни ведь ничего не делал, чтобы все здесь приняло такой болезненный вид… так ведь? Он просто жил привычной жизнью, как и всегда.       Обитель гения, этого паршивца, нежелавшего работать, находилась поодаль. Не в самом центре лабиринта, там локализировались немного другие зоны, но недалеко от него. Повернуть налево, пройти пару коридоров, вновь повернуть налево, пройти мимо большой локации, посвященной знанию ниндзюцу, потом повернуть направо и там уже, не сворачивая в другие зоны, идти по длинному коридору ровно до тупика с дверью. Чем ближе Донни подходил к нужной зоне, тем темнее, выше и зазубреннее становились стены лабиринта. Черных воспаленных зон становилось не просто много, скорее, теперь именно они составляли основную бугорчатую поверхность стен. Непривычный бордовый встречался все реже и реже, постепенно исчезая во мраке черноты.       Странное чувство в грудной клетке вскипало лишь сильнее. На что гадкий паразит готов пойти, чтобы отгородиться от работы? Его дверь теперь отделена даже от зоны проектов, где жизнь била ключом. Раньше те соединялись для удобства, но, видимо, временно перестроились по нужде. Возможно, сам лабиринт посчитал, что гению необходимо немного покоя и тишины, чтобы творить новые идеи и не миксовать задумки между собой. У Ди же скорее складывалось ощущение, что тот отделил себя от заданий нарочно, лишь бы больше бездельничать. Это нечестно – почему, когда Донни пытался быть полезен, гений во всем ему мешал? Они раньше работали сообща, как единое целое! Они были невероятной силой, которой по плечу даже инопланетные вторжения! От чего же тот потерял весь прежний запал, неубиваемый даже бессонными ночами и литрами кофе, уединился и закрылся? Исследований непочатый край, а из-за странных капризов Донни вынужден тратить на подобные глупости время, которого и так вечно не хватало в сутках.       Черная опухшая поверхность стен отбивала определенный и размеренный ритм, облепляя входной проем в нужную зону. Вероятно, пока дверь еще способна открываться, но если бугорки продолжат разрастаться, то рано или поздно она может оказаться запертой с внешней стороны. Неужели гений не может сам переконструировать чуть более безопасный вход или скооперироваться с лабиринтом и передвинуть дверь в другую область, еще не затронутую воспалением и нарывами с дегтем? Чего он вообще добивается своим поведением?       Прислушиваясь к странному стуку, Донни не мог понять, почему тот сильно бьет по чувствительным барабанным перепонкам. Остановившись на секунду и глубоко вдохнув полной грудью, которая настойчиво продолжала сжиматься изнутри, он вдруг уловил, что неопознанный ритм подстроился под такт биения его сердца. И сейчас он больше слышал свой собственный стук от того, что кровь приливала к вискам и пульсировала, нежели то слабое постукивание снаружи, проносимое по стенам. Жар в груди разгорался настоящим пламенем.       Донни потянулся к ручке. Однако в ладонь стрельнуло столь резкой болью, что рука на рефлексе отдернулась сама, прежде чем он успел что-либо осознать. Он зашипел, прижимая к себе ошпаренную кисть – ручка на ощупь будто расплавленное железо, горячущая и… до ужаса выбешивающая. Неужели его остановит какая-то дрянная дверь на пути к цели?! Дон планировал прийти, быстренько вытащить гения оттуда, где он решил отлынивать от обязанностей, приволочь его в зону проектов и спокойно уйти в реальный мир, чтобы заняться работой.       Он стиснул зубы от переполняющего его гнева, после чего снял бинты с запястья, немного обезопасив ладонь. Поддавшись вперед, попробовал вновь охватить злосчастную ручку. В этот раз ожидаемая боль обернулась ничем. Ручка вместо обжигающего и раскаленного докрасна железа вдруг стала ледяной, как безжалостная судра. Каким образом температура сбросилась так быстро? Дон не знал. Это выходит за рамки привычной ему физики, да и просто нелогично! Такого не должно происходить в его голове, ведь он, даже воображая себе что-то невероятное, продолжал жить исключительно по правилам науки. Но, по крайней мере, ледяная сталь позволила ему, наконец, войти внутрь зоны гения.       Пространство ранее представляло собой поблескивающее прозрачное озеро с целостным куполом поверх него. Дон помнил, как впервые попал сюда вместе с отцом, ведь больше всего желал познать именно эту свою часть: как рождаются его идеи и как здесь живет-поживает тот самый гений, что связан с ним с появления на свет и помогал реализовывать даже безумные идеи. Неужели то кристально чистое озеро оказалось лишь миражом его детского воображения? Всегда ли вода была грязной, дно необозримо черным и затягивающим, а купол потрескавшимся, будто от сильного напряжения извне?       Берег по всей окружности зарос вязким илом, который черными ниточками опоясывал кромку озера. Дону пришлось аккуратно перешагивать через илистые скопления. Иногда взгляд задерживался на них – в исходном состоянии вне воды растения должны были бы засохнуть и омертветь по базовым правилам ботаники. Но они были мокрыми, тягучими, и порой мерещилось, что некоторые стебельки превращались в маленькие плющи, стремились обхватить его ноги и запутаться в ступнях. С купола падали разбитые частички стекла: осколки устремлялись острыми кончиками в воду, и та жадно проглатывала их, тянув ко дну, подобно трясине.       Как прекрасное ранее озеро превратилось в отвратительное на вид болото? Убогая заброшенная местность, за которой долго не ухаживали, оставив на произвол судьбы. Чертов гений, как можно настолько запустить собственное жилище?       Его ступни коснулись воды. Та ощущалась ни теплой, как парное молоко, ни холодной, как море Атлантики. Она была никакой. Он зажмурился, чтобы пройти дальше, уже заранее представляя, насколько это будет неприятный опыт. Даже для мутанта-черепахи, что жил в канализации и периодически плавал по сточным водам. Продвигаясь далее, он отметил одну странность – вода словно никак не реагировала на него, не взбиралась выше по ногам к бедрам и вплоть до панциря. Когда Донни открыл глаза, пересилив чувство отвращения по отношению к мерзости болотистой воды, он вдруг понял, что до сих пор шагает по поверхности озера, точно по ледовой корочке, хотя уже прилично отошел от илистого берега. Это, вероятно, шутка. Неужели жидкость стала неньютоновской, раз способна удерживать его тело наверху? Нет, вряд ли, иначе бы крошечные осколки стекла не плюхались в воду с привычным физическим всплеском и не кружились, постепенно исчезая в глубине тьмы.       Он попробовал потоптаться на месте. Попрыгать. Силой протолкнуть туда руку или ногу. Ничего не помогло. Болото не хотело впускать его внутрь себя, надежно заперев изнутри того, кто покоился на дне. Захватило ли оно его или же напротив, защищало? Но от чего? Или от кого? В отличие от случая, когда черепахи спасали Майки от нейтрино, проникших внутрь ради кражи воспоминаний, здесь совершенно отсутствовали естественные враги для разума разных существ.       Донни опустился на колени, чтобы присмотреться к мрачному дну, но вода внизу становилась отвратно мутной. Словом, днище никак не разглядишь, даже если очень постараешься. Однако он чувствовал, что гений там. Где-то внизу, вдалеке, прячется на большой глубине. Все его тело затянуто в топь с ног до макушки головы, и он неподвижно влачит жалкое существование, смирившись со своей судьбой. Чем он занимается в прелестном небытие? Спит? Думает о чем-то? Говорит словечки заведомо неслышимые, что до темной глади доставляются лишь в виде маленьких и незаметных пузырьков?       Постучав по мутноватой поверхности – вода не отозвалась на его движения, словно его здесь и не находилось вовсе – Дон попытался привлечь внимание гения, уснувшего или уже усопшего. – Эм… я пришел, чтобы сообщить, что тебе пора отсюда вылезать. У нас куча работы, и нам никак нельзя зря тратить время. Меня слышно?       Судя по молчанию, которым его наградило болото, слышно не было. Наверное, он говорил слишком тихо, а своим скрипучим голосом разве что ползучий ил взбудоражит. Что же, он умел быть упрямым, посему попытался достучаться вновь, громче и чуть настойчивее. – Ты слышишь меня? Я сказал, что тебе нужно в срочном порядке вытаскивать свой панцирь отсюда и идти работать в зону проектов. Вся работа встала из-за того, что ты не можешь взять себя в руки!       С каждым новым словом, брошенным зазря, противное чувство в груди, оплетавшее пластрон, разгоралось знойнее. Веточки его пустились вверх, охватив предплечья, продвинулись дальше, покусав потертые локти, и добрались до трехпалых кистей, с пущей горячностью обвевая их. Мягкие постукивания по глянцевой поверхности начали разиться высотой удара. Его кулак поднимался все выше, а замах становился отчаяннее и злее. – Да, замечательно, продолжай игнорировать то, что я тебе говорю! Конечно, нас же точно не станут осуждать из-за того, что ты опять решил все сделать по-своему. Разумеется, тебе виднее! Это мне нужно оправдываться за твои бесконечные промашки, когда ты вечно выходишь сухим из воды!       Он не заметил, что бил уже с настоящим запалом. Удары отдавали болью в плечи, а сдерживаемый от гнева голос перешел в чистосердечный крик. Не заметил и того, что от шума, им издаваемого, трещинки на травмированном куполе пришли в движение и поползли юрко продольными швами, захватывая больше оставшегося, еще не разбитого стекла. – Почему ты подводишь меня?! Почему ты так поступаешь со мной?! Твое прохлаждение всегда стоит мне слишком дорого! Ты понимаешь, что мне никто этого не простит?! Ты прекрасно знаешь, что меня не поймут! Они надеются на меня, и я не имею права облажаться!       Вдруг он увидел то, что, казалось бы, и жаждал увидеть: с самого дна, оттуда, где все застлано чернотой, вверх поднялось несколько пузыриков, слабо булькнувших на поверхности. Вот верный знак, что гений, наконец, отреагировал! Услышал! Но почему-то, вместо радости или успокоения, Дон пришел в раскаленную донельзя ярость. Накой сдались ему эти чертовы пузырики?! Если понял, какая мысль до него доносилась, выплыл и поднялся бы! Донни нагнулся к самой кромке воды и закричал запальчиво, с жаром, что давно горел в пластроне: – Выплывай оттуда сейчас же, трутень несчастный! Если бы не твои дурацкие капризы, мы бы уже сделали всю работу из проектной зоны, давно бы приступили к чему-то поважнее! Но знаешь, что?! Все, что ты приносишь в мою жизнь в последнее время – одни неприятности! Если ты меня слышишь, а ты меня слышишь, знай, как сильно я тебя сейчас презираю! Всем сердцем! Ненавижу!       Замолчать его заставило далеко не ощущение, что он накричался, или внезапное осознание, что, возможно, он что-то делал не так и стоит сменить подход. Нет, Донни еще никогда не чувствовал себя настолько удовлетворенным, напрямую адресуя первородный гнев, что подолгу копился в голове и скатывался вниз, давя на нервный комок в горле и сжимая пластрон словно тиски. Однако во время его воплей от купола раздался тяжелый, глуховатый скрежет. Каждый изобретатель прекрасно знает этот ужасающий тип скрежета, который означает, что основная конструкция, едва удерживаемая каким-то неведомым чудом, скоро рухнет и погребет все под собой.       И в первый раз за время нахождения здесь Донни остановился и замер ненадолго, как дикий олень перед фарами несущегося прямо на него автомобиля. Если купол разобьется, вся зона гения может обрушиться. И даже если бесхребетный ленивец захочет когда-нибудь вылезти, с наибольшей вероятностью он уже не сможет этого сделать! Гений вообще понимает тяжесть ситуации, в которой оказался, или ему легче пассивно дожидаться закономерного конца? Впрочем, тот уже совсем запустил всю свою территорию и не ухаживал за ней. Не понимал опасности, нависающей над ним. Кажется, его гений на деле являлся настоящим глупцом. – Дурная ты голова, вся твоя зона вот-вот развалится на части! Выплывай! Выплывай, если хочешь жить! – Ди в нарастающей по геометрической прогрессии панике лупил по поверхности воды.       Он тщательно выискивал дурацкие пузырьки, ждал руку, которая протянется через толщу воды, чтобы он смог ухватиться и вытащить наружу сумасшедшего. Согласен уже был буквально на что угодно. Да если бы мог, то нырнул бы! Но стоячее болото, отчаянно не пускавшее его внутрь, ни разу не смиловалось над ним. Поверхность настойчиво продолжала его отталкивать, будто это он – паразит, и это он тот, кто виновен в случившемся.       Никто не выплыл.       Ждать уже стало небезопасно. Раздался второй предупредительный скрежет, и от громкости звука Ди вне воли подскочил, и на трясущихся от страха ногах понесся к спасительной двери. Ладно, плевать! Плевать на гения, что окончательно предпочел самоубийство работе. Раз тот не пожелал спасаться, то стоит озаботиться своим собственным спасением. Проскакивая через противный ил у берега, Донни в последний раз обернулся на грязное, темное болото. От него веяло тоской, усталостью и изнеможением. Горячее чувство, распылившееся здесь по месту назначения, постепенно сменилось чем-то липким, мокрым и потряхивающим его внутренности изнутри.       Повернувшись к двери и схватив ручку с желанием выйти оттуда… та не поддалась. Она не открылась ни от нервных подергиваний вверх-вниз, ни от того, что Донни попытался навалиться на нее и нажать посильнее, ни от того, что после он в отчаянии потянул ее на себя из последних сил. Выход из зоны гения теперь заперт снаружи. Наверняка из-за той черной гадости, напоминающей ранки с дегтем, что пульсировала и болезненно облепляла стены лабиринта.       Он схватился за голову, пытаясь шустро сообразить, что ему делать дальше. Донателло умел чинить штуки там, снаружи, в мирской жизни. Долго, муторно, но рано или поздно он понимал принцип работы механизмов, даже инопланетных. Да, они были сложные, непонятные, но он терпеливо трудился над ними. Каков алгоритм работы? Честно? Выдавить максимум возможного из задумок, а после отжитого срока побрякушек стараться не трогать то, что все еще функционирует на плевке, скотче и недюжинной силе воли. Ровно тот же метод он применял к себе, и это всегда срабатывало. Но Донни не задумывался о плане действий на случай, если внутренний механизм, работа которого выверена годами насилия над собой, внезапно забарахлит… и сломанным вдруг окажется не очередной загадочный артефакт внеземного происхождения, а он сам.