Патология взгляда.

Панталоне вошел в стерильную зону лаборатории ближе к вечеру. На этот раз его привел не плановый осмотр, а личное поручение от Пьеро. Передав Дотторе запечатанный свиток с новыми директивами, Делец не поспешил уйти. Он плавно опустился в глубокое кресло у стены, поправил очки и принял от лаборанта привычную чашку обжигающего горького кофе.Его ленивая улыбка была безупречна, глаза плотно прикрыты. Но за этим фасадом скрывался холодный, выверенный расчет. Панталоне вел тонкую игру. Последние дни Доктор слишком явно переписывал их пространственный регламент, и Делец решил пойти на прямую, но аккуратную провокацию. Наблюдая слухом за каждым шорохом одежды Дотторе, Панталоне сделал медленный глоток и певуче произнес:— Знаешь, Зандик... В последнее время ты кажешься непривычно... размеренным. Твои визиты в мое крыло участились, да и эта твоя новая ухмылка. Что происходит? Неужели великий Иль Дотторе наконец нашел формулу идеального Искусственного Бога, или Снежная просто стала слишком скучной для твоей агрессии?Дотторе стоял у предметного стола, настраивая микроскоп. Его металлическая маска тускло блеснула, когда он медленно повернул голову к банкиру. Внутри ученого все на секунду замерло, но он ждал этого вопроса. Он знал, что Феофан начнет анализировать его пространственную погрешность.— Никакого безумия, Феофан, — сухо и ровно отозвался Дотторе сквозь прорези маски, возвращаясь к приборам. — Просто эти примитивные идиоты в зале заседаний наконец перестали капать мне на мозги своими глупыми расспросами, да и новые эксперименты в Сумеру идут с опережением графика на тридцать процентов. Мои аналитические цепи стабильны. Не ищи аномалий там, где их нет.Панталоне устало, едва слышно выдохнул. Его плечи чуть опустились. Он не получил того ответа, который искал, и это ментальное напряжение последних дней тяжелым грузом навалилось на его изношенный организм.— Что ж, рад за твою стабильность, Доктор, — тихо отозвался Делец, делая еще один глубокий глоток горького кофе. — А мне, пожалуй, нужно побыть одному. Слишком много цифр за сегодня.Он допил кофе до капли, поднялся и неторопливо покинул лабораторию. Панталоне был абсолютно уверен, что контролирует ситуацию, и даже не подозревал, что Дотторе заранее, лично подсыпал в эту чашку концентрированное снотворное сильного действия. Ученый просчитал этот диалог наперед. Он знал, что Феофан начнет расспрашивать про его поведение, и приготовил идеальный химический барьер для его бдительности.Панталоне дошел до своих покоев с трудом. Тяжелое меховое пальто казалось неподъемным, а ноги налились свинцовой усталостью. Кое-как стянув обувь и перчатки, он остался в одних шелковых брюках и легкой рубашке. Делец сел на край огромной постели, зажег свечу и открыл старую книгу, пытаясъ отвлечься от грызущих мыслей, но буквы начали расплываться. Снотворное Дотторе подействовало мягко, но неотвратимо. Спустя десять минут книга выпала из его ослабевших пальцев на ковер, очки съехали на подушку, а сам Панталоне заснул глубоким, глухим сном, растянувшись на простынях. Его дыхание стало ровным и редким.Дверь спальни отворилась без единого звука. Дотторе вошел бесшумно, словно ночная тень. На нем не было маски, его багровые глаза лихорадочно блестели в тусклом пламени догорающей свечи.Ученый медленно подошел к постели и опустился на самый край матраса. Панталоне спал беззащитно, его бледное лицо без очков казалось непривычно чистым, а вечная ленивая улыбка наконец исчезла, уступив место умиротворению. Доктор замер, нависая над ним, и его сорвало с петель. Лавина нездоровой, маниакальной любви, которую он копил веками в чернилах, вырвалась наружу тактильным безумием.Дотторе медленно лег рядом с ним на кровать, поворачиваясь на бок и вплотную приближая свое лицо к лицу спящего Дельца. Его длинные, мозолистые пальцы без перчаток — теплые и сухие — аккуратно легли на бледную щеку Панталоне. Доктор начал медленно, трепетно очерчивать контур его скул, линию подбородка, словно заново изучал анатомию своего шедевра.— Мой Феофан... — сонный, безумный шепот Дотторе коснулся уха Панталоне. Ученый подался ближе, утыкаясь носом в его открытую шею, вдыхая горький запах табака и мяты. Он вевел кончиком носа по его ключице, заставляя кожу Дельца покрываться едва заметными мурашками от этого тяжелого, горячего дыхания. Пальцы Доктора медленно скользили по его груди, очерчивая швы над биомеханическими легкими.— Они все... все эти Предвестники, эта Царица, этот Пьеро со своей войной против неба... они лишь шум, Феофан, — лихорадочно выговаривал Дотторе в его шею, и его голос подрагивал от пугающей, извращенной привязанности. — Примитивный, грязный белый шум на фоне твоего идеального ритма. Ты важнее их всех. Важнее моих Искусственных Богов. Ты моё единственное неопровержимое совершенство в этом хаосе... Ты то, ради чего этот мир еще не стерт моими руками в порошок. Ты моя константа, запертая в моих венах.Дотторе накрыла лавина слепой нежности. Он начал оставлять короткие, легкие и сумасшедшие поцелуи на его лице — на бледном лбу, на закрытых веках, на висках, на линии челюсти. Он целовал всю его кожу, жадно, собственнически, но упрямо обходя стороной его губы — этот рубеж его безумный регламент пока не позволял нарушить. Доктор буквально вжимался в его тело, делясь своим лихорадочным теплом с замерзшим банкиром, и этот извращенный, сокровенный час нежности казался ему высшей точкой его четырехсотлетнего существования.Час спустя Дотторе стремительно, почти испуганно вылетел из чужих покоев. Он ворвался в свою темную лабораторию, тяжело и прерывисто дыша, и с грохотом захлопнул дверь. На его бледных щеках горел густой, лихорадочный и запредельно смущенный румянец, а пальцы крупно дрожали. Собственные действия привели его логику в полный ступор. Он сошел с ума. Он только что лежал на его кровати, целовал его веки и утыкался в его шею, как примитивный человеческий влюбленный.Дотторе лихорадочно, сбивая пробирки руками, бросился к рабочему столу. Серебряный ключ со скрежетом провернулся в замке, и пятидесятый кожаный блокнот был выдернут наружу.Доктор схватил перо, и его почерк — всегда безупречный и отточенный — впервые за столетия стал неаккуратным, рваным, живым и нервным. Буквы ломались, чернила летели брызгами на бумагу, пока он выплескивал на лист всю свою пугающую лавину чувств: «Запись сто шестьдесят пять тысяч триста сорок один. Феофан. Мой Феофан. Я сделал это. Я подсыпал снотворное в его кофе, я пробрался в его спальню, и я... я лежал с ним на одной постели. Моя логика мертва. Мои аналитические цепи сгорели к чертям. Я прикасался к его щеке, я вел пальцами по его ключицам, я утыкался носом в его шею, и этот горький запах табака едва не свел меня с ума. Внутри меня всё полыхало таким диким, нечеловеческим теплом, что мой собственный пульс зашкаливал за 130 ударов в минуту!Я говорил ему слова о привязанности, которые никогда не посмел бы произнести вслух при его сознании. Он важнее всей Снежной! Важнее Селестии! Все остальные — просто гребаный мусор и шум на фоне его присутствия! Он моё единственное истинное совершенство в этой ледяной пустоте Тейвата. Я оставлял поцелуи на его веках и лбу, я клеймил его кожу своими губами, упиваясь его абсолютной, сонной беззащитностью под моими руками. Я чувствовал, как бьется его лучевая артерия под моей ладонью. Это была не соматика. Это была чистейшая, уродливая, неизлечимая и пугающая одержимость. Я нездорово, безумно люблю его. Я запер его в своей голове, но сегодня я сам сдался этой мании.Мой почерк ломается, чернила размазываются от тремора моих рук. Я запредельно смущен собственным биологическим откликом, но я не хочу искать противоядие. Этот пятидесятый блокнот исписан до самого края моей личной патологией взгляда. Наблюдение окончено. Контроль утерян навсегда».Дотторе с глухим стуком захлопнул книгу и дрожащими руками запер её в ящик, пряча лавину дневников обратно в темноту тумбочки. В полумраке лаборатории его лицо, всё еще пылающее от смущения, исказилось в безумной, торжествующей и нежной ухмылке.