Пока ты спишь

      Юнги просыпался тяжело — так, словно ночь не отдавала его обратно. Будильник звенел уже третий раз, а он всё лежал, глядя в белый потолок, и пытался понять, откуда в голове этот мутный, ватный туман. Опять. Четвёртое утро подряд. Виски сдавливало мягким обручем, во рту стоял горьковатый привкус, будто он засыпал с таблеткой под языком. Но он не пил никаких таблеток. Он вообще почти ничего не пил — чашка ромашкового чая перед сном, вот и всё его снотворное.       Он сел на кровати, и комната качнулась — лениво, как лодка на слабой волне.       — Надо к врачу, — сказал он вслух, просто чтобы услышать собственный голос в пустой квартире.       Голос прозвучал глухо и одиноко. В маленькой студии на седьмом этаже жилого комплекса «Хэран» каждое слово тонуло в тишине, как камень в пруду. Мин жил здесь второй год — один, если не считать фикуса по имени Господин Пак и коллекции суккулентов на подоконнике.       Он прошёл в ванную, ополоснул лицо ледяной водой и замер, вцепившись в края раковины.       Стакан.       Его стакан для полоскания — тот самый, с отбитым краешком, который он всегда, всегда ставил ручкой зубной щётки влево, — стоял ручкой вправо.       Юнги смотрел на него секунд десять. Потом медленно выдохнул и усмехнулся собственному отражению. Бледный парень с растрёпанными тёмными волосами, тонкой шеей и синевой под глазами усмехнулся в ответ — неубедительно.       Ты просто устал. Ты сам его так поставил вчера и забыл. Люди забывают тысячу мелочей в день.       Он развернул щётку ручкой влево, как положено, и постарался больше об этом не думать.

* * *

      Цветочный магазин «Апрель» открывался в девять, но Юнги приходил к восьми — он любил этот час, когда улица ещё зевала, а в холодильной витрине ждали его вчерашние розы, влажные и сонные. Работа флориста была не той карьерой, о которой мечтал его отец, — отец хотел видеть сына в банке или в мэрии, где «нормальные мужчины с нормальной зарплатой», и слово «флорист» произносил так, будто выплёвывал косточку. Они не разговаривали уже полтора года. Юнги променял офис и отцовское одобрение на запах эвкалипта и резаных стеблей — и, просыпаясь по утрам, ни разу об этом не пожалел.       По крайней мере, до этих странных утр.       — Ты сегодня опять как привидение, — сказала хозяйка магазина, госпожа Чо, критически разглядывая его поверх очков. — Бледный. Не ешь ничего, что ли?       — Плохо сплю, — Мин  пожал плечами и принялся разбирать коробку с лилиями. — Голова по утрам тяжёлая. Наверное, магнитные бури.       — Магнитные бури, — фыркнула госпожа Чо. — В твои двадцать шесть я спала как убитая, даже когда муж храпел на весь квартал. Сходи к врачу, Юнги-я. И поешь. Мужчина должен есть.       — Схожу. И поем.       Он не сходит, и обе это знали.       День покатился привычно: свадебный заказ на тридцать букетов из пионов, старик, каждую пятницу покупавший одну белую хризантему — Мин никогда не спрашивал, для кого, — школьница, полчаса выбиравшая цветок «для человека, который об этом не узнает».       Юнги собрал ей маленький букет из кустовой розы и гипсофилы и взял денег меньше, чем следовало.       — А если человек так и не узнает? — спросила девочка, прижимая букет к груди.       — Значит, цветы достанутся тебе, — улыбнулся Мин. — Тоже неплохо.       Он ещё не знал, что в этот самый момент — в 16:42; он потом сотни раз будет прокручивать в памяти этот день, минута за минутой, — на другом конце города молодой мужчина в аккуратной серой куртке подписывал трудовой договор. Управляющий жилым комплексом «Хэран» пожимал ему руку и говорил, что им повезло: молодые редко идут в консьержи, а этот — вежливый, непьющий, с чистой биографией, и даже согласен на ночные смены.       Особенно на ночные смены.

* * *

      Домой Мин вернулся в восьмом часу. У подъезда толпились соседки с третьего этажа — что-то оживлённо обсуждали, и обрывок фразы зацепил его слух: «...говорю тебе, новенький. Молодой совсем. Наконец-то, а то от старого Квона толку было...»       В стеклянной будке консьержа за стойкой действительно сидел новый охранник. Юнги скользнул по нему взглядом — молодой, лет тридцати, узкое бледное лицо, аккуратный пробор, форменная рубашка застёгнута на все пуговицы. Охранник поднял глаза ему навстречу — и на какую-то долю секунды Юнги показалось, что тот смотрел на него ещё до того, как он вошёл. Что он ждал, когда он войдёт.       — Добрый вечер, — сказал охранник. Голос у него был тихий, ровный, приятный. — Седьмой этаж, семьсот четвёртая, верно? Я запоминаю жильцов. Меня зовут Чон Чонгук, я теперь буду дежурить по ночам. Если что-то понадобится — я всегда здесь.       Я всегда здесь.       — Спасибо, — сказал Мин и улыбнулся дежурной вежливой улыбкой. — Добро пожаловать.       В лифте он поймал себя на смутном, беспричинном неуюте — как бывает, когда в комнате переставили мебель, а ты не можешь понять, что именно изменилось. Откуда новенький знает номер его квартиры? Ну откуда — из списка жильцов, разумеется. Это его работа. Перестань. И всё же что-то в этом взгляде — внимательном, неподвижном, глубоком, как колодец, — зацепилось за кожу и не отпускало до самого седьмого этажа.       Он набрал код на дверном замке — семь-ноль-четыре-один-девять, дата смерти матери, число, которое он не смог бы забыть при всём желании, — и электронный замок пропел свою короткую приветственную трель.       Квартира встретила его привычной тишиной. Господин Пак стоял на своём месте. Чашка — на своём. Плед на диване — так, как он его бросил утром... кажется. Кажется. Мин вдруг понял, что уже несколько дней ловит себя на этом слове. Кажется, так. Кажется, я сам.       Кажется, я забыл.       Он запер дверь, накинул цепочку — раньше он никогда не пользовался цепочкой — и долго стоял в прихожей, прислушиваясь.       Дом молчал.       Вечером он выпил свой ромашковый чай, посмотрел полсерии какого-то сериала и уснул, не дождавшись титров.       Он не видел, как в 3:17 ночи дисплей его дверного замка мягко засветился в темноте коридора. Не слышал, как кто-то — неторопливо, уверенно, не подбирая, а зная — набрал: семь. Ноль. Четыре. Один. Девять.       Замок пропел свою короткую приветственную трель.       Дверь отворилась беззвучно — петли были смазаны три дня назад, заботливо, заранее. И в квартиру, где спал Мин, вместе с холодом ночного коридора вошёл запах лилий — тонкий, тепличный, почти неразличимый. Запах человека, который весь вечер держал в руках цветы, купленные в маленьком магазине «Апрель».       Он умел быть терпеливым. Он ждал этого мальчика три года — что такое по сравнению с этим одна ночь?       — Спи, — подумал он, опускаясь на колени у кровати и глядя, как ресницы спящего вздрагивают во сне. — Спи. Я всегда здесь.