Светлячки в кромешной темноте

Утро для Чимина началось непривычно безмятежно. Ему не снились кошмары, а воздух в спальне казался удивительно свежим и легким. Омега сладко потянулся, чувствуя, как приятная истома разливается по телу после крепкого сна. — М-мм, доброе утро, здоровяк, — привычно пробормотал Чимин, ещё не открывая глаз. Ответа не последовало. Он приоткрыл один глаз, ожидая увидеть огромную, теплую тушу у своих ног, но кровать была пуста. — Опять у окна сидит, — вздохнул он, опуская босые ноги на холодный пол. Проходя мимо тумбочки, он потянулся за своей расческой, но взгляд на мгновение скользнул по дереву и пролетел мимо: он был слишком сонный, чтобы заметить тонкую цепочку, поблескивающую в утренних лучах. Каково же было его удивление, когда он не нашел волка и у окна. Может, он на кухне? Чимин быстро прошел в общую комнату, но там было пусто. В доме стало оглушительно тихо. Сердце омеги пропустило удар, а затем забилось в беспокойном ритме. Он начал метаться по комнатам, заглядывая в каждый темный угол, распахивая дверцы шкафов. — Эй, здоровяк! Ты что, в прятки играешь? Ну, выходи, ты победил! — его голос дрогнул. Где-то в глубине души, в самом холодном уголке сознания, Чимин уже знал, что произошло, но отчаянно отказывался в это верить. Чтобы убедиться, что он ошибается, он, даже не накинув халат, прямо в легкой ночной рубашке выскочил на крыльцо. На ослепительно белой, нетронутой заснеженной поляне, прямо перед хижиной, четко виднелась цепочка следов, уходящих глубоко в чащу леса. Чимин замер. Ветер тут же пробрался под тонкую ткань рубахи, ледяными пальцами касаясь кожи, но омега не чувствовал холода. Он сделал шаг вперед, потом еще один, не сводя расширенных глаз с этой ровной тропинки, ведущей прочь от него. — Нет, нет, нет... — шептал он, срываясь на бег. — Ты не мог... ты даже не попрощался! Он добежал до самого края поляны, туда, где начинались густые заросли, но внезапно остановился. Как будто невидимая преграда преградила ему путь, заставляя застыть на месте. Чимин стоял, вцепившись пальцами в край рубашки, и чувствовал, как по щекам, оставляя жгучие дорожки, катятся слезы. — О боже, Чимин, ты чего? — он дрожащими руками вытирал лицо, всхлипывая. — Ну подумаешь, ушел... тебе не впервой быть одному. Ну действительно, почему ты плачешь? Это же просто зверь. Не мог же ты так быстро привязаться к этому здоровяку! Слезы замерзали на ресницах, он начал мелко дрожать от пронизывающего ветра, но не мог заставить себя отвести взгляд от леса. — Я ведь сам говорил... — голос его сорвался на крик, адресованный безмолвным соснам. — Я ведь сам говорил, что когда ты поправишься, ты можешь идти! Почему я стою здесь и реву, как ребенок, только потому, что ты и правда ушел?! Тишина леса ответила ему равнодушным шорохом веток. Чимин медленно развернулся, чувствуя, как внутри поселилась тяжелая, свинцовая пустота. Он был искренне рад, что раны волка затянулись, что он достаточно силен, чтобы выжить, но обида, острая и колючая, жгла сердце. Уйти, не сказав ни слова, не дождавшись пробуждения того, кто вытащил его из лап смерти... Это казалось предательством. Он побрел обратно к хижине, чувствуя себя так, словно за его спиной навсегда закрылась какая-то дверь. Чимин чувствовал себя так, будто из хижины вместе со зверем ушло само тепло. Всю дорогу к дому он повторял, как мантру, одну и ту же фразу: « Всё нормально Чимин. Он жив и это главное ». Но слова застревали в горле, а соленые капли продолжали скатываться по лицу, падая на озябшие пальцы. Вернувшись в спальню, он обессиленно опустился на край кровати. Его взгляд, пустой и расфокусированный, уперся в пол. Тишина давила на уши, став невыносимой. Омега втянул носом воздух — в комнате всё еще витал едва уловимый аромат кедровой смолы, дикого леса и чего-то очень родного. Значит, он ушел совсем недавно, ночью. Чимин просидел в оцепенении, кажется, целую вечность, просто глядя в одну точку. Внезапно солнечный луч, пробившийся сквозь морозные узоры на окне, ударил во что-то металлическое на тумбочке, заставив его зажмуриться от яркого блика. Он медленно перевел взгляд. На деревянной поверхности лежала серебряная цепочка. С того самого момента, как Чимин надел её на волка в ту злополучную ночь, зверь никогда с ней не расставался. Он берег её как зеницу ока. — Это что... благодарность? — прошептал Чимин, и голос его дрогнул. Он протянул руку и дрожащими пальцами поднял украшение. Металл был теплым, словно хранил в себе жар звериной кожи. Внутри омеги вспыхнула резкая, короткая вспышка ярости, смешанной с обидой. Он сжал цепочку в кулаке и уже замахнулся, готовый швырнуть её в стену или в окно, но рука замерла в воздухе. Эта вещь была частью того, кто был ему дорог. Он не мог поступить так жестоко. Чимин медленно опустил руку и посмотрел на лунный кулон, который так мягко светился в утреннем свете. — Зараза ты такой... — крикнул он в пустоту, голос сорвался на хрип. — Ты хоть знаешь, как я ненавижу плакать? А из-за тебя тут целое утро реву! Ты даже попрощаться не мог, дурак ты неблагодарный! Он прижал цепочку к груди, чувствуя, как внутри всё сжимается от тоски. Затем, с каким-то странным, почти отчаянным движением, он надел её на себя. Холодный металл коснулся кожи, а кулон лег точно в яремную впадинку, словно занял свое законное место. Чимин подошел к окну и всмотрелся в бесконечную, заснеженную глубину леса, туда, где за деревьями скрывались следы его недавнего гостя. — Ты должен вернуться за ней, — сказал он, смахнув последние слезы и впервые за утро слабо, но искренне улыбнувшись. — Она твоя, и я не имею права её забрать. А пока... пока я её сберегу. Он будет ждать. Ведь теперь у него была вещь, которая связывала его со зверем, что скрасил одиночество Чимина. *** Первые дни после ухода зверя тянулись бесконечно долго, словно время решило замереть в ожидании чего-то, что никак не происходило. По привычке, выработанной за эти недели, Чимин каждое утро заваривал большой котел травяного чая и готовил двойную порцию еды. И каждый раз, осознав свою ошибку, он чувствовал, как внутри что-то больно сжимается. Он постоянно ловил себя на том, что смотрит в окно, вглядываясь в серые сумерки леса, выискивая знакомый силуэт среди заснеженных елей. По несколько раз в день он оставлял свои дела, накидывал тяжелый плащ и доходил до края поляны — той самой невидимой черты, где заканчивались владения жасмина. Чимин стоял там, вслушиваясь в тишину, в надежде услышать хруст наста под тяжелыми лапами, но лес оставался молчаливым. Чтобы не сойти с ума от тишины и ожиданий, Чимин с головой ушел в работу. Впереди был самый лютый месяц зимы, и нужно было подготовиться. Он колол дрова, справляясь с тяжелым топором с упорством, не свойственным многим омегам, хотя его врожденная неуклюжесть иногда приводила к синякам и ссадинам. Он заготавливал сухие травы, перетирал коренья и обновлял запасы лекарств. Как лекарь, Чимин был известен в узких кругах. К нему часто приходили раненые лесные звери, пострадавшие от варварских капканов, и иногда к его порогу добирались путники — альфы и омеги, сбившиеся с пути или бежавшие от борьбы. Чимин лечил всех, но всегда был нем, как рыба. Он никогда не рассказывал, почему живет здесь, в полной изоляции, и как ему удается оставаться невидимым для мира. Он знал, что где-то там, глубоко в чаще, есть деревня . И сердце каждый раз замирало от надежды: А вдруг тот волк был оттуда? А вдруг он еще вернется? Эта поляна была для него единственным безопасным местом. Жасмин, который цвел здесь круглый год, не боясь ни морозов, ни метелей, был их с отцом тайной с того самого дня, как они, спасаясь от набега варваров, наткнулись на пустующую хижину. Цветы не просто радовали глаз — они были стражами, они прятали дом от чужих глаз, открываясь только тем, кого сами считали достойными. Именно так когда-то жасмин «пригласил» их с отцом, спасая от верной гибели. Чимин тряхнул головой, отгоняя болезненные воспоминания о том страшном дне, когда лес окрасился в багровый цвет. Сейчас было не время для прошлого. Он крепче перехватил плетеную корзину для сбора зимних трав и медленно двинулся по тропинке в сторону реки. Снег поскрипывал под сапогами, и в этом звуке ему чудилось эхо чьих-то тяжелых шагов, заставляя каждый раз оборачиваться, хотя он прекрасно знал, что за спиной — лишь заснеженный лес, хранящий его тайны. Чимин опустился на колени у кромки пруда, выуживая длинные, скользкие стебли лечебных водорослей. Он был настолько погружен в свои мысли о «здоровяке», что пропустил момент, когда хруст снега сменился тишиной. Лишь когда в морозный воздух вплелся отчетливый, сладковато-терпкий аромат спелой вишни, омега вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял шатен с лукавой улыбкой. — Ну блин, я ведь хотел тебя испугать! — наигранно возмутился Тэхён, картинно надув губы. — Я же говорил тебе, Тэ, твой запах вишни ни с чем не спутаешь, — Чимин рассмеялся, и на душе сразу стало чуточку светлее. Друг присел рядом на корточки, наблюдая, как ловкие пальцы омеги справляются с добычей. — Чима, ты чего опять собираешь? — Тэхён нахмурился, разглядывая пучки. — Ты же вроде месяц назад целую гору лекарств заготовил для всех наших лесных хвостатых пациентов. Чимин на секунду замялся, вспоминая, сколько мазей, бинтов и отваров ушло на спасение нежданного «гостя» за ту единственную ночь. — Да я... в общем, при уборке случайно разбил несколько флаконов, вот и решил пополнить запасы, — быстро проговорил он, стараясь перевести тему. — А ты что тут делаешь? Неужели решил прогуляться по лесу в такую холодину? — Соскучился я, — просто ответил Тэхён, становясь серьезнее. — Давно тебя не видел. Ну и... принес кое-что. В знак благодарности за то, что вылечил меня в прошлый раз. Чимин покосился на корзину, стоявшую неподалеку. Там, присыпанные инеем, лежали картофель, морковь, лук и пара головок сушеного чеснока. Омега тепло улыбнулся и тихо поблагодарил, хотя всегда настаивал, что не нуждается в подачках. — Чимин, ну хватит, а? — возмутился Тэхён, всплеснув руками. — Ты омега, живешь один, Бог знает где! Я каждый раз плутаю, пытаясь найти дорогу к твоему дому, и только здесь, у пруда, ловлю тебя. А ведь зима! Огорода у тебя я не видел, чем ты питаешься? Чимин рассмеялся: — Тэ, ну конечно, у меня есть огород! Просто он за домом, а ты, кроме моих цветов у входа и кухни, ничего дальше носа не видишь. — Цветы у тебя странные, — проворчал Тэхён, — вечно цветут, даже в метель. Кстати, о метели. Чимин, тебе правда стоит поспешить домой. Уже скоро начнет смеркаться. Упоминание темноты заставило Чимина напрячься. — Как там... варвары? Они еще ходят по лесу? Тэхён помрачнел, поправляя меховой воротник. — Их стало меньше. В последнее время альфы и оборотни объединились. Говорят, они начали патрулировать границы, чтобы защитить поселения. Хотя оборотни, конечно, живут на другом конце леса, — Тэхён пожал плечами, — но даже они теперь не сидят в своих логовах. При упоминании оборотней внутри Чимина что-то болезненно дернулось. Он постарался скрыть это, быстро опустив взгляд в корзину с водорослями. Тот самый волк... мог ли он быть в тех патрулях? Был ли он сейчас в безопасности? — Понимаю, — сухо ответил Чимин, пытаясь придать голосу равнодушие. — Хорошо, что кто-то дает им отпор. Но Тэхён, пожалуйста, уходи до темноты. Я не хочу, чтобы ты попал в беду из-за меня. Иди, Тэ, правда, иди. Тэхён посмотрел на друга с подозрением, но спорить не стал. Он поднялся, отряхивая колени, и задержался на секунду, коснувшись плеча Чимина. — Береги себя, ладно? И не ходи далеко от дома. Когда друг исчез за деревьями, Чимин остался стоять у пруда. Ветер усилился, и в его порывах омеге чудилось рычание, а перед глазами снова стояли янтарные глаза зверя. «Оборотни защищают...» — эта мысль не давала покоя. Он сжал цепочку, которую носил теперь не снимая, и, тяжело вздохнув, направился к своей невидимой для чужих глаз хижине. Дорога домой показалась Чимину бесконечной. Тяжелая корзина с овощами, которую он забрал у Тэхёна, оттягивала плечо, но мысли омеги были далеко: он то и дело перебирал пальцами холодный металл кулона на своей шее. «Кто ты? Где ты сейчас? Безопасно ли тебе?» — эти вопросы пульсировали в висках, заглушая хруст снега под сапогами. Вдруг, где-то слева, в густом ельнике раздался отчетливый шорох. Чимин замер, задержав дыхание. Инстинкты лекаря, привыкшего к опасностям леса, сработали мгновенно. Он резко развернулся, выставив вперед свободную руку. Перед ним, в паре шагов, стоял мужчина. Высокий, с резкими чертами лица, темными волосами, в которых причудливо выделялась одна белая прядь. Шрам, пересекавший его лицо, делал его внешность пугающей и притягательной одновременно. Мужчина вздрогнул, явно не ожидая такого резкого отпора. Чимин побледнел. Он судорожно вдохнул, пытаясь уловить феромоны, но в морозном воздухе не чувствовалось ровным счетом ничего — ни альфы, ни омеги, ни зверя. «Человек? Или варвар, чьи следы замели чары жасмина?» Омега в одно движение отшвырнул корзину, схватил с земли толстую обледенелую ветку и выставил её перед собой, как копье. — Не подходи! — голос Чимина сорвался на звонкий крик. — Спокойно, — мужчина выставил ладони вперед, показывая, что безоружен. Его голос был низким, чуть хриплым, с непривычной интонацией. — Я не причиню тебе вреда. — С чего бы мне тебе верить? Ты следил за мной? — Чимин не опускал палку, его пальцы побелели от напряжения. Мужчина замешкался, глядя на омегу с каким-то странным, почти болезненным любопытством. — Я... — он запнулся. — Значит, следил! Уходи отсюда, пока я добрый! — Чимин сделал шаг вперед, всем видом показывая, что готов ударить. — Нет, не подумай! — воскликнул незнакомец, делая шаг назад. — Я... я знаю, что здесь живет лекарь. Мне сказали, что он помогает нуждающимся. Я долго плутал, никак не мог найти дорогу, а тут увидел тебя — ты выглядел так, будто знаешь эти тропы, и решил догнать... Чимин замер. Агрессия мгновенно сменилась смущением, которое неприятно укололо щеки. Он только что набросился на больного человека, который, возможно, искал спасения. Омега со вздохом опустил палку и выронил её в снег. — Прости, — буркнул он, пряча глаза. — Чего ты подкрадываешься? Лес сейчас опасный, я должен был защищаться. И вообще... от тебя не пахнет. Ты обычный человек? Что ты делаешь в самой чаще, далеко от троп? Мужчина начал суетливо блуждать взглядом по деревьям, словно подбирая слова. — Да я... кхм... у меня есть запах, просто я заболел. Мне дали настойку, чтобы сбить лихорадку, она сильно приглушает феромоны на время действия. Чимин нахмурился, изучая его. Как лекарь, он знал, что такие средства существуют — их часто использовали, чтобы скрыть омег от набегов варваров или чтобы альфы могли передвигаться незамеченными. — И кто же тебе дал такое лекарство? Оно редкое, его не варят в первой попавшейся лавке, — подозрительно спросил Чимин, чуть сузив глаза. — Мне... мне его принесли. Я не сам за ним ходил, — быстро ответил незнакомец. Чимин замолчал, прокручивая в голове последние события. — Ты из деревни, что здесь недалеко? — прямо спросил он. — Мм... Да! — ответ прозвучал почти слишком поспешно, как будто мужчина заранее подготовился к этому вопросу. Чимин нахмурился, чувствуя, что в этой встрече есть какая-то странная недосказанность. Но потом в памяти всплыл фрагмент: около месяца назад к нему действительно забрел странник, и он отдавал остатки своих трав на подавление аромата. Это воспоминание, как и благородный вид мужчины, несмотря на шрам, притупило его бдительность. «Может, и правда из той деревни, о которой говорил Тэхён», — подумал Чимин, вытирая замерзшие ладони о подол рубахи. Чимин выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах постепенно отпускает. Он снова взглянул на незнакомца, и тот вдруг улыбнулся. Эта улыбка была такой открытой и мягкой, что в груди Чимина что-то странно екнуло. «Чёрт, вот же красавчик», — пронеслось в голове омеги, и он тут же густо покраснел, быстро отводя взгляд, чтобы мужчина не заметил его смущения. — Мой друг заболел, — начал объяснять мужчина, не сводя с него внимательного взгляда. — У него несколько дней подряд сильный жар, и те травы, что у меня есть, совсем не помогают. Чимин приложил ладонь к лицу, глубоко задумавшись над составом нужного отвара. Он перебирал в уме свойства коры ивы и корня женьшеня, совершенно не замечая, как незнакомец смотрит на него — с той самой теплотой, с какой смотрят на что-то бесконечно дорогое, что наконец удалось найти. — Хорошо, — Чимин резко вскинул голову, решительно принимая решение. — Иди за мной. Он потянулся к своей корзинке, которую в спешке бросил в снег, но чья-то сильная рука оказалась быстрее. Мужчина легко перехватил тяжелую кладь. — Эй, я сам могу понести! — возмутился Чимин, пытаясь забрать свое имущество. — Конечно, можешь, — мягко ответил мужчина, прижимая корзину к себе. — Но позволь мне это сделать в качестве извинения за то, что я тебя так напугал, лучик. Чимин замер, озадаченно хлопая ресницами: — Что? Какой еще лучик? — омега уставился на него с искренним непониманием. Мужчина усмехнулся, его глаза весело блеснули: — Ну, а как тебя зовут? — Не скажу! — Чимин тут же отвернулся, пряча раскрасневшееся лицо и поспешно зашагал по тропинке в сторону хижины. — Ну вот, тогда ты — лучик, — ничуть не обиделся мужчина. — А я — Юнги. — Я не спрашивал, — бросил Чимин, стараясь шагать быстрее, чтобы скрыть, как сильно частит его сердце. Он спиной чувствовал, как этот Юнги идет следом, и как в воздухе позади него разливается легкая, уверенная аура. Было в этом мужчине что-то до боли знакомое, какой-то неуловимый отзвук, заставляющий кулон на шее Чимина тихонько позвякивать при каждом шаге. — Вот и познакомились, — донесся до него тихий, почти довольный голос Юнги. Чимин лишь сильнее закутался в плащ, скрывая улыбку, которая помимо его воли расцвела на губах. Чимин шел быстрым шагом, стараясь не сбиваться с ритма, но мужчина по имени Юнги двигался с поразительной легкостью, словно не замечал ни снега, ни тяжести корзины. Тишины, на которую рассчитывал омега, не вышло. — Так значит, ты тот самый лекарь? — нарушил молчание Юнги. — Да, — отрезал Чимин, даже не обернувшись. — И где же ты живешь? — Увидишь. — А почему многие не могут найти к тебе путь? — Потому. — Ты всегда такой разговорчивый? — в голосе Юнги сквозила явная усмешка. — Только по субботам, — буркнул Чимин, не задумываясь. — Сегодня понедельник. — По понедельникам я — лучшая версия себя, — парировал омега. Сзади раздался низкий, бархатистый смех. Чимин почувствовал, как кончики ушей предательски запылали. «Что это за тип такой? Чего он ко мне прицепился?» — Боже, какой же ты лучик, очаровашка, — протянул Юнги, и в этом было столько тепла, что Чимин не выдержал. Он резко развернулся на пятках, едва не поскользнувшись, и ткнул пальцем в широкую грудь мужчины, которая оказалась на удивление твердой, как гранит. — Так, стоп! Не смущать меня! — выпалил Чимин, стараясь выглядеть грозно, хотя его щеки горели огнем. — Тебе нужны лекарства? Пока я согласен их отдать — иди молча! Юнги примирительно поднял руки, в которых все еще была корзина, и широко улыбнулся, прикрыв глаза. Он кивнул, всем видом показывая, что его рот теперь «на замке». Они вышли к краю поляны. Чимин невольно замедлил шаг, ожидая привычной реакции. Обычно люди, выходя из леса и видя посреди зимы эту бесконечно цветущую поляну жасмина, замирали в немом шоке. Кто-то крестился, кто-то начинал бормотать молитвы, кто-то отступал назад, боясь колдовства. Но Юнги вел себя странно. Он не ахнул, не уставился на цветы во все глаза. Его взгляд скользил по белым лепесткам жасмина, словно он видел их каждый день, а затем переключался на Чимина, а после — на старую хижину. Чимин нахмурился, чувствуя, как внутри снова шевельнулось то самое предчувствие. Этот человек смотрел на его дом так, будто когда-то уже был здесь. — Чего молчишь? — тихо спросил Чимин, чувствуя, как голос подводит его. — Цветы не удивляют? Юнги перевел взгляд на омегу, и в его глазах, на секунду, Чимину показалось, что он видит отражение чего-то очень знакомого. — Они красивые, — просто ответил Юнги, чуть склонив голову. — Как и всё здесь. Чимин отвел взгляд, чувствуя, как сердце предательски забилось где-то в горле. «Не может быть», — подумал он, ускоряя шаг к крыльцу. — «Просто совпадение. Просто очень странный и слишком наглый человек.» Юнги переступил порог хижины, и каждый его шаг казался Чимину подозрительно уверенным, будто он здесь не впервые. Юнги медленно осматривал пространство, и его взгляд задерживался на деталях, о которых случайный путник даже не догадался бы спросить. — Омега и живет здесь совсем один? — небрежно бросил Юнги, проводя ладонью по спинке кресла. Чимин насупился, чувствуя, как внутри снова заскреблись сомнения. Он ведь перед выходом из дома тщательно выпил настойку, подавляющую феромоны, и проветрил комнаты. Запах должен был почти полностью выветриться. — Откуда ты знаешь, что я омега? — Чимин скрестил руки на груди, пристально наблюдая за гостем. Юнги на долю секунды замялся, но тут же нашелся: — Я... эм... я учуял запах, как только мы подошли к хижине. Это ведь твой дом, здесь твой аромат самый сильный. Чимин прищурился. Это звучало правдоподобно, но в глубине души что-то протестовало. Он подошел ближе, пытаясь разглядеть в чертах этого человека хоть какую-то зацепку, что-то, что объяснило бы это странное чувство дежавю. — Мы с тобой раньше нигде не встречались, Юнги? — в лоб спросил омега. Юнги внимательно посмотрел в лисьи глаза напротив. В его взгляде не было ни капли лукавства, лишь спокойная, почти осязаемая уверенность. — Да нет, — мягко ответил он, — я бы такое запомнил. Чимин невольно тряхнул головой. «Глупости.» Он сам себе накручивает. Тот волк — оборотень, он сейчас наверняка в своей деревне, до которой пешком неделю пути, а этот человек... просто наглый и странный. Такой же дерзкий, как тот самый «здоровяк». — Жди здесь, — буркнул Чимин, разворачиваясь. — Я сейчас принесу отвары. Он ушел на кухню, слыша за спиной тишину. Юнги остался стоять посреди комнаты. Он не стал присаживаться, а вместо этого перевел взгляд на камин, затем на потертый ковер у огня. Его губы тронула едва заметная, теплая улыбка. Он помнил, как лежал здесь, будучи еще во власти звериной формы, помнил, как тяжело было дышать, пока этот омега — этот «лучик» — склонялся над ним с целебными отварами. Юнги скользнул взглядом к приоткрытой двери спальни. Внутри виднелась смятая постель — омега только недавно проснулся. Эта картина вызвала у Юнги непроизвольный прилив нежности. Он живо представил, как Чимин выглядит по утрам, сонный, с растрепанными волосами и припухшими губами. От этих воспоминаний внутри у него всё сжалось, а в груди разлилось то самое тепло, которое он впервые ощутил здесь, когда был просто диким зверем, доверившим свою жизнь человеку. Юнги поправил воротник рубахи, стараясь скрыть волнение, и тихо прошептал себе под нос: — Все еще такой же рассеянный. Как ты вообще здесь выживаешь, лучик? Он продолжал улыбаться своим мыслям. Чимин вышел из кухни, неся в руках завернутые в плотную ткань флакончики. Он застал Юнги за странным занятием: тот стоял у камина и задумчиво листал книгу, которую Чимин читал своему «здоровяку» долгими зимними вечерами. При звуке шагов Юнги мгновенно захлопнул обложку и выпрямился, принимая подчеркнуто невозмутимый вид. — Вот лекарства, — Чимин протянул сверток, стараясь не касаться пальцев гостя. — Эти давать перед едой, а эти — как только вернешься к другу, если он до сих пор не спал. Юнги принял флаконы, но не двинулся с места. В его глазах читалось какое-то странное, почти осязаемое нежелание покидать этот дом. Чимин нахмурился: гость вел себя так, будто прощался не с лекарем, а с чем-то, что было ему бесконечно дорого. — Ну, чего стоишь? — не выдержал Чимин. — Твой друг там, наверное, места себе не находит от жара. — Да... спасибо, — Юнги замялся, сжимая лекарства так, будто это был единственный якорь, удерживающий его здесь. — А как мне тебе отплатить? — Ничего не нужно, главное — будьте здоровы, — отмахнулся Чимин, подходя к входной двери и выразительно распахивая её. Он взглянул на Юнги и замер. В глазах мужчины, обычно уверенных и ироничных, сейчас промелькнула такая неприкрытая грусть, что Чимин невольно прикусил губу. — Ты чего? — тихо спросил он, смягчившись. Юнги вздрогнул, словно очнувшись. — Да я... Ну не могу я так просто уйти. Вдруг тебе нужно что-то починить? Дверцу, окно? Я мастер на все руки, правда! Давай я помогу? — он говорил это с таким отчаянным рвением, что Чимин невольно округлил глаза. «Он что, ищет причины остаться?»— пронеслось в голове омеги. — Послушай сюда, Юнги, — Чимин сложил руки на груди, пытаясь вернуть себе самообладание. — Я сказал: ничего не нужно. Ты ведешь себя крайне подозрительно, а я ценю свое спокойствие. Поэтому, пожалуйста, покинь хижину. Сейчас же. Юнги смотрел на него, и в этом взгляде было столько тоски, что Чимину стало не по себе. Он видел, как мужчина сжал челюсти, борясь с желанием остаться, но, понимая, что его настойчивость лишь сильнее пугает омегу, наконец сдался. — Да, хорошо... еще раз спасибо большое, — Юнги глухо выдохнул, развернулся и вышел на крыльцо. На пороге он обернулся, на секунду задержав взгляд на лице Чимина. — Береги себя. Еще увидимся! Чимин поспешно закрыл дверь, задвинул тяжелый засов и прислонился к дереву лбом, тяжело дыша. — Слава богу, ушел, — прошептал он, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Он был твердо уверен, что этот странный, наглый, но до боли притягательный человек больше никогда не появится на пороге его дома. О, как же сильно он ошибался. На следующее утро небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, и повалил густой, липкий снег. Чимин, накинув поверх теплого жилета плотный плащ, выбрался наружу. Запас дров стремительно таял, и нужно было набрать хотя бы сухого хвороста для растопки, чтобы камин не погас в самую холодную пору. Он углубился в лесную чащу, где деревья стояли плотной стеной, защищая от ветра. Увлеченно собирая сухие ветки, Чимин на мгновение замер. Ему показалось, что на него смотрят. Он поднял голову и среди стволов, в десятке шагов от себя, увидел мужчину. Высокий, темные волосы припорошены снегом, взгляд, от которого по спине побежали мурашки — это был Юнги. Увидев, что его заметили, он не стал прятаться. Наоборот, он неспешно, но уверенно направился прямо к Чимину. — Что мой «лучик» делает здесь в такую метель? — Юнги остановился напротив, и его улыбка казалась почти озорной, несмотря на хмурое небо. Чимин, все еще не веря, что этот человек снова здесь, крепче сжал в руках охапку веток. — Палки собираю. Очевидно же, — ответил он, стараясь говорить как можно холоднее. — И зачем тебе столько хвороста? — Чтобы растопить камин, — Чимин хотел обойти его, но Юнги лишь сделал шаг в сторону, перекрывая путь. Юнги обвел взглядом заснеженную поляну, увидел брошенный неподалеку топор и поленницу, а потом перевел взгляд на омегу, чей нос уже успел покраснеть от мороза. Он нахмурился, и в его глазах вспыхнула странная, почти отеческая строгость. — Ты с ума сошел? — отрезал он, почти выхватывая охапку веток из рук омеги. — Ты вышел рубить дрова в такой снегопад? Ты вообще хоть немного о себе заботишься? Ты омега, а не лесоруб! Чимин скептически приподнял бровь, глядя на это возмущение. — Слушай, «помощник», я здесь живу один уже долгое время. Я привык справляться с этим сам. Мне не нужна нянька, так что отдай ветки и иди туда, откуда пришел. Он развернулся и решительно зашагал в сторону хижины, надеясь, что тот отстанет. Но шаги сзади не прекратились. Юнги шел следом, легко перешагивая через сугробы. Чимин остановился на краю поляны, где начинались владения жасмина, и его охватило странное чувство: цветы жасмина, обычно скрывавшие дом от всего мира, сейчас, казалось, тянулись к Юнги, расступаясь перед ним. — Предатели... — прошипел Чимин, сердито глядя на кусты. — С чего это вы его пускаете? Юнги, не обращая внимания на бормотание омеги, прошел прямо к поленнице. Он сбросил хворост, стянул с себя тяжелый верхний слой одежды, оставаясь в рубахе, и, взяв топор, замахнулся. Чимин застыл в паре шагов позади. Он наблюдал, как Юнги работает — каждое движение было точным и мощным. Полешки разлетались под ударами топора, словно бумажные. Чимин стоял и смотрел, как этот человек, который еще вчера клялся, что он просто случайный путник, теперь с таким упорством и знанием дела обустраивает его хозяйство. Омега почувствовал, как внутри закипает двойственное чувство: с одной стороны — возмущение наглостью гостя, с другой — какая-то пугающая, разливающаяся по сердцу тихая радость от того, что сегодня ему не придется мерзнуть, вытаскивая тяжелые бревна из-под снега. Чимин подошел к Юнги, который с методичной мощью расправлялся с поленьями, и нахмурился, чувствуя себя не в своей тарелке из-за этой внезапной помощи. — Я не просил помогать, — твердо сказал он. Юнги, не переставая работать, ответил коротким, но непреклонным тоном: — А я хочу — и помогаю. Чимин закатил глаза, чувствуя, как его губы помимо воли дернулись в слабой улыбке. Он окинул мужчину критическим взглядом. Рубашка Юнги была распахнута на груди, пар поднимался от его плеч, но он, казалось, совсем не чувствовал ледяного ветра. — Тебе не холодно? — всё-таки спросил Чимин. Он знал, что альфы физически выносливее омег, но даже у самых сильных альф кожа должна была бы покрыться инеем в такую стужу. Юнги на секунду замер, переводя дух, и посмотрел на Чимина чуть затуманенным взглядом. — Я привык к холоду, — тихо отозвался он. Чимин хотел было протянуть руку, чтобы подхватить тяжелое полено и помочь сложить их в поленницу, но Юнги мягко, но настойчиво перехватил его запястье. — Иди отдыхай, лучик. Это тяжелая, грязная работа, а у тебя руки для другого созданы. Тебе нужно быть в тепле. Чимин решил, что спорить бесполезно. Если он думал, что будет стоять и «сохнуть» по этому странному гостю на морозе, то он глубоко ошибался — ему действительно хотелось в уют. Развернувшись, он направился в хижину, твердо решив испечь пирог из тех продуктов, что принес вчера Тэхён. Заходя на кухню, он бормотал себе под нос: — Где-то мы точно виделись... Этот голос, этот взгляд... Как будто он мне снился? Как только закончится срок действия его лекарства и я услышу его феромоны, всё сразу станет ясно. Я пойму, кто он такой. Тем временем на улице Юнги закончил с дровами. Он аккуратно сложил их горкой прямо у крыльца, чтобы Чимину не пришлось таскать их издалека. Всякий раз, проходя мимо окна, он не мог удержаться и заглядывал внутрь. Когда он увидел, как Чимин, напевая что-то себе под нос, пританцовывает у плиты, его сердце пропустило удар. Это было настолько уютно, настолько «по-домашнему», что зверь внутри него не выдержал. От нахлынувшего счастья у Юнги на макушке прорезались волчьи уши, а из-под рубахи, сметая снег, вырвался пушистый хвост. Он метался из стороны в сторону, выдавая возбуждение хозяина. Осознав, что еще немного — и маскировка будет раскрыта, а омега испугается его истинной сущности, Юнги в панике сорвался с места и бросился в чащу леса, лишь бы скрыть свой позор и унять сердцебиение. Через несколько минут Чимин вышел на крыльцо с горячим пирогом, надеясь угостить своего «помощника». — Юнги? — позвал он, оглядываясь. Вокруг была тишина. Только аккуратно сложенная поленница свидетельствовала о том, что здесь кто-то был. Чимин обошел хижину, заглянул за углы, но лес был пуст. Мужчина исчез так же внезапно, как и появился. Омега постоял немного, глядя на ровные ряды дров, и его сердце наполнилось теплом. Он не стал кричать в пустоту, но, посмотрев в сторону темнеющего леса, постарался сказать как можно громче и увереннее: — Спасибо! Слышишь? Спасибо тебе! Он знал, что Юнги, где бы он ни был, наверняка его услышал. *** Чимин резко сел на кровати, сглатывая горький комок, застрявший в горле. Его била крупная дрожь, а ночная рубашка прилипла к телу от холодного пота. В тишине хижины всё ещё отдавалось эхо того крика, который он слышал во сне, — крика, который преследовал его все эти годы. Это не было просто игрой воображения. Это был его личный ад, бережно хранимая память, от которой нельзя было спрятаться даже за годами одиночества. Перед глазами стояла родная деревня — яркая, полная жизни, залитая предзакатным солнцем. Он помнил вкус ягод, которые собирал вместе с папой, и тёплые, мозолистые руки отца, когда тот подбрасывал его высоко в небо. Папа, лучший лекарь в округе, всегда учил его, какие травы исцеляют, а отец, гордый охотник и защитник деревни, учил слушать лес. —Никогда, слышишь, Чимин, никогда не выходи за частокол,— повторял отец, но в тот день любопытство, свойственное всем детям, пересилило страх. Он помнил, как пробрался к самой окраине, к густым кустам, скрывавшим границу. Помнил, как воздух внезапно изменился: он стал тяжелым, пахнущим сырой шерстью и жжёным железом. А потом из тени вышел ОН. Огромный, почти размером с лошадь, белый волк со шрамами на морде. Его глаза — пустые, хищные провалы — сканировали маленького Чимина, и от одного этого взгляда омега оцепенел. А за спиной зверя мелькали тени людей — варваров, чьи лица были измазаны сажей, а глаза горели алчностью. В тот момент Чимин не знал, что это за люди. Он не понимал, что деревня ввязалась в кровавую вражду, из которой не было выхода. Он просто стоял, не в силах пошевелиться, пока знакомый до боли голос папы не разорвал тишину: — Чимин! Нет! Папа выскочил из-за деревьев, подхватил его на руки и бросился в деревню. Чимин помнил этот бег — бешено колотящееся сердце отца, его прерывистое дыхание, крики соседей. Отец, встретив их у порога, одним движением затолкнул их в хижину. — Прячься! — рявкнул он, и Чимин впервые увидел в глазах сильного альфы настоящий, первобытный ужас. Папа в панике метался по комнате, его руки дрожали. Он схватил старую корзину, выгреб из неё все вещи и наспех застелил дно. — Слушай меня внимательно, — папа прижал его к себе так сильно, что стало больно. В его глазах стояли слёзы, но голос оставался твёрдым. — Ты должен молчать. Что бы ты ни слышал, что бы ни видел — ни звука. Ты — часть вещей, ты — тень, ты — пыль. Ты ответишь только нам, когда мы вернёмся. Слышишь? Только нам! Он вылил на Чимина какой-то густой, едкий отвар, от которого защипало глаза и горло — папа пытался скрыть запах омежьего страха, замаскировать его под травы. А потом… потом он закрыл корзину, оставив лишь крошечную щёлочку. Чимин помнил этот звук — треск ломающегося дерева, когда варвары выбили дверь. Помнил, как папа встал между ним и смертью. Он видел всё через щель: как клинок вошёл в грудь, как папа осел на пол, как его глаза, полные любви и боли, в последний раз посмотрели в сторону корзины. Через полчаса пришёл отец. Он был похож на демона: одежда в лохмотьях, кожа в крови — чужой и своей. Он выл над телом мужа, а когда нашёл Чимина, его руки дрожали так сильно, что он едва мог держать сына. Последний поцелуй, который отец оставил на мёртвых губах, навсегда стал для Чимина символом разрушенного мира. Они вышли в ночь. Деревня пылала, превращая небо в сплошной багряный мазок. Земля под ногами была усеяна телами, а запах смерти пропитал каждую травинку. Папа нёс его, не оборачиваясь, пока они не наткнулись на поляну с жасмином, которая казалась тихим оазисом посреди ада. Кошмар на этом не заканчивался. Через пять лет отец, сломленный горем и тяжёлой болезнью, ушёл вслед за мужем. С тех пор жизнь Чимина стала бесконечной чередой дней, проходящих в тени этих цветов, которые когда-то спасли его. В каждом сне всё повторялось снова. Но в самом конце, когда мрак сгущался до предела, на поляну выходил тот самый белый волк. Рядом с ним появлялась мужская фигура — высокую, с властными чертами лица. Они стояли среди жасмина, глядя на Чимина не с угрозой, а с немой, бесконечной тоской. Чимин вздрогнул. В хижине было тихо. Он прижал ладони к лицу, чувствуя, как слёзы снова обжигают кожу. Эти двое из его снов — волк и мужчина — сегодня ночью казались такими живыми, такими реальными, что Чимин не мог понять: были ли это просто призраки прошлого или предзнаменование чего-то, что должно вот-вот произойти. Чимин накинул на плечи тяжелый меховой кожух и, кутаясь от пронизывающего ночного холода, вышел на крыльцо. Снег падал медленно, крупными хлопьями, превращая поляну в застывшую сказку. Качели, сколоченные отцом много лет назад, жалобно скрипнули, когда Чимин опустился на дощечку. Он начал тихо раскачиваться, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. Пальцы, всё ещё сжимавшие серебряную цепочку, дрожали. Воспоминания о кошмаре, о криках папы и о запахе гари всё еще стояли перед глазами, липкие и удушающие. Чимин не выдержал. Сначала это был лишь всхлип, но вскоре он закрыл лицо ладонями, давая волю рыданиям, которые сдерживал весь день. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с холодными снежинками, которые, казалось, пытались утешить его, тая на горячей коже. Он не слышал шагов — зверь ступал бесшумно, как сама тень. Но он почувствовал его. Этот запах — терпкий, лесной, отдающий хвоей и первобытной силой — внезапно перекрыл собой морозную свежесть ночи. Чимин резко остановился, вцепившись в веревки качелей, и обернулся. В нескольких метрах от него, прямо на границе света, падавшего из окна хижины, стоял он. Огромный, белоснежный волк с шерстью, в которой запутались снежинки. Его янтарные глаза, глубокие и печальные, были прикованы к лицу омеги. — Ты... — прошептал Чимин, и голос его сорвался. От одного вида этого зверя, живого и невредимого, сердце омеги, и без того измученное ночным кошмаром, забилось в истерическом ритме. Слёзы хлынули с новой силой. Волк не заставил себя ждать: он сорвался с места и в два прыжка оказался рядом. Чимин не отстранился. Напротив, он сполз с качелей на снег, и зверь, склонив тяжелую голову, тут же уткнулся носом в его плечо. Волк был теплым, почти горячим, и от этого контраста с ледяной ночью Чимин разрыдался ещё сильнее. Он запустил пальцы в густую, жесткую шерсть, сжимая её в кулаках. — Дурак... — всхлипывал Чимин, уткнувшись лбом в широкую грудь оборотня. — Какой же ты дурак! Я ведь ненавижу вас... ненавижу! Я должен был дать тебе умереть там, в лесу, а не тащить в хижину! Зачем я тебя спас? Волк тихо зарычал — не угрожающе, а скорее как-то виновато, и начал старательно слизывать слёзы с щек омеги своим широким, шершавым языком. — Ты даже не попрощался, — продолжал причитать Чимин, не переставая обнимать зверя за шею. — Просто ушел... как будто я ничего для тебя не значил. А я каждое утро ждал, каждое утро готовился, я... я так боялся, что ты не выживешь! И спасибо тебе... спасибо, что тогда, в хижине, не съел меня... Чимин бормотал что-то бессвязное, мешая жалобы на жизнь с признаниями в своем страхе. Он лил слёзы, выплескивая всё: и ужас от недавнего сна, и обиду на зверя, и странную, почти болезненную радость от того, что он снова здесь. А волк вёл себя как ручной. Он крутился вокруг омеги, переступал лапами, пытаясь согреть его своим телом. Когда Чимин прижимался к нему, пряча лицо в густой гриве, зверь замирал, позволяя себя обнимать, и издавал низкий, вибрирующий звук, похожий на мурлыканье, которое, казалось, должно было исцелить израненную душу омеги лучше любого лекарства. Чимин, окончательно обессиленный после рыданий, осел на снег. Его глаза слипались, веки казались тяжелыми, как свинец, а лицо, раскрасневшееся от холода и слёз, выглядело по-детски беззащитным и оттого пугающе очаровательным. Белый волк, внимательно наблюдая за ним, плавно поднялся на лапы. Он нежно, но настойчиво подцепил зубами рукав Чимина, потянув его за собой в сторону хижины. Омега, не сопротивляясь, позволил увести себя в дом. Его движения были вялыми, движения — сонными. Он машинально гладил волка по макушке, и когда его ладонь коснулась метавшегося из стороны в сторону пушистого хвоста, Чимин тихо, почти беззвучно улыбнулся. Внутри хижины зверь подтолкнул его к кровати. Чимин послушно упал на постель, и волк, действуя с удивительной грацией, аккуратно подтянул край теплого одеяла, укрывая омегу. Чимин слабо похлопал по краю кровати, подзывая его ближе, но волк лишь сел рядом, охраняя чуткий сон. — Ты снова уйдешь? — голос Чимина дрогнул, в нем снова проступили нотки детской обиды. Волк медленно кивнул. У омеги на секунду предательски защипало в глазах. — Значит, и ты меня бросишь, да? — прошептал он, чувствуя, как внутри нарастает холод одиночества. В ответ волк лишь мягко лизнул его в ладонь, оставляя влажный след. Чимин вздохнул, смиряясь. Он потянулся к шее, чтобы снять цепочку — подарок, который теперь казался символом их расставания, — но мощная лапа зверя мягко, но твердо перехватила его запястье, не позволяя этого сделать. Чимин посмотрел в янтарные глаза зверя и слабо улыбнулся: — Спасибо тебе. Ты вот знаешь... пока тебя тут не было, появился какой-то Юнги. Представляешь? Мой жасмин начал пускать его в дом. Предатели, правда? Сначала тебя, потом его... Чимин продолжал что-то тихо бормотать, рассказывая о своих странных днях, о речке за домом, о жасминах, которые вели себя как капризные стражи. Его голос становился всё тише, пока дыхание не выровнялось — он уснул, так и не договорив. Волк еще долго сидел неподвижно, вслушиваясь в спокойное сопение омеги. Когда стало ясно, что Чимин погрузился в глубокий сон, силуэт зверя начал искажаться. Шерсть исчезла, кости хрустнули, и на месте огромного волка на полу опустился человек. Юнги, тяжело дыша от магического напряжения, бережно подоткнул одеяло под плечи Чимина и осторожно убрал с его лба прилипшую прядь волос. Он долго смотрел на спящего, запоминая каждую линию его лица, каждую ресничку. — Теперь я тебя не брошу, — прошептал Юнги, наклонившись так близко, что его дыхание коснулось кожи омеги. — Даже не надейся. Приду завтра, и, чувствую, ты меня еще будешь выгонять. Он позволил себе короткую, полную нежности улыбку, но тут же стал серьезным. В его глазах отразился отблеск пламени догорающего камина. Юнги знал: чтобы этот омега больше никогда не плакал и не дрожал от страха, он должен вычистить лес до последнего варвара. Он должен сделать этот мир безопасным для того, кто однажды, не раздумывая, спас его жизнь.