чуть-чуть правдивые сплетни

      Лиза помнит бег.       Бег, бег, бег — всегда и вечно, движение — жизнь, остановка — упущенная возможность. Беги, учись, беги, держись, беги изо всех сил, пока холодный воздух не сдерёт тебе кусками эпителий с гортани, пока лёгкие не начнут жечься, пока не будет колоть в боку — выдыхай, наступая на правую, левую, пока не поможет, — беги, когда уже не можешь бежать — и всё равно беги.       Беги-беги-беги, Лизавета, как кролик от охотника, как лисица за добычей, как влюбленный на первое свидание, как жертва от маньяка по лесополосе, как мать, на час опаздывающая в детский сад за своим ребенком, как партизаны в тайге.       Беги, но от судьбы не убежишь, говорит ей опыт, но Лиза всё равно попробует.       Она под руку буквально тащит Василия, и он перебирает ноги не в темп, и не получается бежать быстрее, и она смотрит на Костю, который не идёт за ними, а плетется, которого тянет обратно, потому что он уже слишком далеко заглянул в Бездну, и та зовёт его обратно в свою убаюкивающую могилу. — Бери брата, идиот, — шипит Лизавета, вызывает зеркала, чтоб те сдавили Пиро-застрельщику плечи, и Костя ойкает, поднимает на неё взгляд — кажется, теперь видит. — Или ты хочешь, чтобы он умер?       Лиза не уточняет, кто. Неважно, кто — бойся чужой смерти больше, чем своей собственной: последнее — это свидетельство героизма, первое — трусости. Ты ведь не трус, верно, Костя? — На руки, кретин, на руки! — она на него кричит, объективно, но первое правило: знай, с мужчинами нужно и мягко, и твёрдо, просто всему своё время. — И пусть руку держит наверх, и обхвати свое запястье, Вася, что ты творишь, где пульс, не там, с другой стороны обхватывай!       Пиро-застрельщик всё-таки поднимает брата, тот ему как-то посильно способствует, но на чистом автомате — Вася все ещё смотрит на свои ладони, и она с силой сжимает пальцы его левой руки вокруг поврежденных сосудов, и крови меньше, но всё равно достаточно.       Вася хотел стать героем, как отец.       А умирать ты, как отец, хотел?       Лиза держит себя в руках и в ежовых рукавицах, беги-беги-беги, Лизавета, скорее, не смотри под ноги, смотри вперед — близнецы дойдут, ты довела их до безопасности, пусть и относительной, и пусть у твоей дистанции нет финишной прямой, но сейчас у неё есть хотя бы ориентир, и она ищет глазами командира, и она находит — и на горле кабельная стяжка, и она не говорит, а кашляет словами, и показывает рукой в том направлении, откуда пришла, и ноги дрожат, и он понимает, всегда понимает.       В Натлан пришла серебряная метель, и взмахом меча она проведет свой обряд экзорцизма, как мимолетный проблеск полной луны через тучи, и порождения Бездны зайдутся в истошном вопле и рассыпятся о землю пылью на песке — как же далеко им всем до командира и как же далеко он отведет их от смерти.       Одной Царице известно, верно?       Лиза слышит грузные шаги, будто земля сотрясается — это Андрей, это Любава, это за ней иль не за ней. Руками опирается на колени, и те подгибаются, и Наташа рядом трясёт Василису за плечи, говорит ей — отвернись, иди в палатку, все будет хорошо, все будет хорошо, иди. Марина забирает передачу, обнимает Василису и нежно, но силком ведет в палатку, а Катя подбегает к ней самой, хватает её за запястья.       Лиза под водой с головой, но нужно выныривать. — Ты как?       Лиза смотрит на землю, на свои туфли, на сгибающийся, мятый подол платья — в грязи, в крови, в слизи.       Черт, всё-таки заляпалась. — В порядке.       Катя обнимает её, ощупывает, осматривает, гладит по спине — не надо, Катерина, все хорошо, правда. Мимо — знакомый перезвон цепочек, и Капитано что-то отдает Любаве в свернутые лодочкой руки, и этот лёд не тает в её больших ладонях. Мимо — красные от ткани и красные от крови ботинки держат на руках непосильную ношу, и Наташа вызывает цицин, и Наташа морозит оборванные клетки плоти, и ему больно, точно больно, но Васю учили молчать и улыбаться, и Лиза ждет, когда он снова начнет шутить — начнёт же? Пусть по-дурацки и по-детски, пусть оптимизма в нём, как сугробов после январской вьюги, и лежат они у двери и мешают выйти, и пусть ты ругаешься и идёшь через гараж или вылезаешь через окно — Вася, нам всем очень нравится, пожалуйста, давай — ты же постоянно шутишь невовремя, Вася, почему ты сейчас молчишь?       Лизавета отстраняется от себя, от мыслей, от вины и от войны. Так — надежней и спокойней.       Командир разобрался, да?       Славно.              Она бы всё равно не справилась — в настройках у неё не заложено выходить одной против четырех неизвестных тварей: нужно прочитать, изучить: диссекция, аутопсия, гистология. Подготовка, систематизация, анализ.       Лизавета не хочет оборачиваться — она не слышала еще шагов.       Она бы всё равно не справилась — только дурак останется один против четырёх огромных, сильных, неизвестных тварей.       А, да.       Он же и есть дурак.       Лизавета не хочет оборачиваться и —       просыпается.       Пижамная рубашка прилипла к спине, и Лизавете не нужно ощупывать шелковую ткань, чтобы удостовериться, что она пропиталась насквозь. Милорадович тихо прокляла вчерашнюю ночь и поморщилась от легкого покалывания: на ладонях красовались вдавленные до синяков полулунки — дожили, теперь и ночью кулаки сжимаем.       Она маникюр только позавчера делала.       Плохой сон, плохой сон, очень плохой сон. С таким она встречалась очень давно — максимум в детстве, когда приглянувшийся в детском саду мальчишка выбрал её младшую сестру в партнерши на новогодний утренник. Родители еще и выдали им одинаковые костюмы, руководствуясь тем, что девочки всё равно уж очень похожи друг на друга — ну смотри, почти близняшки же. Да-да, куда там. Уже в шесть лет Лизавета понимала, что схожесть тут не при чем — руководствовались родственнички в первую очередь желанием избежать Милиной истерики на полчаса — с разбрасыванием игрушек, истошным рёвом и одним битым стаканом — и это только программа-минимум.       Мальчик, который пригласил Милу, явно был заведомо предупреждён о последствиях своего потенциального неправильного выбора — Лизавета совсем не обиделась, разве что на выпускном демонстративно чмокнула в щечку его тогдашнего соперника.       Как его там звали? Витя, Вася, Валя, Вова?..       Лизавета сморщила нос. Архонты, любой сон, где появился бы Володя, был бы кошмаром априори, без рассуждений и дальнейшего погружения в детали.       И привидится же такое. Слава Царице, несмотря на многочисленные таланты, способности к вещим снам Лизавета в списке своих достижений не припоминала — если не считать те разы, когда она ворочалась в постели в предвосхищении поджидающего её успеха на следующей презентации и представляла зал, взрывающийся овациями, ликующих профессоров, всплескивающих руками, бросающими в неё букетами из свежесрезанных гортензий, и чью-то скуксившуюся рожу.       Зеркальная дева выползла из кровати, аккуратно свешивая ноги на пол, едва касаясь носочками расстеленного понизу махрового полотенца — и почему ей не позволили взять с собой нормальный коврик? Подумаешь, рулон семь килограмм, а на что еще нужны мужчины в их отряде? Переломятся? Она долго спорила с Алексеем на эту тему — этот ковёр ей подарил еще Аль-ибн-Хариф, выдающийся учёный Академии, занимавшийся вопросами ежевековой зимней спячки ядовитых ушкур-алийских унутов в условиях умеренного понижения температур в отдельных районах пустыни, исключительно в континентальном климате, — комвзводу хоть бы хны, совсем не чтит чужой авторитет. «Что-то не меняется», — отметила тогда Лизавета, и стоявшая за ней в очереди Катерина выбила себе право на двенадцатикилограммовую связку романтических новелл, которые свято пообещала тащить самостоятельно.       Тащил новеллы в итоге Алексей.       Ну и поделом ему.       Лизавета недовольно хмыкнула, завидев растрепавшуюся челку в призванном зеркале. Хоть одна польза от военной специальности — не нужно таскать, — ой, простите, выпрашивать себе разрешение на ма-а-аленькое компактное зеркальце весом всего лишь в половину Катиной книжной полки. Решено — все измерения отсель и впредь исключительно в единицах «литературное месиво Спасской». Четверть литературного месива Спасской, одна вторая литературного месива Спасской… Кстати, о литературном месиве Спасской — той чудовищной — у Лизаветы язык не повернется назвать это «книгой» — того чудовищного орудия массового уничтожения рядом не наблюдалось, что стало лишь еще одним подтверждением в пользу гипотезы о ночном кошмаре.       Тогда, получается, она сама её выдумала?       Лизавета на несколько минут погрузилась в изучение дебрей собственного разума — оказалось, его закоулки были гораздо темнее и пыльнее, чем комната Кати во время весеннего обострения. Можно было бы проконсультироваться у Валеры — Лиза лишь пару дней назад узнала, что в их рядах затесался дипломированный специалист, — но никакие сертификаты не могли компенсировать угрожающее выражение лица, возникающее каждый раз, когда Валера пытался ободряюще улыбнуться, и пару сломанных ключиц, когда он так же ободряюще пытался похлопать кого-то по плечу.       Зато он мог официально называть себя единственным психологом, который выписывает назначение в травмпункт. Из этого можно было бы сделать какой-нибудь курс для эксцентричных богачей, если бы карательную терапию в Снежной не придумали вместе с возникновением первого поселения.       Обводя губы по контуру — сегодня настроение на винный или бургунди? — Лизавета краешком глаза уловила незаправленное ложе лейтенанта Милюковой — кровать Наташи напоминала руины Дахри, замечательную локацию, где она успела побывать во время своей учебы по обмену — освежающая зелень, полные загадок механизмы древней цивилизации и ровно два сломанных каблука. А туфли, между прочим, привёз еще папа́ из своей дипломатической командировки в Фонтейн, когда там проходила неделя моды — и на подошве красовался оттиск ателье «Тиори». Такую красоту — и одним неловким движением об корягу.       Лизавета расправила плечи, отгоняя оседавший на них флёр тревоги — Наташа, бывало, скрытничала, и заканчивалось это либо всеобщим замалчиванием, либо двумя смертными приговорами — Лизавета, собственного говоря, уже привыкла и порой даже задумывалась, под каким номером в чёрном списке числится её собственная фамилия.       Будем надеяться, номером первым — других Милорадович не терпела. Просто пропустила свою очередь на расстрел, запоздала минут-дней-месяцев-годов так на двести пятьдесят. Ничего страшного — жизнь многое прощала ей за красивые глазки.       Изящным поворотом ладони она заставила зеркала покрутиться вокруг себя, пока не убедилась в безупречности своего сегодняшнего амплуа: более легкая накидка, из того же Кур-де-Фонтейна, за которую её все время журили кураторы — не форма, не форма, а что ваша форма, господа? «Я приношу экономию государевой казне», — отвечала Лизавета и улыбалась, не забывая смахнуть локон с оголённых плеч — срабатывало в девяти случаях из десяти. Если подобного жеста было недостаточно — она добавляла фирменную усмешку №5 и слегка приоткрывала рот, взмахивая пышными ресницами.       Срабатывало в десяти случаях из десяти.       Зеркальная дева не была уверена, кто отвечал за создание такого шедевра — теологи и учёные придерживались разных точек зрения — но зато она была твердо убеждена в том, что какая бы сила не явила свету Лизавету Милорадович, она не добавила ей стабильной самооценки и четвертого размера груди только потому, что вместе с этим она бы точно перевернула мир — и не важно, плоский он там все-таки или нет.       Лизавета продемонстрировала зеркалу полуулыбку №33, предназначенную для награждений и похвал средней степени серьёзности, и палатка расстегнулась. — Явилась, — протянула Лизавета, цепляя пряди у виска шпилькой с парочкой инкрустированных бриллиантов.       Наташа не стала привычно цокать в ответ, лишь ткнула её в плечо и спросила: — Пойдешь? — Куда? — полюбопытствовала Лизавета, отрывая взгляд от собственного отражения.       В руках Наташа держала два наскоро сплетенных венка.       Лизавета почувствовала, как мимолётом дернулась левая нога — да, седалищный нерв, да, профессор, я готовилась.       Нет, профессор, это не ишиас, похоже, это двое моих мертвых сослуживцев, и я немного нервничаю, профессор. Нет-нет, я выступлю, подождите.       И Наташа не улыбается — Наташа редко улыбается, но между её обычным выражением лица и нынешним — пустыня, и Лизавета в ней по пояс, и она к ней зыбучими песками и жарким пеплом. На лице Наташи есть оттиск вчерашнего, и жизнь сыграла с ней злую шутку, даровав еще десяток безмятежных минут поутру. Нет, забери, убери, дай обменять хоть на несколько лишних секунд для них, но реальность — нечестный дилер, она забирает её фишки и уносит в рукаве, домой, к себе.       Лизавета старается сглотнуть, но нечем.       Нет, я не знаю, профессор, второй — а кто второй, думает Лизавета, она же довела их до безопасности — да, относительной, подтверждает подсознание, и в глотке заплетается жгучий, горький комок: нет, она же все сделала правильно, она же сказала ему зажать над запястьем и держать, — но она не проконтролировала, нет, дура, как она могла оставить это на Костю, который в моменте не помнил и собственного имени, на Васю, который не слышал ни единого слова и продолжал улыбаться, на волю небес, которые ненавидели людей, полагавшихся на волю случая. Как она могла не подумать, как она могла не предусмотреть, как она теперь будет с этим дальше — и она слышит постукивание и скрежет зубов — нет, профессор, это не бруксизм, это я виновата в смерти двух моих мертвых сослуживцев. Один из них был совсем молодой, профессор, знаете, он хотел стать героем, как папа, потому что его папа умер на войне, профессор, но он умер героем. Он спас жизни, профессор, чужие, а его сын умер и не спас даже свою.       Профессор, знаете, о втором даже не стоит и говорить — он как дураком жил, так дураком и умер, и я ему ничего, кроме того, что он дурак, и не сказала. И правильно, правильно, правильно сделала, что ничего другого не сказала — он же сам так решил, да, профессор, я правильно рассуждаю? А вот он, профессор, кажется, умер героем, хотя героем никогда и не был и, кажется, не очень и хотел — он спас по крайней мере две жизни, профессор, и мою в том числе, представляете, и я не помню, сколько раз я говорила ему спасибо, думаю, мало, мало, очень мало, слишком мало, но больше не скажу ни разу, профессор, и, и, и, знаете, я, я-я не очень, не очень-то и хотела, он не то чтобы для меня много хорошего делал — только плохого. Правда, мне иногда казалось, что он из-за меня, может, тогда в Верховный суд не прошёл, потому что тогда у меня шпаргалка выпала — нет, нет, нет, профессор, забудьте, шпаргалки не было и ничью вину он на себя не брал, и я тоже же сама потом не пошла, чтобы все по совести было — и это не от вины совсем, нет, нет, и когда я болела и Катя мне приносила конспекты, я же знала, что это не её рукой было написано, профессор, я знала, но я не говорила спасибо, мы же просто по-честному играли, правда ведь, я правильно говорю? Нет, профессор, да я больше ничего и не вспомню, разве что и деньги за грант он предлагал тогда не в шутку, нет, нет, нет, и не знаю, почему он на конкурсе за мою работу проголосовал — это тайное голосование было, профессор, помните, а мне потом на ушко куратор шепнул и не знаю я, зачем — наверное, потому, что он относился ко мне лучше, чем я думала, а я к нему — хуже, чем он того заслуживал?       В ушах звенят знакомые цепочки на костюме — нет, профессор, это не тиннитус, это я разволновалась, просто я — жива, а двое моих мертвых сослуживцев — больше нет.       Профессор, забудьте, не в том ведь дело — я же, получается, больше ему уже ничего не скажу и ничего от него не услышу?       Может, мы договоримся, профессор, на троечку — пусть он хоть десять тысяч раз назовет меня идиоткой, стервой, дурой — профессор, я обещаю промолчать, хотя бы первую тысячу раз. Я думаю, я тысячу раз точно смогу — и Вася пусть шутит хоть десять сотен тысяч раз несмешно, невпопад и невовремя, я все десять сотен тысяч раз смеяться буду, профессор, вернитесь, пожалуйста, пожалуйста, вернитесь, пожалуйста, верните, пожалуйста, верните мне моих двоих мертвых друзей.       Нет-нет, профессор, я готова, я могу — постойте!       Можно я перепишу этот тест заново?       Лизавета наконец выдыхает — она все же вынырнула из воды, но вокруг только бескрайне далекий и бескрайне жестокий океан, и она не доплывет до берега. — Так ты идешь? — повторяет Наташа, стоит уже вполоборота — торопится. — Уже хороним? — спрашивает Лизавета, и молится всех известным ей божествам, чтобы голос не дрогнул и не выдал её с головой. — Кого хороним? — спрашивает Наташа, сдвигая брови.       Милюкова окинула её непонимающим взглядом с головы до пят, потом перевела его на свои руки и издала что-то среднее между «блин» и «ой».       Скорее всего, Наташа просто сматерилась. — Да это эти два дебила решили отметить свой второй день рождения и сказали принести им из их палатки венки, чтоб отпраздновать. — Какого черта они выглядят как похоронные, Наташ? — Да потому что у Васи с Костей руки из жопы, Лиза, что они еще могли из себя выдавить?       Наташа переводит дух.       Лиза тоже.       Матушка Царица, какой идиотизм — ровно такой, которого и следовало бы ожидать. Она выдыхает полной грудью, пока не начнет казаться, что в легких уже пусто, и пока не закружится голова, как тогда, в кальянной Порт Осмуса в день её отбытия обратно в Снежную. Два — нет, три идиота, и она вместе с ними в одной непотопляемой лодке из надумывания, тревожности и кретинизма, хронического. — Ты что, не помнишь, как на День труда они попытались соорудить макет руинного стража из старых часов, позаимствованного с уличного столба фонаря и жевательной резинки, и в итоге тот взорвался и разлетелся обломками на три соседние композиции — и твою в том числе? — Такого не забудешь, — прошипела Лизавета, проводя руками за ушами, по уже уложенным волосам. — Я три дня корпела над исторически достоверным макетом гробницы царя Дешрета только для того, чтобы он последовал за оригиналом и затонул в песках, оставшихся от чьей-то наспех слепленной рухляди. — Зато аутентично.       Лизавета пожала плечами. Слава Царице — сейчас она, возможно, готова наконец отпустить близнецам их грех без исповедания — к тому же, они уже получили второй из трёх дисциплинарных выговоров за то, что их спортивная форма оказалась в женской раздевалке делегации из Мондштадта прямо в день межуниверситетской Спартакиады.       Случайным образом оказалась в женской раздевалке. Судьба-злодейка.       Все хорошо, все спокойно, на улице — снова солнечно. — Стой, Наташа, — Лизавета споткнулась языком о зубы, но все-таки выдавила из себя: — А Володя? — Ого, вспомнила, — Крио-магесса позволила себе усмехнуться. — Заволновалась за любимого? — Твоего любимого, разве что, — парировала Лизавета, нервно накручивая локон на палец. Внутри что-то сжималось, торопило, и она нехотя добавила: — Живой? — Я бы пошутила, Лизавета, но ты не оценишь. В том самом состоянии, в котором бы ты менее всего хотела его видеть. — В живом? — В ликующем, Лиза, в ликующем. До ордена ему немного осталось.       Она говорила что-то про тысячу раз? Тысячу раз чтоб был проклят этот выпендрёжник, какой из него герой, мама́, о чем я тебе говорила — да он идиот конченый, мама́, да, это тот самый, который украл у меня первое место на конкурсе по скорочтению, да, в третьем классе, когда я еще знать его не знала — просто по всей Снежной конкурс был и эта мерзкая фамилия, мам, ну какой из него Разумовский, он там… Пустослович! Лошич! Душнич! Выхухолич, мам! Тот самый, который подлизывался к судьям, чтобы ему отдали первое место, и ни черта он там не голосовал, маман, что за бред сивой кобылы, твои слова да Царице бы в уши, матушка, да бросьте, забудьте, смилуйтесь, чепуха, чушь, вздор, какой там деньги разделить — да он в лицо мне смеялся, что «за день до объявления результатов ходила вся расфуфренная и нос вздернула», а я ничего подобного не делала, мама, ты же знаешь, я ему просто сказала — ты, кусок имбецила недоношенного, в жизни гранта не увидишь — ну и получается, я была права, матушка, целого гранта он не увидел, так ведь? И заведет же нелёгкая, Архонты, какой там хуже, чем заслуживал — на что выслужился, то и получил, козёл тот ещё. Подзаборный. Да ко всем псинам разрыва его наигранное благородство, подонок редкостный, да последняя бездновская тварь симпатичнее выглядит, и морда у него — да в демонических свитках сумерских храмов и то поприятнее, если бы меня перед выбором поставили — за него замуж или за того уголовника из пятой парадной на Невском, мама, я бы не выбирала, я бы повесилась, но перед смертью написала бы, что выбрала бы уголовника. Мама́, ты не представляешь, да о чем ты говоришь, какие конспекты — Катя на курсы правописания специально для меня ходила, я же знаю, вот кто настоящий герой, мама́, каждую пятницу в семь утра, куда этому недорослику — ну и что, что он выше меня, мам, это в смысле до меня ему еще расти и расти! И никаких шпаргалок я не брала и в жизни не возьму, сам виноват, на что еще рассчитывал, у него на лице написано, что он ничего, кроме слова «отвали», не понимает, и то, если по слогам говорить! И, и я просто расхотела идти в суд, это не мое, мама, да он если на какое место нацелится, так метит его будто своей неотесанностью, и чурбанностью, и тупостью и, и, и именем своим тупым! Ненавижу имя Володя, его ненавижу, мама, ненавижу, до смерти ненавижу, чтоб он коньки отбросил к следующей же среде, не видать ему ордена как собственных лопоухих, мать его, ушей, мама! — Какое счастье, — процедила Лизавета, зарываясь в коробочку с принадлежностями для вышивки в надежде найти там что-то достаточно колюще-режущее для того, чтобы пробить толстокожего Володю. На худой конец — иглы для вуду. Она готова была даже сблизиться с каким-то из местных племён ради их варварских тайных проклятий — если, конечно, ритуалы не предполагают раскапывания кохлозавровского навоза — против магии крови и многочисленных жертвоприношений Лизавета ничего не имела. — Алексей тоже в лазарете, — безразличным тоном сообщила Наташа, постукивая каблуком об остов кровати.       Лиза поморщилась и повела плечами, приводя себя в чувство.       Плохо дело — значит, врата Бездны открываются все чаще, а времени остаётся все меньше. С одной стороны — слава Царице, поскорей покончить со всей кутерьмой, поскорей вернуться в приветливый холод столицы, в объятия родных просторов, в лёд и стужу набережных и мостовых, с другой стороны — вернуться вперед ногами под белой простыней.       Роль комвзвода — быть последним бастионом и держать оборону даже посреди поля, усеянного телами сослуживцев, и свою роль он должен отыграть до конца. Его пребывание в лечебнице Любавы — дурное предзнаменование, и Лизе оно очень не по душе, до тремора в пальцах и черных кошек, царапающихся в горле.       Зеркальная дева, немного помедлив и полностью повернувшись к сослуживице спиной, выудила из коробки расшитый — вручную! — платок. Из воздушного сумерского шёлка — такой материал она использовала для рукоделия только с большой осторожностью и только в самых особенных случаях, потому что даже самая тонкая игла норовила оставить на глади ткани неаккуратные, рваные затяжки. По краям шла кромка из золотистых нитей, и они как нельзя лучше подходили к тому оттенку, что она выбрала для расшитых инициалов. Лизавета немного покрутила заготовленный подарок в руках и, еле заметно вздохнув, спрятала его в рукав. Не то чтобы у неё было много секретов от Наташи — просто есть такие, в которых стыдно признаваться даже самому себе.       Тянуться к человеку, который тебя, объективно говоря, отталкивал, было чем-то из разряда таких тайн. Вдобавок — сидеть семь ночей подряд и скрупулезно выкладывать первые буквы его имени и фамилии на молочной глади ткани — то еще позорище. Платок в их краях считался общепризнанным выражением глубокой симпатии, особенно в дворянских семьях, поэтому Лизавета прятала его от соседки, забивая в самый далекий и тёмный угол под кроватью.       Ей нравилось с ним разговаривать, хотя, по объективным суждениям, ему должно было и было некомфортно — и пусть их связь заканчивалась на службе в одном отряде и учебе в одном заведении, Лизавете втайне нравилось присутствие хотя бы этой ниточки, хотя по-хорошему её нужно было бы разорвать и выкинуть в мусорку, как она всегда поступала с неудачными изделиями.       Лизавета винила в своей постыдной склонности Катины разговоры и её же литературу, которую зеркальная дева взяла на одном из последних курсов от нечего делать — пару отменили, до следующей оставалось еще два часа, мерзкая Полина Оболенская со своими прихвостнями развела на последних партах целый бордель, и Лизавета, стараясь от кипящего негодования не отойти в мир иной, решила отправиться в мир Катиных новелл, который по наполнению не сильно от первого отличался. Пару откровенно мусорных книг она отложила в сторону — истории о демонах и их собственнических порывах её нисколько не интересовали, да и Катя бросила в их сторону ёмкое «ширпотреб», а вот рыцарские романы захватили её внимание. Дама, которая дарит своему возлюбленному платок на счастье, а по его возвращению умирает от чумы или случайно забредших в замок разбойников — чем не достойная драма? Более того, Лизавету больше интересовали не принцы и рыцари, а как раз те самые разбойники — пусть не на белом, а вороном коне, но чуть менее правильные, чуть более харизматичные и, несомненно, весьма сексапильные. Поэтому Лизавета задавалась вопросом — что же она нашла в своем нынешнем предмете обожания, если к нему подобные характеристики хоть и можно было применить, но только после череды из двадцати других эпитетов? Ответ крылся в прошлом, к которому зеркальная дева возвращалась одновременно с неохотой и теплотой — воспоминания о том, как замирало сердце, соседствовали с тем, как отмирала частичка мозга каждый раз, когда ее одногруппница Полина Оболенская выступала с очередным, явно украденным или выманенным шантажом докладом, сверкая своими отбеленными зубами и криво мелированной челкой. Если Володю Лизавета ненавидела всерьез и всегда, то Полину — по-настоящему и постоянно: это — другой градус. Пока Разумовский вызывал раздражение у двух третьих её души и одна оставшаяся дремала, снисходительно накидывая за интеллектуальные потуги оценку «удовлетворительно», при виде Полины Оболенской все фибры души взывали к справедливости и немедленной ссылке. Мало того, что Полина заняла должность старосты, пока совместными усилиями эту обязанность не сплавили на Наташу, которая еще долго припоминала им последствия подобной подставы, так и дом Оболенских находился по соседству с отчим имением Лизаветиного семейства, и родители захаживали друг к другу в гости на Масленицу, Новый год и поминки.       Скрипя зубами и скрепя сердце, Лизавета признала уродливую морду Полины Оболенской мало-мальски симпатичной — за это отвечал её весьма привлекательный отец, жаль, был на двадцать лет старше Лизы, и элегантная госпожа Оболенская-старшая с лицом, скульптурно слепленным природой по золотому сечению. Но вот чего Полина от родителей не унаследовала — так это грации, манер и приятного характера. Завидев её рожу, Лизавета сразу поняла — эта мразь потравит ей добрую половину университетской жизни похлеще, чем поварихи — крыс в столовых краевых школ.       Полина собирала вокруг себя шайку-лейку припевал разного толка и пола, и те в один голос посмеивались над её бездарными шутками и рукоплескали каждому выступлению, текст которого она выбивала из очередного ботана, готового кланяться Оболенской в ноги за один взгляд — Лизавета своих поклонников за крепостных не считала, так, слуги — и в этом есть коренное отличие. Да и добивалась всего Полиночка на одну половину за счёт своих припевал, а на другую — за счёт знатности рода и имени отца, которое знал последний конюх при дворе. Несмотря на благородное происхождение, Лизавета связями не кичилась — они сами просвечивали через аристократически бледную кожу. Ей не к лицу было читать романы, подсовываемые Спасской заместо учебника по воинскому делу, но Полина — Полина вынуждала. К тому же, некоторые из Катиных книжонок были потяжелее библиотечных энциклопедий, и могли послужить если не проводником знаний, то хотя бы орудием убийства.       Все эпистолярное творчество из арсенала Спасской хорошо помогало отвлечься от реальности, поскольку сквозило от неё чудовищным отрывом — всю серию из разряда «из врагов в любовники» Лизавета откладывала, кривя душой и фыркая, что воображение автора забрело уж в совсем дикие земли; свидетельства существования всех расписанных джентельменов в её студенческих буднях как-то не наблюдалось, и вообще, подобную бумаженцию даже в пункте сбора макулатуры и за полморы не выкупят. Единственное, что претендовало на жизнь — описание влюбленности, которое где-то упоминалось коротко и мимо строк, а где-то — всласть, на десять страниц, так, что Лизавета сама слегка влюблялась, пока героиня вздыхала по своему герою. Чисто с исследовательской точки зрения Лизавете хотелось узнать, как сердце может ёкнуть и что это вообще такое, но судьба не предоставляла ей возможности опробовать подобное на собственной шкуре — до поры до времени.       Затерявшись в мыслях о «литературном месиве Спасской», Лизавета сложила два и два и вспомнила о его хозяйке, которая, судя по документам, должна была вчера дежурить с одним из пострадавших. — Как там Катя? — поинтересовалась зеркальная дева, поправляя рукава и разворачиваясь к подруге лицом, пока та не успела ничего заподозрить. — Здоровее быка, как всегда, — откликнулась Наташа. — В рубашке родилась, ты ж знаешь. — Под счастливой звездой, — согласилась Лизавета. — На судьбе ей написано только других до гроба доводить.       Наташа усмехнулась. — Собирайся быстрее, пока эти бедолаги сами до туда не доползли. Их и на пару минут оставить одних нельзя. — Пару минут? Ты их переоцениваешь, Наташ, — Лизавета затолкнула коробку обратно под постель и, разгладив складки на юбке, приподнялась. — Тридцать секунд — их максимум.       Лазарет — такая же палатка, только в два раза больше, вместо алеющего клевера на ней — красный крест, и на этой территории есть только одна владычица — её имя лучше не упоминать всуе. Лизавета всегда миновала мобильный госпиталь стороной, потому что обитающее в нём божество врачевания обладало острым слухом, тонким нюхом и отвратительным характером. Кому как, а Лизавете регулярно прилетало за излишнюю брезгливость, жеманность и еще парочку достоинств, которые Любава относила в список смертных грехов.       Наташа предрассудками не отличалась и распахнула завес палатки настежь — вечно заходит, будто бежит докладывать о вспыхнувшей революции в отделе хлебобулочных изделий в связи с повышением цен на масло. Недавно только случалось — и Лизавета заскучала по запаху свердловских слоек с их хрустящей песочной крошкой. Здешняя кухня не пришлась ей по душе — кажется, натлановцы недалеко отошли от времен первобытной общины, раз их яства вызывали в ней первобытный страх.       В лазарете пахло спиртом, и разгулявшийся аппетит быстро уснул под его парами.       И слава Царице — она пропустила свой пятый день начала диеты. В конце концов, сложно жить, когда тебя вечно окружают зеркала: посмотри, Лизавета, а не прибавилось ли сантиметра в бедрах? А этот животик, ты уверена, что он от выпитого на ночь стакана воды? Щёки, Лизавета, ну что за щёки — вот, повернись в профиль, Лиза, ну что это такое. У её постоянных спутников был только один неисправимый недостаток — склонность к отражению, и если какие-то атаки они и нет-нет да и пропускали мимо себя, то их уничижительные комментарии Лизавета мимо ушей пропустить не могла. Если у неё было плохое настроение — из зеркал на неё улыбался уродливый митачурл с ногами-колоннами, если зеркала показывали ей лохматое, отвратительное чудовище — то и настроение у неё портилось, такая уж выходила корреляция — петля и порочный круг.       Лизавета встряхнула головой, и закрученные пряди легли на грудь в хаотично-безупречном порядке. Браво.       Первые две койки были заняты двумя номинантами на самую абсурдную попытку самоубийства среди всего Первого отряда — за их время пребывания в Натлане Вася с Костей успели подраться с тепетлизавром, который позвал себе на подмогу чуть ли не всю свою семью в составе семи копошащихся заврианов; чуть не утонули в водопаде, когда пошли набрать воды для всего взвода и вернулись через три часа, промокшие до нитки и держа в руках пакет с какой-то золотистой рыбиной, заявляя, что та исполняет желания; поспорили, кто быстрее добежит до края скалы и чуть не свалились в попытках остановить друг друга от падения; потеряли служебный жетон, уронив его во время игры в салки в жерло лавовых недр, и точно попытались бы стереть себя с лица земли в стремлении его вызволить, если бы не подоспевший на помощь Валера; наконец, решили заявиться на Стадион Священного пламени с несогласованной экскурсией и убежали бы с подпаленными задницами, если бы хвостатая представительница потомков Крон не выставила бы их за дверь пинками под еще не подгоревшую пятую точку.       Вася с Костей в прошлой жизни явно были домашними хомяками, которые все-таки дожили до преклонного возраста и теперь активно пытались наверстать упущенное. У Катерины была и другая теория: кто-то из них влюбился в Любаву и искал с ней частых встреч весьма своеобразным, но эффективным способом. Лизавета с Наташей эту гипотезу в один голос отвергали, заявляя, что Любава придушит каждого из них одной левой, а второй — еще и отвесит подзатыльников за непотребства, и такая картина должна была бы отвадить Пиро-застрельщиков об одной мысли о лейтенанте Октябрьской как об объекте воздыхания. Никакие знания сумерских мудрецов, никакой соединенный тысячью тысяч душ терминал Акаши, кажется, даже Ирминсуль и Катя Спасская, которым известно все, что происходит в мире, напополам, были бессильны в том, чтобы подсказать Лизе, сколько Любаве лет и человек ли она вообще. Любава выглядела при дневном свете — на тридцать, при вечернем — на двадцать пять, а при хирургических лампочках её медкабинета — на все сто.       Завидев их, Костя и Вася одновременно улыбнулись — эта фишка всегда позволяла отличить одного близнеца от другого, потому что Вася всегда лыбился шире. Идентифицировав в лежавшем слева второго камикадзе, Лизавета чуть отодвинула ширму и насмерть вспугнула сидевшую на маленькой табуретке Василису.       Табуретка скрипнула, Василиса вскрикнула. — Мать, не шуми, — пожурила её Наташа, сверлившая взглядом Константина. — А ты чего тут валяешься без дела? — За компанию, — ответил Вася, помахав Крио-магессе забинтованной рукой. — За компанию вы у меня полы драить в казармах пойдете по возвращению, — отрезала Наташа, скрещивая руки на груди. — Забирайте свой мусор.       Милюкова метким движением расшвыряла венки по двум постелям и прислонилась спиной к ширме, слегка прикрыв глаза, но продолжая пилить Костю ястребиным взглядом. Тот под ним съежился и инстинктивно подтянул одеяло к груди. — У него шок, лейтенант Милюкова, не серчайте, — Василий попытался воззвать к сочувствию Наташи, но абонент был хронически недоступен. — Улыбка вам больше к лицу. — Тебе к лицу целые пальцы, младший лейтенант Чехов.       Василиса прикусила нижнюю губу и сильнее вцепилась в одеяло, Костя, дернувшись, отвернулся к стене, а Вася лишь растянул улыбку до ушей, от чего та чуть сузилась. — Наташа, — одернула её Лизавета. — Ну пусть поваляется немного, с Любавы не убудет.       Наташа пожала плечами, переводя взгляд на лежавшего в постели раненого. — У пациентов стрессовое состояние, — у Василисы чуть подрагивали руки. — Давайте не будем создавать негативную обстановку.       Наташа закатила глаза. — И-и он потерял много крови, — запротестовала Василиса. — Э-это очень опасно. И положен постельный режим, по регламенту!.. Любава сказала, что привези мы их на несколько минут позже, в живых мы бы… — Ну и завела ты песню, милочка, — раздвинулись шторки, и перед кроватью выросла гора — Драконий хребет рядом не стоял, Любава его запросто через колено переломит. — Не бывать тебе в живых, со снегу не встать… Разнылася! Вот будет двадцать восемь штыковых и огнестрельных пять — тогда и приходите, а сейчас — кыш, кыш! Ему хоть четыре пальца приделать — как два об асфальт, милая, а у тебя все, трагедия. Тебя вроде ж не Лизой звать, чего такая бедная?       Василиса похлопала глазами. Лиза похлопала ресницами — с чего, позволите, такая честь. — Но… — попыталась возразить Крио-магесса. — «Но» будешь у себя дома детишкам говорить, когда они дохлого голубя на ужин притащат. Я говорю, все ему там пришили, милая, еще б что другое оторвало — можно было бы волноваться, а тут плач Ярославны ни к чему. Столпились, как на лобном месте, я аж пройти не могу, — возмутилась Любава, которой присутствие и одного человека создавало существенные препятствия к свободному передвижению. — Расходимся, по одному человеку на больного, всё большое семейство пусть ожидает за дверью и в порядке очереди! — Здравствуйте, Любава! — радостно провозгласила вновь открывшийся проем и в нем материлизовалась макушка Катерины с четырьмя судочками, громоздившимися в руках до уровня шеи. — О-о, девочки!.. — И ты туда же! Брысь, нечисть. Я же уже тебе сказала, что их кормила. — Это обед, — возразила Катерина, безапелляционно застегивая за собой палатку. — И на обед кормила, — Октябрьская уперла руки в боки. — Тихий час! — Тогда полдник, — шёпотом заявила Катерина, водружая свою провизию башней на табуретку. — Тьфу на тебя, — Любава махнула рукой на вражеского захватчика лечебницы и грузно прошествовала в сторону шкафчика с медикаментами. — Не тормоши их только, все катетеры собьешь. Я тебя саму на успокоительные посажу. — Так точно, госпожа лечебная фея, — Катерина отсалютовала вздохнувшей Любаве и принялась тискать Константина в костедробящих объятиях. Слава Царице, они уже в госпитале — срочная помощь успеет подоспеть до переломанных позвонков.       Лизавета поспешно ретировалась в сторону дальних коек, ручейком просочившись между Любавиным бицепсом и брезентом тента и оставив Наташу разбираться с неминуемо надвигающимся хаосом. Вслед она поймала недовольное бурчание Милюковой и, не сдержавшись, улыбнулась.       Шторка между двумя соседними койками была раздвинута настежь, и Володя с Алексеем перекидывались в карты — ровно до того момента, пока явившаяся Лизавета не окинула всё действо экспертным-критическим взглядом. — Надеюсь, на деньги? — полюбопытствовала зеркальная дева, приосанившись. — На честь и достоинство, — поправил её Владимир, выглядевший, увы, лучше прежнего — чем больше он был замотан в бинты, тем меньше его самого было видно, что в глазах Лизаветы добавляло ему как минимум пятьдесят баллов к похожести на человека разумного. — Не знала, что банкроты могут делать ставки в кредит, — съязвила Лизавета, подпнув койку Анемо-борца ногой — та не сдвинулась ни на миллиметр, а нога заныла от удара по прочному металлу. — Здравствуй, Лиза, — поприветствовал её Алексей, складывая веер карт в руках в единую колоду. — Пришла навестить? — Посмотреть на ваше очаровательное лицо, комвзвода, — улыбка №27, нечто среднее между искренностью и поддевкой. — Какими судьбами? — Катерина пропустила урок, в котором объясняли, что не нужно бить врага молнией, когда союзник стоит рядом с ним по колено в воде.       Лизавета хмыкнула. — Комвзвода, это вы пропустили урок, в котором объясняли, что если в одном отряде с вами Катерина Спасская, то к воде лучше не приближаться, — она кокетливо прищурилась и добавила: — Я могу такой вам лично преподать.       Алексей вполголоса рассмеялся. Как и у оставшихся товарищей, с высот инфузионного штатива к нему виноградной лозой тянулась прозрачная извилистая трубка, и стеклянный флакон, прочно зацепленный Любавой за два крючка, цедил по капле полуторапроцентный раствор — Лизавета прищурилась — амиодарона, судя по цвету ржавой меди и медицинским показаниям. Зеркальная дева не была уверена, что у Алексея было слабое сердце — но после череды веселых приключений вместе с Катериной Спасской ему мог понадобиться кардиостимулятор. Лизавета слышала от знакомых, что сумерские доктора стали экспериментировать с переменным зарядом Электро в кристаллах в попытках реанимировать пациентов, и если они добьются успеха, она обязательно выпишет новомодный девайс в подарок на юбилей командира взвода.       Короленко выглядел здоровым, и Лизавета почувствовала облегчение. Его сосед — при всей своей степени побитости — тоже здоровым казался хотя бы навскидку, что у Лизаветы вызывало необъяснимый приступ раздражения. Как добро идет под руку со злом, как нищета деревень граничит с роскошью столицы, как образцово-показательные семейные пары живут в одном подъезде с запойными алкоголиками, так и Алексей с Володей разлеглись на двух соседних койках и вдобавок решили перекинуться в картишки. «Игорный бизнес как мост между двумя мирами», — тема её следующей диссертации.       Любава замотала бойца бинтами с головы до ног, как коллонадскую мумию, но забыла про самое главное — замотать ему рот намертво, и подобным просчётом Володя не преминул воспользоваться. — На этот раз тебя не нашли, куда приткнуть, и ты решила подработать санитаркой?       Ой, да пошёл ты. — Я не к тебе, не беспокойся, — ухмыльнулась Лизавета, сузив глаза до того самого «заткни-свой-рот-скорее» прищура. — Любава с клизмой минут через пятнадцать подойдет.       Алексей, уже давно убедившийся в бесплодности попыток разнять двух своих подчиненных, предпринял другой способ: — Лизавета, как там Катерина?       Лизавета поддалась импульсу и едва заметно сдвинула брови к переносице. — Так она же к вам уже заходила? — Да, третий раз, — добавил Владимир, у которого столь частые визиты вызывали пробуждение если не детской, то явно поколенческой травмы. — Если зайдет в четвертый, боюсь, с Любавиным настроем он станет последним, — пояснил Алексей, слегка покачав головой. — Вы недооцениваете Катю, товарищ Короленко, — Лиза постаралась не выдавать своих эмоций и привычно приподняла уголки губ. — При всём уважении, последним он может стать все-таки для Любавы.       Комвзвода сдержано улыбнулся, и Лиза занялась рассматриванием своих туфель для подтверждения их безупречной чистоты. — Кстати, Лизон, раз зашла, то мне есть, чем тебя порадовать… «Да чтоб ты провалился», — мысленно пожелала товарищу Лизавета. Володя мог и не продолжать — по иронично приподнятой интонации, которая была призвана подогреть напряжение в её жилах, уже и так все было ясно. — …мне передали, что если еще пару раз отличусь — то на ежегодном собрании меня ждёт награда. — Чёрная ленточка на фотке тебя ждёт, если еще пару раз отличишься, — прошипела Лизавета, затолкнув платок поглубже в рукав и вцепившись в собственные локти.       Было ли что-то позорнее, чем то, что Володя получит орден раньше её? Случалось ли когда-либо, что её самолюбие он задевал сильнее, чем сейчас?       Владимир Разумовский, как бы вы ни подумали, умел удивлять — и не только не знающим границ идиотизмом.       Да, случалось.       Лизавета помнит один такой…       Случай.       Она помнит, что однажды, золотой осенью, когда весь двор замело разноцветным лиственным одеялом, когда в аудиториях было по-домашнему уютно, и когда её форменная юбка все время пачкалась от брызг, поднятыми проезжавшими извозчиками, Владимир Разумовский сказал, что самая красивая девушка во всей Государственной Академии — Лизавета Милорадович.       Нет, не так.       Она помнит, что однажды, промозглой, грязной осенью, когда весь двор прозябал в метровых бездонных лужах, когда все зонтики сметались поднятым ветром из рук, когда ее форменная юбка все время пачкалась этими дебилами-водилами, она надела мини. И плевать ей было с высокой колокольни, что скажет завуч — Лизавета Милорадович не собиралась ходить в замызганном тряпье, которое вдобавок пошивалось какими-то мигрантами в затхлом Пятигорье! И в этот мерзопакостный день, в то мерзопакостное утро, мерзопакостные журналисты из мерзопакостной главной университетской типографии решили согреть своих мерзопакостных читателей своей мерзопакостной статейкой, и для участия в ней они выбрали самого мерзопакостного человека.       Они подошли к Володе, мать его, Разумо— да плевать на его фамилию. Они спросили: «Здравствуйте, мы из «ТАСС» (Типография академического студенчества Снежной, как сейчас на зубах скрипит). Мы проводим опрос, не соизволите ли поучаствовать, господин…       Он представился: «Разумовский». Тьфу.       Они ему сказали: «Очень приятно, господин Разумовский, позволите задать вопрос — тут он кивнул, важный, гусь бумажный, — какая самая красивая девушка в нашей Академии?»       И Бездна его знает, как они обосновали столь вопиюще нелогичный вопрос, ведь каждый знает, что самая красивая девушка Академии — Лизавета Милорадович, и она внутренне пыхтела от негодования, потому что внешне пыхтеть было нельзя.       И он ответил им: «Лизавета Разумовская». «Вот идиот», — подумала она. — «Что за Лизавета Разумовская, у нас таких нет — если бы такая красавица была, я б точно ее знала в лицо и парочку раз это самое лицо ей бы уже разукрасила».       Они спросили: «Постойте, господин Разумовский — у вас сестра в Академии учится? Благородное заявление, поведение настоящего старшего брата».       И он ответил: «Простите, заглянул слишком далеко в будущее — пока что Лизавета Милорадович».       И она внезапно поняла, что имеют в виду, когда пишут «её сердце ёкнуло».       Лиза покраснела и забыла, как дышать — и вот это все, что она тайком читала в Катиных книжках, оно произошло. И сердце билось так, как описывали — очень быстро, но мягко, как будто бы разогревая тепло, и оно разливалось на щеках румянцем, и улыбка у нее ползла до ушей, и ей хотелось подпрыгнуть на месте или закружиться или подойти и обнять его, поднявшись на носочки, и ткнуться носом в шею.       И она не могла не признать, что обставил он всё очень красиво, и говорил он красиво, и выглядел он красиво — и грязный двор выглядел тоже красиво. И все выглядело красиво, и жизнь выглядела красиво, и он все равно был дурак, но уже её д—       Владимир улыбнулся журналистам в ответ на их одобрительный смех — и повернул голову в её сторону.       Как только они столкнулись взглядами, Владимир перестал улыбаться.       Он сказал: «Поверили?».       Он добавил: «Самая красивая девушка в Академии — это Полина Оболенская».       Полина, мать её, Оболенская.       Полина, драная сука, Оболенская.       Полина, вечно-выскакивающая-на-парах, Оболенская.       Полина, мисс-второе-место-у-параши, Оболенская.       Сука, Полина Оболенская?       Да и катись ты к своей Полине Оболенской, Разумовский, вали быстрее, пока я тебя взашей туда не погнала, мудила ты этакий.       Еще ни один мужчина не разбивал ей сердце так быстро. Стоит заметить, никто и не успевал так быстро им завладеть — что ж, Володя, ты скорострел, мировой рекорд. Держи, мать твою, Полихромную звезду за выслугу перед Отечеством.       Она тоже установила свой рекорд — двадцать минут в туалете взамен семинара по деятельности штатных военных духовых оркестров и концертных ансамблей Вооруженных Сил Снежной. Непозволительная роскошь, она ведь сама записалась на этот электив — да, кстати, господин Разумовский тоже записался, и она бы с удовольствием под аккомпанемент профессора засунула бы ему дирижерскую палочку прямо в…       Когда она поправила стекшую тушь и вышла из туалета, оказалось, что дежурных сегодня расставили прямо у дверей женской уборной — ну, или господин Разумовский решил патрулировать коридоры на предмет забежавшей в кабинку туалета Полины Оболенской, чтобы в той же самой кабинке с ней и целоваться!       Лиза пожалела, что не вынесла из туалета всю туалетную бумагу — Полине останется, чем вытирать рот после такой тошнотворной процедуры. Лучше дважды гастроскопия, чем один раз поцеловаться с Разумовским. — Профессор интересовался, почему ты отсутствуешь, — вальяжно сказал господин Разумовский.       Нет, не так:       Он спросил: «О, разнылась в туалете? Что за повод? Полиночка обошла тебя не только в игре на трехструнных гуслях?»       Да к черту долбанные трехструнные гусли!       Он, конечно, такого не говорил, но тогда Лизавета не услышала бы ничего иного. — Да пошел ты, — многозначительно ответила Лизавета.       Владимир промолчал, переступил с ноги на ногу и сказал, не глядя ей в глаза: — В конце пары будет проверочная. Пойдем? — Пойдем? — переспросила Лизавета, впиваясь ноготками в ладони. — Да, пойдем, пойдем… А не пойти ли тебе нахер? С Полиной Оболенской по ручку, катись нахер, Володя!       И была такова.       Он, кажется, сказал ей в ответ что-то вроде «подожди, Лиза, я всё объясню» — но она знала, что с мужчинами, которые обещают тебе все объяснить, объясняться в чувствах не нужно. Да и после того случая она научилась быстро отпускать чувства — особенно, если тридцать три раза распнуть Володю перед послушно кивающей Катериной. После тридцати трех раз становится спокойнее — и Лизавета отпустила все чувства, кроме легкой, так, поверхностной антипатии и здорового соперничества. Иначе как бы сейчас она улыбалась ему — №66, индивидуально заготовлена для искреннейших пожеланий скорейшего выздоровления — прямо в лицо. — Думаю, тебе сейчас паршивее, чем мне, — ухмыльнулся Володя, придерживая повязки на груди — давай, давай, посмейся, чтоб у тебя все швы разошлись к чертям собачьим. — Не паршивее, чем в инциденте с Полиной Разумовской, — парировала Лизавета.       Владимир перестал смеяться, потупил взгляд и отвернулся куда-то в сторону. — Ну, тогда ты опозорил меня на всю Академию, — уколола его Лизавета. — С орденом может получиться на всю страну, но я публичных заявлений делать не собираюсь. — Лиза.       И Разумовский посмотрел на неё так, будто бы раскаивался, но Лизавета не доверяла его актерскому таланту. Алексей, в очередной раз невинный свидетель и невольный соучастник трагедии, потянулся убирать карты с табуретки. — Забыли, — улыбнулась Лиза. Она и вправду — почти забыла.       Легко было забыть, что она на целых пятнадцать секунд подумала, что Владимир Разумовский — хорошая пара. Сердцу нужно было отвлечься, сместить фокус — она быстро нашла себе новых ухажеров, и они все говорили, что Лизавета Милорадович — самая красивая девушка не то, что во всей Академии, во всей стране, во всем Тейвате — и искренне это повторяли. Сердцу нужно было отвлечься, и она быстро нашла себе новый объект воздыхания, новую цель — да хоть триста раз ветреная — и лишь один раз дрогнули плечи, когда близорукий профессор Каховской, пришедший на замену, прочитал в журнале «Лизавета Разумовская», перепутав строчки.       Дальше он прочитал «Владимир Спасский», и она забыла — она смеялась в голос.       Лизавета выпустилась из университета, ожидая оставить там свою несчастную пятнадцатисекундную любовь, но несчастная любовь сказала, что будет ждать её в Первом отряде, и не соврала.       Не повезло в любви — не повезет и во второй раз, верно?       — Лизавета, могу ли я тебя попросить… — постарался отвлечь её Алексей, указывая на свой пиджак, который Любава милосердно зашвырнула на верхний угол ширмы. Будучи привязанным к капельнице, как пациент в психбольнице — к кровати, Алексей неловким движением сбил аккуратно разложенную им же колоду и карты поломанным веером разлетелись по постели.       Алексей вздохнул. — …поднять вон те две карты.       Милорадович проследила глазами за направлением его указательного пальца — и вправду, стыдливо прячась под свисавшим до пола одеялом, перевернутые рубашкой вверх.       Она изящно присела, подбирая подол платья, и свободной рукой подцепила потерянные сокровища, подтянув их к себе.       Бубновая девятка и шестерка пик.       Лиза несильно разбиралась в гадании, да и толкований было столько, что насчет одного только червонного короля можно было переругаться в хлам, поэтому она отбросила лишние мысли, обаятельно улыбнулась и вернула Короленко потерянное, протянув к нему руку.       Платок, уловив самый неподходящий момент, ловко выскользнул на пол.       Лизавета сглотнула.       Из-за ширмы послышался щелчок фотоаппарата, и Милорадович вздрогнула, инстинктивно обернувшись. — Круто выглядите, мальчики! — провозгласила Катерина, еще раз нажимая на затвор. — Костя, улыбку шире, что как не родной! — Лизавета, — окликнул её Владимир, и зеркальная дева поспешно выхватила из его рук расшитую тряпку.       Твою мать.       По тому, как на лице Володи отобразился проблеск человеческого сознания, выразившийся в расширившихся донельзя глазах, она догадалась, что кое-кто прекрасно успел разглядеть золотом выложенные на шелке инициалы.       Твою ж мать. И кто тебя просил поднимать, спрашивается? Тебе сказано — лежи и не дергайся, сука, зачем ты дергаешься?       «А-а-а», — убито подумала Лизавета. — «А-а-а. А-А какого черта…».       Пока физиономия Володи сменилась на что-то совсем уж похожее на лицо одухотворенной, но шокированной личности, Лизавета выбирала из четырех вариантов, три из которых включали в себя посыл в места не столь отдаленные, и лишь последний мало-мальски тянул на приличную реплику.       Что-то в духе: «Э-это не тебе». И она бы, конечно, не соврала — да кому вообще придет в голову дарить расшитые вручную кровью и потом платки — кому, Владимиру Разумовскому, да вы в своем уме? На такое способна только Полина Оболенская, и то после трех бокалов вина и семи подсказок подружаек.       Лизавета внутренне подготовилась к худшему диалогу в своей жизни — прошедшей и еще не пройденной, но небеса снизошли до страданий своей дочери и послали ей ангела-хранителя. — Лизавета, — обратился к ней влетевший в больничное крыло на колесах Коля. — Быстро, к командиру.       И исчез — поминай как звали.       Милорадович даже не постаралась скрыть свой вздох облегчения, быстро поднялась, отряхнулась, улыбнулась, прошептала «скорейшего выздоровления» и пулей вылетела из владений Любавы.       Какой позор.       Лизавета беззвучно взвыла, все силы отводя на удерживание на лице приветливого его выражения. Получалась какая-то скошенная от инсульта усмешка, но и на том спасибо.       Зеркальная дева миновала столовую, гряду мужских палаток, нагромоздившихся, как разноцветная гирлянда баров всех мастей и сортов — на улицах её родного города, и, приосанившись, постучала дважды по корпусу капитанского временного кабинета. Заслышав привычное «входите», Милорадович одарила дежурных кокетливым взглядом и прошествовала внутрь.       Их командир, как Лизавета и ожидала, располагался за своим столом и, стоит признать, выглядел весьма эффектно — птица не её полета, объективно, но любоваться красивым лейтенант Милорадович была готова даже на расстоянии. — Здравия желаю, товарищ командир, — любезно поприветствовала его Лизавета, приставляя ногти к виску — аккуратно, чтобы, не дай Царица, ничего не поломать. — Лейтенант Милорадович, — Капитано решил не тратить время на светские беседы и перейти прямо к делу, — вам известна эта вещь?       Лизавета перевела взгляд с таинственной, но очень подходящей всему одеянию маски, и наткнулась на знакомый бумажный сверток.       Внутри что-то оборвалось. — Нет. То есть да.       Отвратительное начало.       Капитано сложил руки в замок перед собой. — Мне неизвестно, что это такое, но я знаю, что это такое, — попыталась объяснить Лизавета, мозг которой от страха ссохся до размеров грецкого ореха — нет, миндалины. Одной-единственной миндалины. — Прошу прощения, товарищ командир, я поясню: я сталкивалась с этой вещью, но её природа и происхождение мне неизвестны.       Не намного, но лучше.       Лизавета сглотнула и улыбнулась, изображая из себя дуру — впрочем, для этого в данный конкретный момент не требовалось абсолютно никаких усилий. — Вам известно содержание этого? — последнее слово Капитано выделил голосом так, будто прямо перед ним лежало не легкое чтиво на вечер для самых одиноких, а фолиант с заклинаниями, способными превратить всю Снежную в радиоактивную пустыню за один пшик.       Часики затикали в Лизаветиных ушах — тик-так, выбирай скорей, да — нет, да — нет, да? — Не совсем. — Выражайтесь точнее, лейтенант Милорадович. — Не полностью. — В каких объемах? — Минимальных.       Танго — это танец для двоих, а она ходила на балетные курсы.       Капитано еле слышно вздыхает. — Лейтенант Милорадович, — твёрже произносит он. — Разумеется, регламент не запрещает наличие подобной литературы среди офицеров, однако, мы должны придерживаться некоторых рамок.       Постойте, он что, решил, что она по ночам перечитывает эротические романы от нечего делать или чего похуже? Да что за день такой, матушка Царица, национальный день унижения Лизаветы Милорадович — что-то она не припоминала такого государственного праздника, и, пылая от негодования, зеркальная дева принялась защищаться всеми доступными способами. — Товарищ командир, — возразила Лизавета, набирая в грудь воздуха и смелости. — Позвольте, но я не понимаю, в чем преступность данного деяния — конкретно, наличия данного объекта на территории нашего лагеря. Простая книга, верно?       В переводе на общетейватский: ничего я не читала, почти не открывала и ничего не знаю. — Лейтенант Милорадович, исходя из того минимального объема, что вам известен, поясните, откуда у вас данный предмет и к какому направлению он принадлежит. — Точно не к направлению запрещенной на территории Снежной литературы, — парирует Лизавета. — Я знаю список наизусть. Принадлежность — мне подкинули.       Оставалось добавить только «мамой клянусь». — Что насчёт статьи… — Капитано сменил тактику, пользуясь её неудачным выпадом. — Вы говорите, «подкинули». Лейтенант Милорадович, поясните в деталях, в какой момент и каким образом данный предмет оказался в ваших руках.       Они изящными пируэтами лавируют вокруг «данного предмета», усиленно стараясь не называть вещи своими именами. Лизавета знает — это эротический роман, и был бы просто эротический роман — но нет, его главный герой сейчас у неё перед глазами.       «Катерина, я вернусь и надеру тебе задницу», — молится Милорадович, и на этой молитве строится вся её выдержка. — Перед дежурством я обнаружила неподалеку от лагеря данный сверток и, согласно уставу о противодействии распространению терроризма, как уполномоченное лицо взяла на себя ответственность ликвидировать данный объект во избежание общественной опасности. К сожалению, последующие обстоятельства, предусмотренные пунктом 5 части 2 ранее упомянутого устава, воспрепятствовали мне в исполнении моего служебного долга, — отчеканила Лизавета и оперативно добавила: — Благодарю вас за устранение моей служебной оплошности в данном вопросе — несомненно, следовало уничтожить данный объект прямо на месте обнаружения, но я допустила возможность обнаружения его хозяина — или автора. — Каковы результаты вашей деятельности по обнаружению виновного лица, лейтенант Милорадович? — Увы, негативные. — Позвольте, — Капитано жестом подозвал её к столу, и Лизавета приблизилась, выверяя шаг, будто ходила она не по земле, а по холодному лезвию. — Вам незнаком этот почерк?       Лизавета почувствовала, как платье прилипает к стене, а она — к полу. — Никак нет. — Вы уверены, лейтенант Милорадович? — Никак нет.       Капитано поднял на нее глаза, — по крайней мере, Лизавета такое предполагала, — и зеркальная дева нервно улыбнулась. — Я не могу поручиться за авторство без графологической экспертизы. — Согласно вашему личному делу, по графологии ваша отметка — пять с плюсом.       Черт. Надо было учиться на тройки. — Я выражаю крайнюю благодарность профессору Курбскому за столь лестную оценку моих способностей, но в текущих условиях мой инструментарий весьма ограничен, поэтому, при всем моем желании, я мало чем могу вам помочь, товарищ командир. Я приношу свои глубочайшие извинения. — Проанализируйте, — приказал ей Капитано, и Лиза признаёт за ним сильный ход. — Вы будете сняты с сегодняшнего дежурства.       Лизавета признала бы подобный ход даже гениальным, если бы ей не был прекрасно известен тот факт, что командиру по большей части наплевать на авторство данного проклятого манускрипта — его главное желание — его сжечь, да поскорее, но ложных показаний внутри отряда допускать нельзя ни по регламенту, ни по чести.       Лизавета собралась с силами. — Конечно, я могу приступить прямо сейчас. Товарищ командир, разрешите уточнение? — дождавшись его сдержанного кивка, Лизавета выстрелила: — По моим первичным наблюдениям, могу заключить следующее: это — роман, новелла с романтическим уклоном, если выражаться точнее. Судя по наклону, использованному автором, его происхождение — более южные края, такой стиль письма схож для обителей земель около Нод-Края и южнее.       Туше.       Капитано уловил её намек, Лизавета в этом не сомневалась, и поэтому настойчиво продолжила, корча глубокомысленную мину: — Учитывая сложившиеся обстоятельства, данная рукопись — не просто чье-то несанкционированное изделие, а нечто, порочащее честь и достоинство личности?       Рискованно, очень рискованно. — Возможно, что-то, способное привести к дипломатическому скандалу?       Так тонко по краю она еще никогда не ходила. Да прекрасно ей известно, о чем написано в этой несчастной книжонке, кем написано и почему написано. А еще Лизавете прекрасно известно — подобные вещи писать неправильно, незаконно, а учитывая контекст — даже богохульно. Сколько усилий нужно приложить небесам, чтобы спасти душу Катерины от суда земного — неизвестно, но Лиза выдерживает роль её бесплатного адвоката с высоко поднятой головой и трепещущим от ужаса сердцем. — В таком случае мне стоит приступить к ознакомлению немедленно, — Лизавета выдавливает из себя самое рьяное усердие, на которое она только способна. Мама, папа, смотрите: я — главный патриот своей страны.       Капитано помедлил, и Лизавета для убедительности вцепилась в книгу почти так же сильно, как цеплялась за свою жизнь в данный конкретный момент. — Что вы имеете в виду под более южными краями, лейтенант Милорадович? — В данном случае — Натлан, товарищ командир. Возможно, данная рукопись произведена кем-либо из коренных жителей, причем весьма образованных.       Лизавета без понятия, на кого и за что она возводит такую хулу, но заранее мысленно извиняется. — Принято к сведению, лейтенант Милорадович. В таком случае, — Первый из Одиннадцати окинул её пристальным взглядом, но благодаря стальным нервам ни один мускул на лице Лизаветы не дрогнул, — вначале я проведу стороннюю экспертизу. На время вы можете быть свободны.       Внутри Лизавета чуть ли не визжит от радости победы — конечно, в таком многоступенчатом и запутанном процессе никто не захочет копаться, а особенно — Первый Предвестник, которому бы Сердце Бога — под мышку, толпу своих разгильдяев — под ручку, и домой, в Снежную. Милорадович чуть не срывается на «а ваше мнение, товарищ командир», подразумевая тот самый эпизод, после которого она приняла окончательное и бесповоротное решение творчество Кати подвергнуть казни путем тотального сожжения. Дочитал ли их командир до того момента и прочел ли Катины потуги в писательство вовсе — весьма пикантная загадка, и Лизавета бы многое отдала, чтобы её рассекретить — но ей пока хочется гулять по вольной земле и ветра в голове поменьше, чем у Спасской.       Пусть сама интересуется. И вообще, она теперь обязана привести ей из следующей командировки балетки из новой коллекции весна-лето.       Лизавета покидает палатку командира, подрагивающими руками поправляя пряди и придавая себе невозмутимый вид. Коля, вечный курьер недобрых новостей, окидывает её оценивающим взглядом, и она вздергивает нос повыше и запахивается в мантию поглубже — несмотря на еще не до конца спавшую вечернюю жару, её все ещё пробивает внутренняя дрожь. Конечно, тема выдалась деликатная, и вряд ли при зачислении в Одиннадцать спрашивают, как вы поступите, если обнаружите порнографический роман вместе с собой и Архонтом враждебной страны в качестве главных действующих лиц, но чем черт не шутит. Её и не о таком на собеседовании спрашивали. — Лизавета, — окликает её знакомый голос, и Лиза останавливается, прикрывает глаза и медленно и шумно выдыхает.       Началось. — М-м? — тянет она, стягивая губы в улыбку № — черт, у нее нет улыбок для случаев произвольного самовозгорания от стыда, ведь к такому её жизнь, мама с папой и Академия не готовили. Легкое смущение, игривый румянец, наигранное стеснение, виноватые глазки — да, конечно, дайте три, но такой уровень душевного дискомфорта ей был практически незнаком. — Можно тебя на минутку? — и Лизавета еще раз содрогается от того, что, прости Царица за такие слова, но господин Разумовский обращается к ней по-человечески и даже как-то обеспокоенно — ни грамма насмешки, ни капли издевательств, ни крохи поддевки. После такого её всегда огорошивали каким-то неожиданным предложением, и если сейчас Володя не собирается следующей фразой предложить свою кандидатуру на роль донора для её намучившегося в прямом и переносном смысле сердца, то на еще более плачевные варианты воображения не хватало вовсе. Она мало понимала в его спонтанных позывах к альтруизму, потому что заканчивались они, по классике, скандалом, но этот случай — этот случай был другим, и Лизавета не могла предсказать, какая концовка ждет ее на этом представлении.       Милорадович разворачивается на каблуках, выверяя каждый градус поворота, чтобы вовремя успеть надеть на лицо безмятежную маску — так, будто только что вышла не из весьма скользкой ситуации — и то хвост прищемило, — а из теплой сауны, после тканевых масок, бокала вина и нарезанных огуречных кружков на веки. — Конечно, — соглашается она и старается сфокусировать взгляд, чтобы зрачки не бегали по сторонам в поисках спасения. Черт, черт, черт…       Лизавета контролирует дыхание, чтобы грудная клетка не металась туда-сюда от частых вздохов — кровь циркулирует в организме быстрее и скоротечней, будто запаздывает снабжать голову кислородом, и та перебивается на давно заложенных резервах. Лизавета неосознанно концентрируется на микроспазмах мышц — как слегка дергаются наверх брови, как уголки губ подрагивают в неуверенности насчет того, какое выражение нужно имитировать для таких моментов, как под кожей нервы пульсируют и сами решают за нее, что же за унылая физиономия все-таки отобразится на её лице. А отображается, убеждена она, лютый стыд. — Тебе лучше не отходить далеко от госпиталя, — наигранно-весело комментирует Милорадович, проминая каждую фалангу пальцев по очереди. — Еще развалишься по пути, и я тебя до Любавы дотаскивать не буду.       Архонты, какой стыд, какой же стыд. — Лиза, могу ли я у тебя кое-что узнать? — Разумовский смотрит на неё ровно до конца предложения и отводит взгляд в тот же момент, когда фраза неудобно обрывается — и у неё ощущение, будто доктора, докладывающие о безвременной смерти ребенка, говорят теми же интонациями.       Его вежливость не к лицу и не к месту — Лизавета еще сильнее стискивает пальцы, пока не побелеют костяшки, и, не замечая таких трансформаций, изображает улыбку. Так тянет ответить «нет, нельзя», но она расправляет плечи, губы слегка сужаются и наконец выдают что-то жизнеспособное. — Конечно.       Какой стыд, какой позор — они наслаиваются на неё, как теплая дубленка поверх свитера, водолазки, рубашки и фуфайки, и она стоит и задыхается от количества напяленной на нее одежды и от перемешанного с унижением смущения. — Скажи, вот та, — Владимир рисует в воздухе квадрат, в котором Лизавета безошибочно идентифицирует так фатально невовремя выскользнувший платок, — штука — это то, о чем я думаю? «Да с какого черта я должна знать, о чем ты думаешь?» — хочет ответить Лизавета, но в этот первый и единственный раз она не может упрекнуть Владимира в том, что он зря рассчитывает на чьи-то способности к чтению мыслей.       Она прекрасно знает, о чём он, и едва заметно кивает.       Он отвечает ей тем же, только медленней и обрывистей — будто столкнувшись с неприятной, но вынужденной задачей, на которую придется согласиться.       Лизавета ждет, когда он извернется и выберет наиболее язвительную из всех возможных фраз или хотя бы просто начнет покатываться со смеху от абсурдности ситуации. Конечно, давай, пожалуйста — и Лизавета невольно начинает злиться, что господин Разумовский так затерялся в ассортименте подначиваний и шуток, что уже битую вечность ищет взглядом что-то в траве, то отворачиваясь от неё, то поднимая взгляд, будто в надежде на то, что помимо мыслей она научилась распознавать и другие невербальные сигналы.       Давай, пожалуйста, посмейся уже над неразделенной влюбленностью несчастной девушки, и я выкрою время на утопление. Специально, чтобы совпало с твоим обеденным перерывом. — Ну да, — Лиза не сдерживается и разрывает эту тишину, старается улыбнуться и игриво ведёт плечами. Ей же все равно, верно? Пусть этот кошмар поскорей закончится, и она вернется в палатку, поубивается с пол… полтора часа и заснет с чистой совестью. — Как говорится, аmor caecus, для малограмотных перевожу: любовь зла, полюбишь и козла.       Он наконец улыбается. — Алексея Короленко так ещё никто не называл.       Слова вползают в её уши и приобретают вес, как будто бы от того, что их озвучили, они стали чем-то телесным, весомым, тяжелым.       Настоящим.       Лизавета заводит волосы за ухо, облизывает губы, дыхание не хочет её слушаться, но оно подчинится, обязательно. Сейчас, секунду. — Он видел? — излишне торопливо спрашивает она, и слова спотыкаются друг о друга.       Владимир улыбается — снова только на одну сторону и, кажется, рефлекторно — и качает головой. — Я сказал, что там написано «aeternum memento» и что это — твой своеобразный подарок на выписку. Думаю, это вполне в твоем стиле — и уж прости, Лизавета, латинских слов на «К» я так быстро не припомню — все-таки девяносто восемь баллов, не все сто. Алексей больше ничего у меня не спрашивал, да и Катерина быстро начала, — Володя неопределенным жестом демонстрирует что-то неописуемое в воздухе, — …разговаривать.       Лиза кусает щёки изнутри — дурная привычка, — так и лицо выглядит стройнее, и не слышен неприятный стук зубов. — Спасибо. — Не стоит благодарности.       Он отвечает так резко, будто торопится опередить её слова. Они не на устном опросе, и Лизавете непонятно такое рвение — да, наверное, в его глазах ей до Алексея — как ему до человекоподобной обезьяны, но уж прости, Володя, так вышло. Она вкладывает в его реакцию собственные мысли и отдаёт себе в этом полный отсчёт.       Лизавета покачивает бедрами, потому что ноги сами стараются унести её подальше от этого позорного столба — да, пусть её распяли непублично, но судьба подобрала ей самого жестокого палача. — Давно?              И Владимир проходит пальцами по переносице, слегка надавливая, будто от её романтических позывов у него разыгралась страшная мигрень. — Нет, прости, — он качает головой, и Лизавета пытается вспомнить — когда был тот последний раз, когда они разговаривали вежливо? Когда она еще не знала его фамилии, а он уступил ей место в очереди на выдачу студенческих? — Я лезу не в своё дело.       И она не может с ним не согласится.       Лиза облизывает губы, и отчего-то отвечает: — Да-а не знаю я, наверное? Может, когда поступила в Первый отряд? Помнишь, тогда Алексей сказал перед назначением… — Нет.       Лизавета осекается.       Странно, «пошел он нахер» в сторону Предвестника сложно забыть.       Лизе неудобно его молчание, в котором она почему-то слышит осуждение. — А-ам… Наверное, я перегнула, всё-таки почти два года — это слишком. Может, когда он помог мне с той миссией, помнишь, когда… — Нет.       Лизавета вновь обрывается на полуслове и недовольно вскидывает одну бровь — да Архонтов ради, не слушай, если не хочешь, но она вовремя понимает — он спросил недостаточно много для её развернутого ответа, и она сама вываливает на него эту постыдную информацию, словно, разделив эту ношу с кем-либо, ей станет легче её тащить самой.       Ей неловко его молчание, в котором она почему-то слышит гнев. Возможно, этого там нет — ей просто кажется, потому что собственное нутро знает, что это всё зазря, собственный мозг знает, что это безнадежно, собственное сердце знает, что ему нужно разбиться, пересобраться и подлечиться, и Лизавета уже собственными руками вбила в него достаточно гвоздей, только оно, живучее, все не хочет умирать, чтобы переродиться, и Лиза злится на саму себя.       Лизавета знает — уже, наверное, как с полгода знает. Это было не так понятно с самого начала, но по легким, но другим улыбкам, по легкой, но другой, снисходительности, по легкости в общении, которая отсутствовала и с ней, и с Катей — но по-другому, она уже давно все знает. — Я не дура, — и Владимир вначале хмурится, а потом запрокидывает голову назад, изображая крайнюю степень удивления.       Лизавета еле сдерживается: да иди ты, честное слово, просто — просто Катя сказала про прощательный, тьфу, прощальный подарок — и я подумала, почему тоже не сделать прощальный подарок? Неужели моя любовь, пусть даже неразделенная, не заслуживает достойных похорон? Я думала, так будет проще — сейчас я знаю, что это лишь оттягивание неизбежного, а еще в школе учили убивать из милосердия то, что жить дальше, не страдая, не может. Я знаю, я знаю. Правда, я знаю. — И не собиралась я ничего делать и не буду, — вырывается у неё, и она не знает, зачем оправдывается — на деле проговаривая, прощаться легче, чем в голове, и Лизавета прибегает к этой панацее инстинктивно.       Она хочет сказать — да, да, я прекрасно знаю, я не полезу, я желаю им счастья. Искренне, насколько возможно.       Я знаю. Я знаю.       Правда, я знаю. — Это глупо, я в курсе, спасибо, можешь не напоминать, — и Владимир хочет что-то ей ответить, но Лиза перебивает: — Я говорю тебе, так вышло, но я с этим уже разбираюсь. Это сложно, но я справляюсь. — Почему, — Владимир останавливается, но будто заставляет себя продолжить, — ты не признаешься?       Лизавета складывает руки на груди и выдыхает. — Ты идиот?       Он смотрит ей в глаза с нескрываемым раздражением — чем-то более сильным, чем раздражение. — Это неразделенная любовь. По слогам повторяю для непонятливых: не-раз-де-лен-на-я. Я давно поняла, что ему нравится другая, и я уже сжилась с этой мыслью.       Лизавета переводит дыхание и проводит языком по верхнему ряду зубов.       Он слегка отводит плечи назад, распрямляя спину. Лизавета замечает, что через бинты на шее проступают алые цветы.       Его молчание — и лезвие скальпеля, и самый сильный анестетик. Ей легче с каждым произнесенным словом, потому что с каждым из них она что-то наконец отпускает, и с каждым же словом больней по той же самой причине. — Честно, вначале я думала, что пройдет — я даже и не скажу сейчас, кого я тогда имела в виду. Но оно не проходило, поэтому я стала искать причины, но не нашла таковых — это не мой типаж и не мой стиль, я даже сейчас, наверное, не скажу, — Владимир говорит ей что-то настолько тихо и неразборчиво, что Лизавета игнорирует его высказывание, принимая за очередное ругательство, — и я на время смирилась. Потом я поняла, что смириться было сложно — и я предприняла кое-какие действия, но достаточно аккуратно, чтобы можно было быстро отыграть назад. Потом я догадалась, что это не взаимно и взаимно вряд ли будет — знаешь, можешь порадоваться, я достаточно пострадала в тот период, даже самой смешно, — Лизавета опять пропускает мимо ушей что-то, отдаленно доходящее до нее обрывками слов, — и потом стало спокойнее. Правда, спокойнее, периодически больнее, периодически легче, и…       Лизавета останавливается, когда мозг распознает в ответах Володи два слова.       Он сказал ей: «Пожалуйста, замолчи».       Лизавета поднимает на него взгляд. — Тебе так сложно дослушать?       Она знает, что её желание выговориться — чистый эгоизм, но даже у злейших врагов должно быть достаточно терпения, чтобы отдать честь последним речам умирающего злодея. Тем более, это просто пустые рассказы о страданиях, как в личном дневнике у пятнадцатилетней девочки, и Лизе сложно остановиться, потому что она слишком долго держала всё в себе — а оказывается, если поделиться, то становится легче — легче, проще и свободнее. — Да.       Лизавета морщится и складывает руки на груди. — Да пожалуйста. Хотя будь я на твоем месте, послушала бы с удовольствием — там еще такая…. — Лиза, заткнись, пожалуйста.       Лизавета цокает языком. — Понимаю, боль неразделенной любви — что-то слишком сложное для твоих когнитивных способностей.       Он наконец отрывает взгляд от земли и смотрит ей в глаза.       Лизавета отступает на пару шагов назад — что-то животное и древнее предостерегает: уходи дальше и побыстрее.       Беги, Лизавета, беги.       Внутри что-то съеживается и мозг быстро подкидывает ей варианты, которые она не способна обработать.       Она не знает, какое выражение лица у людей, которых только что ударили, но она знает, что чувствуют те, кто на них замахнулся.       Она смотрит ему в глаза всего лишь секунду, и быстро их отводит, потому что этого — достаточно.       Лизе хочется что-то сказать, но она не уверена, что. Она точно переступила черту, но она не понимает, по какой причине.       Вернее выразиться — отказывается понимать, но Лизавете это знание недоступно.       Владимир тихо выдыхает и его лицо расслабляется. — Удачи тебе, Лизавета.       Искренне. Насколько это возможно.       Он разворачивается от нее, но, не пройдя и пары шагов, останавливается. — И все-таки ты стерва, Милорадович. Ой, нет — Короленко.       Лиза сглатывает и кивает, и от этой отсылки щеки горят хуже, чем от пощечины, и Лиза думает — лучше бы ты меня на самом деле ударил, и были бы мы квиты, как раньше.       Осознание, которое ты не можешь принять и обработать, в солнечном сплетении — все равно что ладонью к нагревшемуся утюжку. Мысли чистые, как родниковая вода, но от них мало толку и в них мало смысла. Лизавета перебирает их по папочкам, но они расклеиваются и сшитые листы распадаются по швам.       Она возвращается в палатку к подругам, по пути фиксируя — дерево. Большое. Здоровое. О, а это цветок — кажется, пепельник.       Она не успевает даже полностью застегнуть за собой проём, как Катя накидывается на неё с поздравлениями.       Наташа разводит руками — дескать, прости, я не смогла ничего поделать. — Лиза, солнышко, я так рада, — причитает Катя, и её слова — как волны расстроенного радиоприёмника. — Я должна признаться, я офигеть как долго этого ждала — честно, думала, помру раньше, чем вы наконец сойдетесь.       Лиза смотрит в одну точку и не пытается понять, почему сегодня до неё все доходит как-то особенно долго. — Офигеть, — повторяет Катя, и жестов у неё в минуту больше, чем у Лизы осознанных мыслей в голове — она то складывает руки у лица в молитвенный треугольник, то взмахивает ими куда-то в сторону, то беззвучно хлопает кончиками пальцев. Лиза отдаленно догадывается о том, что Катерина рада, и от этого становится только хуже. — Честно, сколько — года четыре или три, Лиза, ну я даже не думала, что такое в жизни бывает! Нет, я, конечно, верила, но чтобы лично…       Лиза сталкивается взглядом с Наташей, и прищуренный взор той чуть расширяется. — Катя, — неуверенно перебивает её Наташа, но таких мягких слов недостаточно. — Да блин, — вспыхивает Катя. — Наташа, ты не представляешь, как мне тяжело было это в себе держать! Я пипец как хотела об этом поговорить, но меня очень, очень, очень сильно попросили держать все при себе. Нашел, конечно, через кого конспекты тебе отдавать — я еще спросила, почему не Наташе — а ты, Наташ, реально людей пугаешь! — ну и я на какой-то поздний — типа третий раз не стерпела и спросила, а раз на двадцатый он мне ответил. Лиза, помнишь, когда ты на практике, когда мы первую помощь проходили, вначале простудилась, а потом подхватила какую-то мерзкую болячку, то ли стоматит, то ли сталактит… — Скарлатину, — рефлекторно поправляет Лизавета, сжимая подушечки пальцев до красноты. — Да, точно! Так вот, помнишь, я тебе все лекции приносила, еще расписано почти печатными буквами — я спросила, почему, ведь у него почерк другой — он сказал, чтобы тебе было понятно, что написано, и непонятно, кем. Я на месте чуть от милоты не умерла, правда… — Катя, прекрати, — уже с нажимом повторяет Наташа, складывая руки на груди — и Лизавета замечает, как та сжимает-разжимает кулаки, как всегда делает, когда нервничает. — Да почему? Лиза, тебе же так повезло, что тебя так лю… — взвывает Катерина и наконец переводит взгляд на Лизавету и наконец смотрит на неё, по-настоящему, а не вскользь и сквозь.       Осознание, которое капало через фильтр, выплескивается на неё, и Лиза стоит в нём по колено, но ей кажется, что в нём можно захлебнуться.       Катерина прикрывает рот ладонью и радость сходит с её лица, как реки с берегов в конце весны. — Но кому тогда?..       И она смотрит ей в глаза, пытаясь отыскать там ответ. — Для моего отца, — тихо проговаривает Наташа. — На десятилетнюю годовщину сказали принести платки, а я ничего не смыслю в рукоделии, ты же знаешь.       Катя смотрит на неё с легким недоверием, Лиза — с тусклой благодарностью. Хоть и выглядит не очень правдоподобно, в теме смерти родителей, тем более — Наташиных, даже Катерина не станет разбираться. — Да, я хотела еще похвастаться своим мастерством, — Лиза слабо улыбается, пытаясь облечь ложь в мало-мальски похожую правду. — Прости, — и Лиза не уверена, кому Катя адресует свои извинения. Она потупила взгляд, опустила плечи и брови у Спасской слегка подрагивают, как будто она рвется спросить что-то еще. «Ничего страшного», — хочет сказать Лизавета, но слова застревают в горле.       Катя натянуто улыбается. — Хах, получается, я опять облажалась. Это уже даже не весело, — Катя улыбается чуть шире. — Похоже, мне ничего доверить нельзя, и отец был прав. — Неправда, — выдавливает из себя Лизавета. — Я… «Я уже знала. Я знаю, Катя», — говорит она, но не хочет слышать сама. Правда неприятно шипит по перепонкам — все то, что, как ей кажется, он хотел бы ей сказать, она скажет себе сама.       Катя смотрит на неё с сожалением. — Катюш, мы сейчас чуть-чуть уберемся и выйдем, — предупреждает её Наташа, снимая пиджак со стула. — Сможешь принести воды? А потом можем сходить к родникам, там сегодня какое-то… Соревнование?       Катя медленно кивает, а потом кивает быстрее. — Конечно, — безэмоционально откликается она, и уходит. — Сильно плохо вышло? — спрашивает Наташа, и Лизавета не может посмотреть ей в глаза.       Она пытается подобрать какие-то подходящие слова, но их нет, и Наташа понимает все и без них. — У тебя семь минут, — вполголоса предупреждает её Наташа и отворачивается.       Под звуки рвущегося дрожащими руками шёлка Лизавета пытается максимально беззвучно плакать.