Патология взгляда.

Зимний день в Заполярном дворце тянулся с привычной, ледяной размеренностью. В финансовом крыле, надежно защищенном от морозных сквозняков тяжелыми бархатными портьерами, Панталоне вел переговоры с послами из Фонтейна. На его лице, как и всегда, блуждала безупречная, ленивая улыбка. Глаза были плотно прикрыты, создавая иллюзию абсолютного, почти сонного спокойствия. Он изящно перебирал пальцами, усыпанными перстнями, четки из чистого нефрита и мягко, бархатно диктовал чужеземцам кабальные условия нового кредитного соглашения. Чрезвычайный и Полномочный Посол Фонтейна обливался холодным потом, подписывая бумаги, а Девятый Предвестник лишь шире приподнимал уголки губ. Настоящая акула бизнеса, укутанная в дорогой шелк и мех.Дотторе стоял в дальнем углу кабинета, оперевшись плечом на книжный шкаф. На нем была его неизменная глухая металлическая маска, скрывающая глаза, а руки были небрежно спрятаны в карманы тяжелого халата. Для послов он казался просто пугающей тенью, личным телохранителем или эксцентричным ученым, который случайно забрел на финансовую встречу. Панталоне тоже не обращал на него особого внимания — присутствие Доктора в его кабинете давно стало делом привычным. Они перекинулись парой дежурных фраз о поставках оборудования перед началом встречи, и на этом всё.Когда послы, бледные и раздавленные, наконец покинули кабинет, Панталоне лениво потянулся к остывшему чаю.— Твои устройства глушения для Натлана будут оплачены к вечеру, Зандик, — мягко произнес Делец, не открывая глаз. — Можешь забирать смету.— Прекрасно, — сухо отозвался Дотторе из своего угла. Он подошел к столу, забрал кожаную папку с документами и, не прощаясь, резким движением развернулся на каблуках. Полы его халата взметнулись, и ученый стремительно покинул кабинет.Обычный, ничем не примечательный день в Фатуи. Коллегиальное сотрудничество, сухой расчет, полное отсутствие лишних эмоций.Глубокой ночью крыло Второго Предвестника погрузилось в абсолютную тишину. Ассистенты и лаборанты давно ушли, операционные столы были чисто вымыты, а резкие люминесцентные лампы — погашены. В лаборатории горела лишь одна маленькая настольная свеча, отбрасывая длинные, кривые тени на стеллажи с черепами и пробирками.Дотторе сидел за своим рабочим столом. Он уже сорвал с лица металлическую маску, швырнув её на край столешницы. Его багровые глаза лихорадочно блестели в тусклом пламени свечи, а растрепанные голубые волосы закрывали лоб.Ученый протянул руку к нижнему ящику массивного дубового стола. Он вставил в замочную скважину маленький, искусно выточенный серебряный ключ, повернул его дважды, и ящик с тяжелым, сытым щелчком выдвинулся.Внутри ровными, плотными рядами лежали десятки совершенно одинаковых кожаных блокнотов. Некоторые из них были старыми, с потрепанными, пожелтевшими от времени краями, другие — совсем новыми, пахнущими свежими чернилами и дорогой бумагой. Это был его архив. Его тайный, маниакальный каталог. За четыреста лет их знакомства, начавшегося с того самого дня, когда Дотторе вытащил обозленного Феофана из клетки подопытных рабов, ученый завел пугающую привычку. Сначала, в первые десятилетия, он делал редкие, сухие биологические записи, чтобы просто понять, как функционирует этот безглазый смертный. Но со временем... со временем это превратилось в чистейшее, неизлечимое безумие.Дотторе достал самый верхний, наполовину исписанный блокнот. Он обмакнул перо в чернильницу, занес руку над чистой страницей и на секунду замер, восстанавливая в памяти каждую секунду прошедшего дня. Его гениальный мозг помнил всё до мельчайших деталей.Резким, размашистым, но идеально четким почерком он вывел на первой строчке: «Запись сто пятьдесят тысяч двести тридцать четыре. Объект: Делец (Феофан).Время наблюдения: 14:22 – 15:40.Во время переговоров с фонтейнской делегацией объект находился в состоянии относительного психологического комфорта. Зафиксировано тридцать две фальшивые улыбки. Уголки губ приподнимались ровно на четыре миллиметра выше обычного, когда объект упоминал процентную ставку по кредиту — явный признак извращенного удовлетворения от чужого финансового краха.Особое внимание: в 14:45, когда посол Фонтейна случайно уронил перо, объект сделал микро-движение левым плечом назад. Сетчатка его закрытых глаз под веками дернулась вправо. Он контролирует пространство на слух с точностью до сантиметра. Нефритовые четки в его левой руке совершили ровно восемьдесят два полных оборота за всю встречу. На восемьдесят третьем обороте он перехватил их большим пальцем — это происходит всегда, когда он собирается озвучить финальную, самую жёсткую сумму. Привычки: чай, принесенный слугами в 15:10, остался нетронутым. Температура напитка упала до критической, но объект сделал один фальшивый глоток, просто чтобы продемонстрировать гостеприимство. Рубашка на нем сегодня была серая, с серебряными запонками в виде сов. Запонка на левом манжете смещена на два миллиметра вбок — вероятно, зацепилась за край кареты при утреннем прибытии. Пульс в сонной артерии на момент моего ухода составлял шестьдесят четыре удара в минуту. Стабилен. Идеален.Константа не меняется. Наблюдение продолжается».Дотторе медленно подул на сырые чернила, дожидаясь, пока они высохнут. Его лицо в полумраке исказилось в странной, фанатичной и пугающей усмешке. Он закрыл блокнот, аккуратно вернул его на место к остальным десяткам книг и запер ящик на ключ. Панталоне думал, что они просто коллеги. Панталоне думал, что Дотторе занят только своими Искусственными Богами. Но правда заключалась в том, что величайший ученый Тейвата уже несколько веков препарировал на бумаге каждую секунду жизни своего Дельца, превратив его в свою самую страшную, скрытую от всего мира одержимость.