Золотая Молодёжь

Всё началось с пианино. Я хорошо помню ту мелодию — яркую, необычную, завораживающую. У отца никогда не было инструмента, это было немыслимой роскошью. Но почему-то я сразу узнала эти звуки, будто жила с ними всю жизнь. Последние лучи угасающего дня коснулись крыш Бедфорд-сквера, окрасив дымку над городом в грязно-фиолетовые тона. Мощёные камнем улицы, скользкие от сырости, были почти пустынны; лишь изредка проезжала карета, а где-то в переулке раздавался далёкий лай собак. Воздух пропитался тяжёлой угольной пылью, смешавшейся с ароматами парка и речного тумана. Именно здесь остановился чёрный экипаж с гербом Уэверли на дверце. Городской дом был частью строгой линии зданий, обрамляющих Бедфорд-сквер. Одинаковые, трёхэтажные, с чердаком и глубокими пролётами цокольных этажей, они не выделялись ни яркими цветами, ни новыми окнами, оставаясь тёмно-коричневыми близнецами. Лорд Уэверли во всём стремился к порядку и единообразию. Он отчаянно хотел вписаться в высший свет и начинал с фасада своего дома. Высокие узкие окна отражали меркнущее небо. Чёрная лакированная дверь была украшена массивным бронзовым молотком в виде львиной головы. Из одной из многочисленных труб медленно поднимался в небо дымок, придавая этому чужому зданию хоть частичку возможного уюта. Кучер лишь кивнул подходящему лакею — худощавому мальчишке в новенькой, пошитой явно на заказ, ливрее — и пожилой женщине в строгом чёрном платье со звенящими на поясе ключами. Отработанным движением лакей открыл дверцу экипажа и подал руку. За его спиной раздался женский голос. — Мисс Марлоу, рады Вашему прибытию. Я Миссис Харгривз, экономка. Милорд просил встретить Вас. Не беспокойтесь о багаже, Уильям со всем справится. Я хорошо запомнила её голос. Сдержанный, почти сухой. Этого стоило ожидать от женщины, которой теперь приходилось прислуживать «новому члену семьи», пусть даже в этом доме меня таковой не считали. Приняв руку Уильяма, я вышла из экипажа, придерживая шляпку. Я проследила за тем, как лакей обошёл экипаж и стал снимать мои саквояжи. Миссис Харгривз, однако, тут же развернулась и направилась по небольшому мостику в сторону открытой входной двери. Мне оставалось лишь приподнять юбки и торопливым шагом последовать за ней, впервые вступая в чужой дом через парадный, а не чёрный вход. Мне и раньше приходилось работать в подобных домах. Все они были похожи друг на друга: высокие потолки, длинные коридоры и широкие лестницы, занимающие почти весь холл. Паркет заскрипел под ногами, словно жалуясь на чужачку. Внутри пахло старым деревом и терпким ароматом портвейна и бренди, сообщая, что ужин в столовой уже завершился. Сразу же на пороге меня встретила треклятая деревянная лестница. Обычная лестница. В узких городских домах они располагались почти всегда у входа, чтобы экономить место. Но я так волновалась перед поездкой, что совсем забыла о главном враге. От одного взгляда на крутые ступени у меня закружилась голова. Пытаясь отвлечься от страха, я подняла взгляд и увидела портрет. В резной раме застыли две фигуры. Мужчина с седеющими бакенбардами, переходящими в густую бороду. Его властная осанка вызывала у меня безотчётную тревогу, какую чувствуешь перед констеблем или строгим врачом. От этого во рту появлялся неприятный привкус лекарств, а в голове сразу возникали мысли, что ты от рождения в чём-то виноват. По правую руку от него стояла женщина. Если мужчину можно было сравнить с гранитной скалой, то от неё веяло мягкостью увядающего сада. Привычная для Леди красота и утончённость терялись на фоне исчезающей элегантности: глаза были полуприкрыты, а среди светлых волос проглядывала седина. Миссис Харгривз, заметив моё промедление, остановилась около дальней двери, сложив руки перед собой. Не вправе делать мне прямое замечание, она лишь многозначительно кашлянула. — Прошу Вас, Мисс. Милорд и Миледи ожидают Вас. Миссис Харгривз дважды постучала и, услышав одобрительный голос хозяина, распахнула двери. Внутри было сумрачно: массивная мебель, обитая тяжёлым бархатом, и камин, в котором, несмотря на тёплый весенний вечер, сухо потрескивал огонь. На диване с жёсткой спинкой сидела Диана Уэверли, та самая печальная женщина с портрета. Она первая повернула голову, боясь увидеть призраков, но заметив лишь нас с экономкой, облегчённо опустила плечи. В её взгляде, устремлённом на меня, читалась смесь жалости и неловкости. Рядом с ней, допивая бренди, возвышался хозяин дома — Генри Уэверли. Титул барона он получил лишь в 1868-м и носил его с цепкой жадностью выскочки. Он выждал мгновение, наблюдая, как я неуклюже хватаюсь за края своего потрёпанного платья, приседая. Лорд Уэверли окинул меня взглядом с отстранённым интересом человека, осматривающего новую лошадь на аукционе. Он перебрал пальцами по бокалу — раз, другой — прежде чем наконец заговорить. — Ах, приблудный щенок. — Добрый вечер, Милорд, Миледи… — мой голос дрогнул после длительного молчания. — Добрый вечер, Мисс Марлоу, — протянул он. Даже простое приветствие ему было в тягость. Отставив бокал, Лорд Уэверли начал приближаться ко мне. Миссис Харгривз тут же беззвучно закрыла за моей спиной дверь, отрезая путь к отступлению. — Надеюсь, дорога не была слишком утомительной? — Нет, Милорд. Всё прошло спокойно. Эта пустая светская беседа вызывала у меня тошноту. Я понимала: его не волнует ни моё состояние, ни дорога, ни я сама. Это была лишь прелюдия, которую он считал нужным разыграть перед своей новой подопечной. — Я рад это слышать. Ваша Тётушка писала, что Вы с трудом переносите любые путешествия… — Лорд Уэверли остановился в паре шагов и коротким жестом руки указал на супругу. — Познакомьтесь, моя жена, Леди Уэверли. Ваша Тётушка должна была упоминать её. Не дожидаясь моего кивка, он продолжил, вновь теряя интерес к жене. — Я не стану утомлять Вас долгими речами. Прежде чем Вы отправитесь отдыхать, я хотел лишь поприветствовать Вас в нашей семье… и напомнить, что Вы занимаете в ней весьма особое положение. Мисс Марлоу, проясним всё сразу: Вы не гость. И тем более не член семьи. Вы — подопечная. Благотворительный проект, от которого я намерен получить прибыль, а не убытки. Ваше присутствие в этом доме терпят лишь по просьбе некоторых… благодетелей. — Лорд Уэверли скривился, произнося это слово. — Вы будете вести себя соответственно. Никаких истерик на людях. Никаких сцен. Никаких… неприятностей. Щёки обожгло огнём. Его слова сдавливали рёбра крепче корсета. Я попыталась кивнуть, что-то проговорить, но Леди Уэверли, до того хранившая молчание, тихо подала голос: — Генри, она ведь только с дороги… — И так же быстро отправится обратно, если станет обузой, — он резко перевёл взгляд на жену, и угроза теперь относилась и к ней. Его голос опустился на октаву ниже, отчего я сразу отступила на шаг назад. Когда мужчина делался тих, бояться стоило всем в комнате. Бедная женщина судорожно сжала в худых пальцах простой нательный крестик и сомкнула губы, принимая смиренную позу. Она отвернулась, на время забыв обо мне и всем нашем разговоре. Лорд Уэверли выдохнул и обратил взгляд ко мне, вновь холодный. — Итак, мы поняли друг друга, или мне нужно подробно перечислить Ваши недостатки, которые могут стать помехой? Воздух в комнате стал густым и липким. Аромат масла бергамота и лимона, исходящий от Леди Дианы, смешивался с терпким, удушающим запахом бренди её мужа. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Я едва заметно повела головой, пытаясь поймать струю чистого воздуха. — Я всё понимаю, Милорд. Взгляд барона задержался на моих дрожащих пальцах. Уголок его рта дёрнулся в жестокой, удовлетворённой улыбке. — Вот и славно. Тогда у нас не возникнет хлопот. Он пренебрежительно отвернулся и направился к графину, забыв о моём присутствии. Леди Уэверли осталась сидеть. Всё это время она беззвучно шевелила губами: то ли молилась, то ли повторяла слова мужа. Только когда буря стихла, она заговорила, не поднимая глаз. — Вы, должно быть, очень устали с дороги. Миссис Харгривз проводит Вас в Вашу комнату.

***

Мы пошли по более привычной чёрной лестнице. Она скрывалась за неприметной дверью в углу столовой, оклеенной обоями в тон стенам, чтобы гости не замечали её существования. Это была крутая винтовая лестница из дешёвой сосны без украшений, по которой слуги сновали между цокольным этажом и чердаком. Узкая, едва в два фута шириной, она была застелена грубой полотняной дорожкой. Каблуки Миссис Харгривз глухо стучали по ступеням. Экономка двигалась уверенно, отмеряя каждый шаг, я же плелась за ней, как ребёнок, который только учится ходить: намертво вцепившись в перила, не сводя глаз с носков своих туфель. Тусклый свет одинокой лампы мерцал, отбрасывая на стены рваные тени, насмехающиеся над моей нерасторопностью. — Вы будете жить на чердаке, в крыле для прислуги. Милорд выделил Вам… свободную комнату. По мере подъёма воздух становился холоднее, а запах пыли и нашатыря — острее. Вскоре лестница упёрлась в коридор под самой крышей. Потолки здесь были наклонными, не позволяющими встать в полный рост. Свет попадал только через слуховые окна, служившие для вентиляции. Голые деревянные балки, неоштукатуренные стены из кирпича, пол без покрытия — этот мир прислуги разительно отличался от ухоженного великолепия внизу. Миссис Харгривз сняла со стены масляную лампу и зашагала дальше, к самой отдалённой комнате, проходя мимо остальных дверей. Я успела насчитать порядка шести комнат, в которых ютились лакеи, горничные и кухарки. Мы остановились у самого края коридора. Экономка открыла дверь. — Это Ваше. Смотрите, не испачкайте простыни, их стирают только по понедельникам. Уильям… — она заглянула внутрь, проверяя работу лакея, — уже принёс Ваш багаж. Я окинула взглядом своё новое пристанище. Судя по оставшимся рулонам старой ткани, раньше это была каморка для ветоши. Сюда втиснули железную кровать, шаткую тумбочку с фаянсовым кувшином и сундук для вещей. Ламп не было — лишь одинокий огарок свечи у кровати. Большая часть света попадала в комнату через небольшое прямоугольное окно. Настоящая роскошь для чердака. — Милорд и Миледи поднимаются к восьми. Завтрак подают в десять. Вы будете завтракать вместе с Миледи. Милорд настаивает, чтобы у окружающих складывалось впечатление Вашей близости к семье, несмотря на… — она окинула каморку выразительным взглядом, — обстоятельства. Днём Вам дозволено находиться в утренней комнате, посещать сад или подниматься в парадную гостиную. Если Вам потребуются книги или другие вещи для личного использования, Вы можете обратиться ко мне или Мисс Прайс, старшей горничной. В остальное время Милорд надеется на Вашу самостоятельность. Она уже собралась уходить, но задержалась в дверях, добавив вполголоса: — Вы здесь не работаете, что делает Вам честь. Постарайтесь же выглядеть и вести себя так, чтобы ни у кого не возникло вопросов, почему Вы ничем не заняты. Она даже не дала мне пожелать доброй ночи — тут же скрылась, направляясь в свою комнату, что, скорее всего, находилась отдельно. Я дождалась, пока шаги Миссис Харгривз затихнут на лестнице, и вновь осмотрела свою каморку. Могло быть и хуже. Мне могли вообще не выделить кровати или запереть здесь на замок. Пока что главным врагом оставалась лестница. А значит… действительно, могло быть и хуже. Я прикрыла дверь, наслаждаясь долгожданным одиночеством, и подошла к окну. Взявшись за поеденный молью тюль, я сдвинула его в сторону под скрип ржавых колец на карнизе. Надавив на окно посильнее, я смогла его открыть, впуская в затхлую комнату прохладный вечерний воздух. С высоты чердака открывался вид на внутренний сад. Тёмные пятна кустов обрамляли скамьи и столики, где днём, вероятно, было приятно пить чай. От самой земли по кирпичной стене вверх, к моему окну, карабкались вьющиеся плети… Жимолость. Её бутоны уже начали раскрываться, источая сладкий, успокаивающий аромат. Это была, пожалуй, единственная роскошь, положенная мне в этом доме. Достав из саквояжа носовые платки, я смочила их водой из кувшина и принялась привычными движениями стирать пыль. Паука в углу я решила не трогать — пусть живёт, будет ловить мух. Всё равно кроме меня его никто не увидит. Вскоре платки стали чёрными от вековой грязи, но дышать в комнате стало легче. Я принялась раскладывать свои нехитрые пожитки: сорочку припрятала под подушку, мыло и гребень положила рядом с кувшином, а пару платьев аккуратно свернула в сундуке. Мои пальцы слегка дрожали, когда я разглаживала одеяло на кровати. Матрас под ладонью оказался тонким, а пружины скрипели при каждом прикосновении, но бельё, по крайней мере, пахло чистотой. Я помедлила, прежде чем достать последнюю вещь — своего кролика. Он был свалявшимся, ухо было наполовину оторвано, а из швов нет-нет да и просыпались старые опилки. Сшитый из лоскутов старого халата, кролик был последним подарком мамы. — Что ж, — я прижала его к груди, вдыхая знакомый запах детства, — по крайней мере, нам больше не придётся прислуживать Тётушке. Из открытого окна доносились приглушённые голоса и звяканье посуды — огромный механизм дома Уэверли всё ещё работал. — Раз мы с тобой устроились… может, слегка осмотримся? — я посмотрела в пуговицы-глаза кролика. — Запрета ведь не было. И вот… Снова лестница. Медленный вдох. Шажочек вниз. Выдох. Главное — не смотреть в бездну пролёта. Третий шаг. Четвёртый. Я смотрела вверх, на потолок, вправо, на корявые доски, влево, на перила. Куда угодно, только не вниз. Висок отозвался острой пульсацией. Живот резко скрутило, будто в нём ожил рой насекомых. Лестница в одно мгновение сузилась, а кролик в руках, напротив, стал тяжёлым и огромным. Страх разрастался, а вместе с ним и удушье. Ещё шажок. Ещё немного. Нога скользнула вниз. То ли доска оказалась уже остальных, то ли я с непривычки шагнула в воздух. Лёгкого скольжения, всего одной ступени хватило, чтобы я потеряла контроль. Взгляд упал вниз. Тьма пролёта поглощала меня, разгоняя сердце. Воздух застрял в горле, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. По телу бежали мурашки, я начала чувствовать каждую складку, каждый шов платья. Каблуки упёрлись в ступени. Я не могла пошевелиться. Не могла думать. Я уже представляла, как я улетаю вниз, через четыре этажа. Ломаю шею. Задыхаюсь в приступе. Падаю. Навалившись на перила, я попыталась собрать мысли, увидеть сквозь чёрные пятна перед глазами хоть что-то. И тут скользнул луч света. Рука наткнулась на дверную ручку, скрытую в стене. Собрав последние силы, я толкнула её и вывалилась наружу, рухнув на пол. Я зажмурилась, чувствуя под ладонями ворс мягкого ковра и тепло жилого этажа. Тьма отступила, как и бездна лестницы. — Дыши, Агнес, медленно… Ты на твёрдой земле… Предчувствие застыло под кожей… А после начало медленно отступать. Тошнота стояла в горле, но мир перестал казаться таким острым и враждебным. Я сидела на полу посреди коридора, за спиной зияла распахнутая пасть чёрного хода, а впереди… Впереди послышались шаги. Они были такими тихими из-за ковра, что я не сразу смогла их уловить. Поначалу мне показалось, что это и вовсе игра моего воображения. Но это было не так. — А, так ты и есть тот самый «объект благотворительности». Я резко открыла глаза, и свет газового рожка ослепил меня, вызвав новую вспышку боли. Прикрыв лицо ладонью, я попыталась сфокусировать взгляд. У главной лестницы стоял юноша. Худощавый, с высоким лбом и тем самым чётко очерченным подбородком. Я уже видела его на портрете Лорда Уэверли. В его глазах читалась насмешка, с которой он осматривал моё бедственное положение. От него пахло дорогим табаком и крепким спиртным. Растрёпанные белокурые волосы, расстёгнутый жилет и отсутствие запонок — молодой хозяин явно вернулся домой не из церкви. От этого мне вновь стало дурно, и я покачала головой, пытаясь собраться с чувствами. — Отец не преувеличивал… Ты и правда выглядишь так, будто подвернулась под колёса кэба. Его голос, вязкий и самоуверенный, заставил меня сжаться. Мистер Джеймс Уэверли. Единственный ребёнок Лорда и Леди. Почему я наткнулась именно на него? — Простите, Мистер Уэверли… Я сейчас… — я вцепилась в край двери, пытаясь подняться. Ноги были ватными, и я продолжала держаться за опору, чтобы не осесть обратно на ковёр. — Решила в первый же вечер показать, на что способна? — Джеймс медленно обошёл меня кругом, бесцеремонно разглядывая. — А почему здесь? Свалилась бы на парадной лестнице — отец был бы впечатлён куда больше. — Я спускалась, и мне стало дурно… — выдохнула я, наконец узнавая обстановку. Потолки здесь были ниже, чем внизу, а ряды дверей указывали на спальни. Кажется, это был третий этаж. Где-то здесь должна была располагаться комната Джеймса, а также гостевые. Я была на территории хозяев, в помятом виде и с потрёпанным кроликом в руках — зрелище, достойное лишь жалости или презрения. Мистер Уэверли лишь хмыкнул. Насладившись моим смятением, он наконец заметил кролика. Его пальцы небрежно коснулись надорванного уха игрушки, а в его глазах вспыхнул азарт. — А это что за сокровище? Не спрашивая, он выхватил игрушку — легко, играючи, будто имел на неё полное право. Я потянулась было следом, но он уже отступил на шаг и поднял кролика, разглядывая с наигранным восхищением. — Боже, какая мерзость. Половины уха нет, набивка сыплется… — ногтем он поддел распоротый шов, и на ковёр потекла струйка опилок. Джеймс проследил за ней с ленивым удовольствием. — И ты таскаешь это за собой. В господский дом. Восхитительно. Его слова были построены в укоризненной манере. Так меня мог отчитать дворецкий за порванный фартук или горничная за рассыпанный уголь. Вот только интонация у Джеймса была вовсе не такой. Слова и голос разнились. Он развлекался и хотел, чтобы я это видела. — Скажи-ка, мотылёк, — он шагнул ближе, заглядывая мне в лицо с жадным, весёлым любопытством. — Это в него ты рыдаешь по ночам? Или прижимаешь к груди, когда тебя корёжит твоя… хворь? — Прошу Вас… — голос надломился. — Он мне дорог. Это последнее, что осталось от матери. — От ма-те-ри! — повторил он с восторгом, будто я преподнесла ему подарок, и качнул кролика над тёмным провалом лестницы у меня за спиной. — Тогда тем интереснее. Ну же, устрой представление. Покажи, за что отец взял в дом порченый товар. Мне обещали безумную — так будь любезна. Уважу, верну игрушку и никому ни слова. Ему было нужно зрелище. Этим знать и отличалась. Они платили, чтобы глазеть на нас — на калек и безумцев в ярмарочных балаганах, на уродцев за ширмой цирка. Думая, что это весело. Но я знала: стоит приступу настигнуть меня сейчас — и к утру меня вышвырнут за порог. Я до боли стиснула собственные пальцы, глотая тошноту, лишь бы устоять на ногах. Джеймс ждал. А когда понял, что представления не будет, разочарованно скривился и сунул кролика мне обратно — небрежно, как суют нищему пенни. — Скучно, — он смерил меня взглядом, прикидывая, на что ещё я гожусь. — Ладно. Найду тебе занятие поинтереснее. Он отошёл к одной из дверей и скрылся за ней. Я выдохнула, прижимая изувеченного кролика к губам. Присутствие Мистера Джеймса пугало меня едва ли не больше, чем холодная ярость его отца. От барона я знала, чего ждать — он был понятен в своей жестокости дельца. Но здесь… здесь был лишь юношеский азарт и полное пренебрежение к приличиям. Будь я в другом положении, меня бы и за меньшее с позором прогнали. Мне хотелось бежать. Страх, что нас застанет прислуга или сам Лорд Уэверли, заставлял сердце биться в горле. Но гнев Джеймса был опаснее. Если он решит донести отцу, что я гуляю по ночам по хозяйским этажам, никакая благотворительность меня не спасёт. И мне оставалось только стоять в полумраке, покачиваясь на ватных ногах и баюкая растрёпанного кролика. Мистер Джеймс не заставил себя долго ждать. Он вернулся с небольшим листком кремовой бумаги, надушенным тяжёлыми цветочными духами. По краям шло изящное тиснение в виде буквы «М». Записка не была запечатана воском. Читать меня научила Тётушка, и при большом желании я могла бы посмотреть, что написано внутри. Но всё моё нутро подсказывало: содержимое этого письма — яд. — Ты ещё не ушла? Хорошо. Отнесёшь это письмо Леди Маргарет Пембрук. Сегодня же. Её дом в конце улицы — красная дверь, плющ на воротах. Не пропустишь. Он вложил листок мне в ладонь, забывая о том, что я была без перчаток. Я не рискнула отдёрнуть руку, но как только Джеймс отпустил письмо, я сделала маленький шаг назад. — Почему… я? — А кого мне послать? — он лениво усмехнулся. — Лакея, который к утру разболтает всё Харгривз? Горничную, что бегает к матери с каждой сплетней? — Джеймс качнул головой, любуясь собственной сообразительностью. — Нет, мотылёк. Ты — идеальный выбор. Никто. Приживалка без имени, которую взяли из милости и завтра же вышвырнут. Если тебя поймают — кто тебе поверит? Порченый товар, что бродит по ночам в горячке. — Я не хожу в горячке… — прошептала я, со страхом глядя на листок. — А это важно? Что бы ты ни сказала — за тобой не стоит никого. Тебя попросту нет. Обида встала поперёк горла. Барон хотя бы видел во мне убыток или прибыль. Джеймс не видел ничего. — А если откажусь? — Тогда отец к завтраку узнает, как его подопечная в первую же ночь упала перед моими ногами и заплакала все ковры, — он развёл руками, будто ему самому было жаль. Я растерялась, не понимая, как слёзы связаны с болезнью. Джеймс считал падение всего лишь капризом, дамской слабостью? Молодой хозяин и помыслить не мог, что со мной делается по-настоящему, и точно не хотел в этом разбираться. — Выбор за тобой. Вариантов у тебя, впрочем, немного. Он поправил жилет, оглядывая коридор, вспоминая, что нас всё ещё могли услышать, или, не дай Боже, увидеть кто-то из домашних. Наклонившись, Джеймс приставил палец к губам. — Никому ни слова. Ни горничным, ни Харгривз, ни тем более отцу. Отдашь в руки самой Маргарет — и не попадись констеблям, они не любят девиц, что шастают в такой час. Выскользнешь через цокольный этаж. С этими словами Мистер Джеймс исчез в своей комнате, насвистывая какую-то песню, оставив меня в тишине коридора с назревающим скандалом в руке.