чуть-чуть правдивые сплетни

      Он, несомненно, немного… устал.       Дело было отнюдь не в том, что его совсем уж разморила натлановская жара, с приходом октября постепенно сходившая на терпимо-переживаемый уровень, и не в том, что в дежурных отчётах братьев Чеховых вместо точного местоположения стояли какие-то кособокие черточки, и даже не в том, что он, пожалуй, совершенно не горел желанием жить который месяц в палатке и душу бы продал за домашний матрас — нет, увы, сегодняшним поздним-поздним вечером, уже ближе к ночи, почти весь дислоцированный первоотрядческий состав в количестве тридцати уставившихся на него глаз начал в один голос обсуждать то, что обсуждать не стоило бы.       Алексей Короленко к такой смене сюжета, пожалуй, оказался абсолютно не готов, поэтому кроме как вялого сопротивления, ничего ей противопоставить не смог: все тщательно разработанные речи о том, как верхнее командование собиралось подготовить двойного агента, а нижнее командование решило его угробить, улетели в тартарары, напоследок блеснув скорбной звездочкой в небе.       Незадолго до этого, затягивая на шее галстук до характерного скрипа ткани, он, то и дело сбиваясь после первого абзаца, старался причесать подготовленное выступление до более или менее удобоваримого состояния, но как только дело доходило до точных формулировок заместо размытых объяснений — вся конструкция, как карточный домик под чьим-то неловким взмахом руки, падала на пол с очередным тяжелым вздохом. — Да что уж там, — проворчал Андрей, наблюдая за его тщетными попытками разговоров с самим собой через зеркало. — Хошь, я сам скажу? — Не надо, — вежливо отказался Короленко, отмеряв очередные три шага по палатке. — Я справлюсь.       Андрей осуждающе поцокал языком и, облизнув палец, перевернул страницу давно зачитанного до дыр классического романа, который, казалось бы, с годами уже почти выучил наизусть — даже какая-то эстетика в пожелтевших страницах разваливающегося переплёта была, пока Бельской не начинал чадить, как паровоз, прямо в помещении, и Алексею вновь не приходилось выгонять его на улицу.       Ситуация сложилась так, что, по ряду независящих от него обстоятельств, Алексей Короленко оказался в эпицентре небольшого дворцового переворота.       Когда-то совсем давно, ещё года два назад, юная контрразведчица из подвзвода «В» с кодовым именем «Искорка» передала ему «лично в руки» стопку фотографий, к которым были приложены замечания очевидцев: то кто-то случайно заметил, как в одном из непримечательных ресторанчиков осуществилась вызывающая сомнения сделка, то уже, подпитавшись подозрениями, агенты-провокаторы сами представлялись второй стороной и связывались с лейтенантом Фобуа, правда, не получая полностью однозначного ответа; то чей-то знакомый внедрённый сотрудник снял для них копию зашифрованного письма — «Искорка» доложила ему, что кодировка, по её подозрениям, явно присутствует, но на разгадку метода у неё уйдёт пару недель.       «Искорка» пообещала передать информацию тем же путём — без личной явки. Контрразведчики делили между собой по паре подвзводов и чаще всего расследовали дела перекрёстно, чтобы избежать предвзятости в силу внутренних привязанностей, поэтому о личности незнакомки он мог только догадываться.       Когда агент наконец направила ему подтверждающее письмо, Алексей над ним тяжело повздыхал и отнёс его Капитано.       Предвестник, казалось бы, нисколько не удивился. — Следует ли нам принять какие-либо меры?       Отложив собранные документы в сторону, Первый из Одиннадцати сдержанно покачал головой. — Несмотря на то, что подобное никогда не относилось к сфере моих компетенций, товарищ старший лейтенант, однажды один весьма опытный в этом деле человек сказал мне: «старый шпион лучше новых двух». Пожалуй, в том я не могу с ним поспорить. Я не думаю, что какая-либо информация из той, что располагают рядовые офицеры, представляет особую ценность, однако, в целях сохранения конфиденциальности…       …вы знаете, что делать.       Разумеется, он знал. Именно он, подавая рекомендационные списки на стажировку, выделил Надьен Фобуа как одного из самых многообещающих кандидатов, а после получил сдержанный ответ в чёрно-алом конверте с гербом Дома Очага, их сомнения окончательно развеявший; именно он не направлял ни её, ни более болтливых сослуживцев на самые важные миссии; именно он, в конце концов, ровным счётом точно так же лгал остальным в лицо под маской благородной задачи.       Не то чтобы армия его к такому не готовила. Фатуи, как-никак, были весьма специфической организацией и, определённо, Алексей Короленко знал, на что шёл —       определенно, в глубине души он надеялся, что ситуация разрешится благополучно. Как-нибудь за чашечкой крепкого тёплого чая они с лейтенантом Фобуа обсудят некоторые детали их сотрудничества, и, учитывая, как близко и беззаботно она общалась с лейтенантом де Сегюр, надежды его на хороший исход только крепчали —       до поры до времени.       До той самой поры и до того самого времени, когда он, наконец хоть на немного отпочковавшись от Любавиных капельниц, не уточнил у своего заместителя, на какую такую важную миссию он отправил лейтенанта Фобуа.       Сам он ни о какой важной миссии не знал, никого не направлял и уж точно не оставлял таких указаний — и, когда услышал в стенах госпиталя одну весьма интересную беседу, признаться, немного забеспокоился. Как-никак, лейтенант Фобуа была не совсем простым офицером, и пусть он мог волноваться зазря, лучше один раз проявить излишнюю бдительность, чем годами позже многократно сожалеть. Однако, несмотря на все его потуги в разбирательства, Любава и слышать ничего не хотела, попутно угрожая, что в случае неповиновения она его к кровати привяжет, и никакие размытые доводы на неё не действовали.       Медсестра только внимательно смотрела на него, спрашивала, в чём же дело, а так как правды о своих неокрепших подозрениях доложить он ей не мог, то и она от его просьб отмахивалась.       Бельской, его осторожно навещавший, от тихого вопроса «слышал, ты куда-то направил Надежду?» впал в легкий ступор, а потом продекламировал ему какую-то отмазку, будто бы продиктованную ему кем-то прямиком в ухо.       К несчастью всех организаторов подобного плана, у его заместителя был один крайне прелестный недостаток — он ужасно плохо умел врать своим друзьям, и этим Алексей, признаться честно, собирался воспользоваться.       Он уже было собрался решить вопрос здесь и сейчас, но подкатившая к нему свою тележку Любава прищурилась и устроила допрос уже ему. — Старший лейтенант Короленко, кто является главным уполномоченным лицом в госпитале? — мрачно протянула Любава, с хрустом разминая пальцы так, будто бы собиралась устроить ему курс шоковой терапии. — Лейтенант Октябрьская является главным и единственным лицом, заведующим медицинским отделом Первого отряда, будь то в условиях полевого, тылового или стационарного размещения, — с угасающим энтузиазмом процитировал Алексей, под строгим взглядом блюстителя закона закатывая рукава. — Что это значит? — решила дополнительно добить его Октябрьская, сдвинув брови и зависнув над ним с угрожающе поблескивающим шприцем. — На территории пунктов неотложной помощи приказы лейтенанта Октябрьской не подлежат обсуждению. — Мгм, — довольно подтвердила Любава, с каким-то особым наслаждением всадив ему иглу в вену.       Бельской, печально оглядев творившееся беззаконие, ему посочувствовал и поспешно перекочевал в другую секцию госпиталя.       Вообще, никаких проблем бы не возникло, если бы правило «Любава всегда права» многократно не попрекалось некоторыми членами их группировки, вследствие чего и стало столь железно неприкасаемым и неуклонным. Зная, что, однажды разжалобившись воплями Васи, Любава отпустила его домой, а вернулся он с вновь треснувшей костью, которая едва-едва успела срастись, так ещё и старательно травму прятал и всячески отлынивал от повторного медосмотра — более медсестра ни на какие уговоры не поддавалась и угрожала такими методами наказания, что даже самые упрямые офицеры послушно замолкали.       Помолчать, увы, пришлось и Алексею, пока верхнее командование наконец не забрало его на специальную операцию по защите древнего механизма, и у него не выдалось времени расспросить Андрея детальнее.       Помявшись, повздыхав и поохав, Бельской, которого уж точно нельзя было посылать ни в разведку, ни в контрразведку, ни в шпионаж чисто по доброте душевной, выдавил в его сторону весьма шокирующее признание.       По свидетельствам замкомвзвода, ему птички на хвосте донесли, что лейтенант Фобуа собирается «слить» Девятому из Одиннадцати информацию касательно одного весьма деликатного вопроса — вопроса, который даже внутри их отряда обсуждать было просто кощунственно, а вот за его пределами — и вовсе почти что самоубийственно.       Алексей не вдавался в подробности их нынешнего союзничества с Архонтом Натлана — подсознательно ему казалось, что, занырнув в глубины этого альянса, он уже из них не выплывет, и, следуя старой присказке, спать ему хотелось очень крепко и без ночных кошмаров — но, как кратко уведомил его Бельской, Надежда оказалась в курсе хитросплетений некоей «ментальной связи», о которой он сам давным-давно был наслышан.       О которой он сам, к слову, Катерине и разболтал, за что сильно, сильно, очень сильно поплатился — но, опуская подобные лирические отступления, беспокойство его заместителя представлялось вполне оправданным.       Разумеется, каждый Предвестник обладал собственным правом решения вопросов. Разумеется, каждый Предвестник был волен выбирать любую подобающую ему тактику, и как раз от кого-то, вроде Дельца, союзнические образования выглядели более, чем оправдано, но одно Короленко было известно наверняка: стоит кому-либо за пределами их отряда услышать подобную весь хоть краем уха, как в Натлан тотчас же отправятся независимые спецагенты, а в худшем случае — другой Предвестник.       Учитывая расклад сил и текущую занятость, у него было не так много кандидатур. Госпожа Седьмая из Одиннадцати была занята своими специфическими проектами, требовавшими её неотъемлемого внимания; учитывая недавнюю миссию и относительную благосклонность госпожи Четвертой из Одиннадцати, сомнительно, что она бы стала той, кто первый бы устроил пир стервятников на их репутационной могиле — то ли к счастью, то ли к сожалению, господин, венчающий конец списка сильных мира сего в разрезе Снежной, со словом «шпионаж» был на «вы» и предпочитал решать проблемы в лоб.       Губернатор Свят-Софийска не покинет свои покои, но, с натяжкой, может направить к ним своих осведомителей из Охранки. Госпожа Третья из Одиннадцати — объект для него неизвестный и незнакомый, и её прямое или косвенное присутствие отрицать было нельзя. Про Дельца всяческие размышления и вовсе нужно было опустить, потому что кто-кто, а вот он точно не упустит такой лакомой и скандальной возможности — но хуже всего было другое.       По долгу, опять же, службы, ему случайно удалось узнать, кто ещё был заинтересован в Натлане. Даже не в Сердце Бога — нет, несмотря на то, что его и прозвали «коллекционером», особого пыла, как бы это ни звучало иронично, господин Второй из Одиннадцати к огненному Гнозису не проявлял.       Его куда больше интересовал флогистон.       Подобно тому, что он проделал с энергией куухенки, добытой тем путём, о котором совсем не хотелось рассказывать, Доктор вполне мог решиться — не мог, а решился бы на ряд экспериментов, и, учитывая, что пользователями древнего источника силы были либо люди, либо их товарищи-заврианы…       В худшем случае маленькая искорка могла разжечь большое пламя. Одного слуха достаточно для того, чтобы растиражировать его до невиданных масштабов, довести чуть ли не до отступничества и предательства Родины — некоторым чрезвычайно одарённым людям достаточно только одного слова для того, чтобы превратить печальное совпадение в злонамеренный план.       Никто после этого не помешает Дельцу либо продать информацию тем, кто в ней нуждается, либо доложить о столь прискорбном явлении самой Царице, и одной ей ведома её реакция и последствия подобного; никто не сможет противостоять навешенному клейму народных предателей, если они не принесут Сердце Бога —       а они его что-то, признаться, совсем как-то не несут. Разумеется, оторвавшись от контекста, от миссии их командир отказаться в полном праве — но если и только если Катерина хоть на грамм права, в чём он, увы, всё глубже и глубже убеждался —       ситуация переменялась и выглядела совсем уж безрадостной.       В том случае, если кто-то из других Предвестников прибудет в Натлан…       …на чьей стороне они окажутся?       А если это будет Четвертая из Одиннадцати, пусть и не питавшая особой склонности к Царице, но верно служившая ей, покуда то не противоречило её собственным принципам? А если это будет неизвестная ему кандидатура девушки, чьи распадающиеся локоны были украшены шестикрылым нимбом? А если это будет Доктор?       А если это будут все сразу?       Это ведь последний Гнозис, который им нужно заполучить.       «Никто не будет мелочиться», — как справедливо отметил Андрей, хрустнув затекшей шеей. — «Дельце вышло неприятное, спору нет, решать нужно было как-то по-другому, но решать пришлось срочно — я решил, как смог, ты уж меня прости».       Как оказалось, изначально Бельской рассчитывал что-то наподобие торгов: то ли «умаслить», как он сам выражался, хотел двойного агента, то ли объяснить ей всю потенциальную серьезность ситуации, но вышло всё, как обычно, через одно место.       «Ты сам знаешь, врун из меня никчёмный, как и этот, как его, конспиролог! Ты бы сразу понял, что я хожу куда-то не туда, забеспокоился, а я тебе ни бе, ни ме… Да и в техниках допросов и иже с ними даже Грешник ногу сломит, куда уж мне. И не смотри на меня так, Лёша, сердце в пятки уходит, как я его потом оттуда доставать буду?»       Алексей выдохнул через нос и постарался на своего товарища больше не смотреть. Андрей, хоть опыта боевого у него было не занимать, никогда не проявлял особых успехов в делах более тонких — вырос он даже не в городе, а и вовсе в деревне поменьше Морепеска, «грамоте был обучен на коленке» и из хитростей знал только несколько способов заготовки мяса на зиму, которые тоже не держал в секрете. С секретами, надо сказать, у Бельского вообще было плохо, потому что его мигом накрывали какие-то отчаянные муки раскаяния и ходил он с таким грустным лицом, что от него кисло молоко.       «Позволь, ты же не мог в одиночку это устроить», — предположил Алексей, возвращаясь к тактике пристального воззрения на своего заместителя.       Андрей поёжился, печально опустил плечи, поувиливал ещё минут пять, а потом взял с него обещание пленных не брать и никого не наказывать.       «Сильно — не буду», — и Бельской, осуждающе хмыкнув, поутих ещё на добрых минут десять, пока игры в молчанку окончательно не сломили его внутреннее сопротивление.       «Как-никак, у меня только одна знакомая такая была, что помочь может — вот я и попросил Наташку о помощи. Ты её не губи, пожалуйста, считай, я её сам чуть ли не силком в эту аферу затащил…».       Звучало, конечно, весьма правдоподобно, но лейтенант Милюкова спустя кратчайшее время всю «конспирацию» порушила на корню, с даже некоторой гордостью заявив о том, как она «умасливала» обвиняемую — Андрей под его прищуренным взглядом пожал плечами и сказал, что с Наташей, увы, такой «каши не сваришь».       «Она, признаюсь, переборщила малёк», — и в ответ на его подозрительный взгляд Андрей помолчал-помолчал с минуту, и нехотя очертил на лице фингал.       …приплыли.       «Но ты только не подумай. Там нестрашно. Я её, как мог, подлатал тоже — сам понимаешь, расследование — дело специфическое… Не ругай Наташку, я не для этого тебе это рассказал».       Просто ситуация чуток из-под контроля вышла.       Не серчай, Алексей. — Почему не сказал сразу? — опираясь плечом на шест палатки, полюбопытствовал Короленко, прищурившись. — Да как это, — расплывчато пробубнил Бельской, расправив плечи. — Во-первых, Любаня меня чуть ли не взашей погнала, сказав, чтоб тебя без дела не беспокоили, Настёнка все уши прожужжала, какой ты у нас бедный-несчастный хлопец — я думал, что мы как-нибудь сами управимся, чтоб тебе спину не горбить, а потом уже доложим. Во-вторых, как бы я это публично сделал, пока вокруг сплошные охочие до слухов уши! В-третьих, и тебя в целом шебуршить не хотелось, в таком-то состоянии. Из лучших намерений это было, Леша, Царицей клянусь.       Лучшими намерениями, как известно…       Впрочем, ничего страшного. Даже учитывая, прости, Царица, побои, дело можно было разрешить, оно не выходило за рамки допустимого законом задержания, и лейтенант Милюкова была откуда-то в этих делах весьма сведуща —       неприятный опыт знакомства подсказывал ему, откуда она могла набраться практических навыков в подобных делах, и дело тут вовсе не в контрразведке. (Когда он подзывает следующего, дверь распахивает стройная, но крепкая фигура: девушка с самого начала смотрит на него немного исподлобья, и недружелюбие так и витает в воздухе — одной рукой он указывает ей на тренировочные манекены, и, казалось бы, даже не нуждаясь в дальнейших инструкциях, новоприбывшая встаёт в правильную позицию. — Наталья Павловна Милюкова? — оглашает он, ставя напротив фамилии небольшую точку — не оборачиваясь, ему бросают дисциплинированное: — Так точно. Её лицо кажется смутно знакомым, но не более — что-то в духе человека, которого ты неоднократно видел в магазине под домом, но никогда не заговаривал; друг твоего друга, единожды встреченный на общей тусовке; твой коллега по научной конференции, с кем пути скоропостижно разошлись — корочкой ледяного пламени тренировочная площадка покрывается за считанные секунды. Пока специальный обогрев высушивает манекены, а канализационный сток засасывает в себя растопленную воду, они сохраняют молчание — он называет ей номера и позиции, и офицер попадает в них с почти что снайперской точностью — когда она оборачивается, в её глазах — ни капли поиска чужого одобрения. Казалось бы, ей совершенно неважна его оценка, либо же она настолько уверена в себе — спокойным голосом он просит её воздвигнуть индивидуальный щит, и когда потрескивающий иней перебегает по воздуху, норовя укусить его за нос, Короленко приподнимает посох — ему до безумия неприятно направлять оружие на живых людей, но если такова работа — нарочито почти что не вливая силу в удар, он слышит ровное и холодное — вы можете не делать мне поблажек. …нет, не может. Прозрачно-искрящийся, гранённый купол выдерживает на оценку чуть ниже, чем те, что он поставил до этого: недовольно морщась, Наталья отряхивает руки, сбрасывая напряжение, и он вручает ей лист с психологическим тестированием: кажется, при его виде Милюкова кривится ещё больше. Это первичный этап: необязательный, но кое-где принятый, и, как ему точно и сдержанно объяснили, его задача включает в себя лишь первичное оценивание, так, снятие пробы; после этого следует этап командной работы, вторичного тестирования, так далее по списку — Первого из Одиннадцати нельзя назвать излишне щепетильным в подобных бюрократических вопросах, однако и работать спустя рукава, скорее всего, он не позволит: напротив фамилии он выводит алым «зачтено», и незнакомка удаляется. Он открывает папку с её личным делом, и оттуда на него смотрит серьёзная и хмурая девушка, совсем не улыбающаяся фотографу — сдержанные данные о родственниках заканчиваются датами после черты — двадцать два года назад, двенадцать лет назад, ещё до рождения — ни одной живой души из того же семейства. Слишком много опыта для такой выслуги лет. Даже для того списка достижений и стажировок, что выведены сбоку — в конце концов, как говорят… моряк моряка видит издалека? Его размышления прерывают — хихикая, к нему влетает тот, кого в списке прозвали Василием — он что-то чересчур активно провозглашает ему в качестве приветствия так, что уши хочется прикрыть; Короленко взглядом указывает ему на казённый инвентарь, и рыжеволосый парень копается в нём так, будто собирается отыскать там золотые горы: когда заграждающий занавес отъезжает вверх, обнажая ряд удалённых мишеней, молодой офицер преображается, и наблюдать за тем, как он держит винтовку — сплошное загляденье, если бы — Алексей уводит взгляд вниз, в бумаги, лишь бы не сталкиваться с призраками прошлого. Помнится, как-то раз Коля их знакомил: помнится, что трещал он о них тоже почти не переставая, и каждый раз, когда Левитан рассказывал об очередных проделках, хотелось то по лбу ему треснуть, то самому лбом о стол треснуться — но больше всего хотелось улыбнуться. Что-то согревающее сердце и душу было в том, как он, перескакивая с темы на тему, описывал их жизнь в несоизмеримо большей степени, чем свою собственную, и сколько бы шуток он ни отпустил в их сторону, Левитан их, несомненно, любил. Он как-то упоминал, что хотел бы себе старшую сестру или младшего брата, но никак не наоборот, иначе на его место самого распрекрасного солнышка во всей семье стали бы зариться — не улавливая логики, Алексей в ожидании продолжения приподнимал брови, и Коля просто говорил ему расслабиться).       Неважно.       Он отдалённо догадывался о том, что у Наташи была своя, отдельная история.       Он никогда не спрашивал, никогда не интересовался и никогда не делился этим с кем-либо —       но он прекрасно знал, как выглядит почищенное личное дело.       Он прекрасно знал, что за этим могут стоять самые разные обстоятельства, и в детали не вдавался —       командир знал, кого берёт в свой отряд. Если так надо — значит, надо.       И в итоге, всё бы ничего — было бы.       Если бы не одно «но», и «но» с весьма определённым именем.       Всякий раз, когда в тщательно выверенной схеме появляется неизвестная, схема дрожит и качается, как ненадёжный мостик над обрывом, и всякий раз, когда неизвестную обзывают Виктором Литвиненко, вся конструкция просто слетает к Бездне, напоследок помахав белым платочком.       Как он узнал о Викторе?       О-о.       Во-первых, пока они все готовились защищать запущенный ими в счастливом, но несбыточном будущем механизм, лейтенант Литвиненко им совсем не мешал, ответственно выполнял приказы, периодически витая где-то у себя в мыслях, а потом и вовсе слинял куда-то — и Алексей бы даже обрадовался, если бы то было очередной поездкой к Стадиону, но…       …если Виктор не создаёт проблемы — значит, ты их просто не видишь. Это суровый закон жизни и сумерских джунглей, и его можно либо принять, либо смириться.       Стоило им прекратить сомнительную заварушку, в которой одна смелая особа чуть не насыпала ему песка в нос своими агрессивными взмахами хвоста, лейтенант Литвиненко во время небольшого привала стал задавать им крайне интересные вопросы. В целом, человеком он был весьма любознательным, этого не отнять; но, насколько он мог судить — Пиро Агент никогда ничем не интересовался просто так.       И если лейтенант Литвиненко спрашивал относительно крыс в Первом отряде, значит, он знал, что такая крыса уже была. Учитывая то, что Андрей сказал про чьи-то следы в опустевшей пещере, добавив к этому фрагментарный пиро-след, о котором замкомвзвода перед Наташей умолчал «во имя спасения чьей-то души», как он сам, сопя носом, добавил —       ну кто ещё в их отряде, кроме лейтенанта Литвиненко, стал бы ввязываться в подобные авантюры? Вспоминая небольшой диалог в госпитале, неудивительно, почему более отстранённый лейтенант внезапно забеспокоился о судьбе своей сослуживицы —       и почему он делал это именно тогда, когда в их обители появилась Наташа.       Ретроспективно пазлы легко складываются.       Выйдя под неодобрительные возгласы Василия и очередного побаливающего укола в плечо, Алексей Короленко взял и предпринял самую смелую попытку поимки преступников в своей жизни.       В конце концов, стоило им, возможно, приняться резко отрицать происходящее, настаивая на чистоте своей совести и глубочайшей оскорблённости его подозрениями, Алексей, быть может, и не смог бы продолжить — но тяжело играть в команде, когда вы успели друг другу так подпортить жизнь.       По крайней мере, судя по тому, с каким нескрываемым гневом Наташа пропиливала в Викторе несколько дополнительных дырок, сотрудничать они не намеревались с самого начала и, возможно, сами бы друг друга и сдали —       Виктора для его же безопасности захотелось даже изолировать.       Общественно полезное бы вышло действо в итоге. Все в плюсе.       …проследив за тем, как они, казалось бы, помрачнев, расходятся, Алексей подумал, что перегнул палку.       Он и так её перегнул, он прекрасно это почувствовал — в конце концов, и их тоже понять можно, и кто из нас без недостатков, и у кого, в конце концов,       совсем нет скелетов в шкафу?       Если приоткрыть дверцу, не окажется ли так, что у него самого там — целое кладбище?       …и какое тогда право — впрочем, ладно.       Более всего он был рад тому, что эта неприятная для всех процедура закончилась — он был бы рад даже хоть как-то извиниться перед ними или смягчить наказание, но чужой строгий голос в голове слепком из прошлого настаивал на обратном. (…завидев его лист с отметками, Инга громко смеется. — Боже ты мой, Лёша, — прыскает она, картинно моргая, будто не в силах обработать информацию. — Красота неописуемая. Даже за технику ведения допросов поставили в итоге-то отлично, м-м? …последний курс, на ней — остроплечий пиджак, перетянутый белой лентой пояса; высокие сапоги и поблескивающий Электро-глаз Порчи, который Невинская носит с хищной гордостью. В то место, куда её взяли, обычных людей — не берут. — Ты, случаем, к этому руку не прикладывала? — Свою длиннющую и вездесущую ручонку, — быстро дополняет Антонина Еремеева — его секретарь и человек, лучшим образом характеризующий выражение «внешность обманчива» — тугие косички убирают все волосы с лица, и с характерным грудным смешком Тоня скидывает ноги Инги со своей парты. Инга сочно цокает языком и подмигивает ему. — …нет, нисколько — в ход пошёл только мой острый ум. Пришлось долго убеждать Лешу в том, что, даже если не уверен — лучше чуть прессануть невиновного, чем упустить виновного. — Ты прессуешь всех без разбору, — ворчит Никита Филимонов, поправляя волочащийся по полу алый шарф, — особенно сослуживцев. — Это от большой любви, — хмыкает Инга, постукивая пальчиком по парте. — Искренней и всеобъемлющей. Лина Бойко, сдержанно хихикнув в кулак, получает неодобрительный взгляд от подруги — они обе — сущие противоположности, вечная экспериментаторша и девочка, что с рождения, казалось бы, даже прическу не меняла после того, как родители в первый раз заплели ей вокруг висков косу — сейчас они все вместе проходят практику. Совсем скоро они выпустятся и обязательно будут пересекаться через года. Быть может, они и останутся служить тем же составом? Только одной судьбе известно. — А так, запоминай! — советует ему Инга, и вокруг уголков глаз и губ у неё ползут уголки-морщинки. — Все люди лгут, особенно те, кто утверждает, что этого не делает. Если тебе кто-то кажется подозрительным — пошебурши его. Развороши, как осиный улей, и даром, что покусают — если не убирать паразитов, то они захватят твой дом. Он ей неловко улыбается. Слишком уж радикальная тактика. — Ох, ладно, — фыркает Невинская, взмахнув пшеничным хвостиком, в которой вплетены какие-то искусственные черно-белые пряди. — Будут проблемы — сама за тебя, Леш, всех покусаю, у тебя зубки неострые. О-о, и точно, ребят — у нас там девятого ноября, что ли, сдача очередных нормативов? — Восьмого, — поправляет её Тоня, опередив его с ответом. Инга высовывает язык и изящно вытягивает руки вверх. Когда она зовёт их всех с собой, он поднимается последним — …изредка ему снится, как она оборачивается и манит его рукой).       После проведённого допроса-диалога-нервотрепки Алексею Короленко не оставалось ничего, кроме как прийти к выводу о том, что всем, всё-таки, придётся как-то это разъяснять: без лишних подробностей и не вдаваясь в детали, и уж точно не приплетая к и без того запутанной истории подковёрные игры трёх несчастных офицеров — но его планы, увы, были нарушены внезапно и беспрекословно одной-единственной фразой, которая, пожалуй, будет сниться ему в кошмарах.       Разнообразная кинотека у него, однако же, образуется.       «Но разве вы не хотели рассказать всем о том, что у нашего командира кое-что намечается с Пиро Архонтом?»       «Но разве вы не хотели?»       «Разве вы не хотели?»       И как бы ни был очарователен голос, которому принадлежали эти слова, магия, после них произошедшая, явно была чёрной.       Настёна, у которой путь от «вы знакомы — у вас десять детей» был короче, чем пересадка между Москвой и столицей, тотчас же заговорила про свадьбу; Николай Левитан, который подхватил бы любое обсуждение, лишь бы было весело, был совсем не прочь ей вторить; на Костю было смотреть попросту страшно, потому что вид у него был похуже, чем у ребенка, которому объявляют, что у него вскоре появится вторая мама.       Кажется, Костя в своих размышлениях забрёл куда-то совсем не туда.       Мрачно наблюдая за тем, как лейтенант Литвиненко, раскачиваясь на стуле, еле-еле сдерживается от того, чтобы не рассмеяться в голос, Алексей почувствовал смутное желание подойти и его с этого самого стула наконец скинуть — да даже если опустить его неподобающее веселье — неподобающий внешний вид было проигнорировать не так просто. Мало того, что они оделись в Бездна пойми что, так и умудрились пару раз продефилировать мимо его палатки с самым гордым видом, будто где-то неподалёку располагался выигранный ими показ мод — если и существовала возможность того, что Наташа проделала подобную диверсию без какой-либо задней мысли, то насчёт Виктора никаких сомнений не было.       Вначале Литвиненко тщательно усыпил его бдительность нейтрально-чёрными футболками, похожими друг на друга, как Царица на Крио Архонта — пока на одной из них не появилась объективно вызывающего содержания надпись, которую Виктор категорически отказывался расшифровывать, ссылаясь на полнейшее незнание фонтейнского.       Вдобавок, он бесцеремонно заявил ему, что эту обычную хлопковую футболку ему связала бабушка, и потом, грустно посопев носом перед мигом потеплевшим Бельским, начал заливать им в уши сладчайший мёд о том, какие прекрасные вещи их бабуля мастерит собственными руками — возводя это всё при этом в такой семейно-тёплый абсолют, что даже Алексею стало немного стыдно.       В итоге ему хватило сдержанного комментария Лизаветы о том, что такие слова приличным девицам не то, что произносить, но и знать совершенно неприлично. Учитывая весь словарный запас, который лейтенант Милорадович порой использовала в сторону отдельных субъектов их скромного общества, Алексей в глубине души пару раз тяжело вздохнул и пришёл к неутешительному выводу о том, что весь набор его более или менее мягких наказаний иссяк.       Ему и так, стоит отметить, было не совсем комфортно проделывать то, что он уже проделал — но Литвиненко прямо-таки напрашивался на марш-бросок вокруг Стадиона и обратно, три круга по три раза — увы, такое наказание привело бы лишь к большему количеству бед, чем к какой-либо пользе — а решение отправить Виктора в качестве единственного ответственного по стирке могло обернуться тем, что каким-то магическим образом вся их форма либо сядет, либо уплывёт куда-то в сторону Нод-края, либо окажется пущенной на корм кохолозаврам — и в результате все они будут благополучно носить какие-нибудь благородные лозунги с призывом как можно скорее посетить курорт на водах Амейялько, если не хуже.       Единственным разумным решением было доложить о подобных выходках Капитано, снять с себя всю ответственность — или попросту релоцировать Виктора обратно в Снежную. Бизнес-классом багажного отделения скорого поезда Нашгород-Свят-Софийск, разумеется.       Но подобное наказание, равно как и понижение в звании или перевод в другой взвод, были делами не то, чтобы ему неподвластными — скорее, попросту весьма неприятными.       Со своей разведывательной специальностью Виктор, несмотря на даже излишний интерес к этой деятельности, справлялся; за границу допустимого выходил осторожно и чаще на ней с лукавой улыбкой всего лишь топтался, и пусть кто-то бы давно взял бы его за шкирку и выкинул бы куда подальше — Алексей чистосердечно признавался себе, что сделать этого, скорее всего, не способен, и лучше уж сам отправится в отпуск, чем лишит звания другого человека.       О чём Виктор Литвиненко, разумеется, был прекрасно осведомлён.       Только когда лейтенант де Сегюр с лицом, которое просило то ли за неё помолиться, то ли не поминать лихом, покинула их место совещания, Пиро Агент наконец перестал испытывать эпилептические приступы смеха и даже посмотрел ему в глаза так, будто бы искал какой-то поддержки.       Или он в очередной раз кидался в него какими-то многозначительными невербальными намёками, которые в принципе Алексею были не особо интересны и вообще не смотрите на него, пожалуйста.       Катерина, почти что кинувшаяся к выходу ради очередной спасательной операции, взволнованно покрутилась на месте и тоже на него вопросительно уставилась. — …Старший лейтенант, может быть, мне за ней сходить? Я-я объясню ситуацию и всё-всё разрешу!.. — Мгм, — многозначительно отреагировал Алексей, до мозга которого реплика дошла чуть позже, чем до ушей. — А, нет, младший лейтенант Спасская, не стоит. Подождите тут, пожалуйста.       С глухим вздохом Катерина ещё немного помялась на месте, пару раз подняла-опустила полы своей мантии и наконец села рядом, прошептав ему ещё пару извинений.       Увы, в ответ на них он мог издать только что-то междометно-невменяемое, что вынудило Спасскую штурмовать его ещё нескольким десятков вариаций на тему всемирного раскаяния, пока он наконец не сдался и не выдал ей помятое «ничего страшного».       Если бы прозвучавшее было произнесено кем-либо, помимо Катерины, возможно, он бы даже начал размышлять над тем, не издеваются ли над ним — но младший лейтенант Спасская чересчур усиленно убивалась, поднимала на него круглые-круглые глаза и тщетно пыталась преобразовать подрагивающие губы в какую-то более или менее правдоподобную улыбку.       Ещё раз выдавив из себя «всё в порядке», он отвернулся. Смотреть на Катерину, демонстрировавшую какие-либо эмоции, кроме позитивных, было непривычно и вызывало внутренний диссонанс, но и как-либо искренне её поддержать в текущий момент он, увы, по собственной слабости был не совсем способен: пришлось делать стоический вид и мрачно изучать своё окружение.       Любава, склонив голову, выслушивала все Настёнины шутки и прибаутки относительно сложившейся ситуации, то фыркая, то медленно кивая; тяжелые вздохи Валеры в воздухе смешивались с периодически раздававшимися там «да не, больше похоже на развод какой-то» и «я тебе отвечаю».       Под косым взглядом братья Чеховы чуть стушевались, хотя бы на минуту приняв более серьёзный вид — ровно до того момента, пока появившийся за их спинами Николай не попытался в объятьеподобном стиле придушить двух застрельщиков, после чего они не только не замолчали, но начали ещё и очень громко жаловаться на дедовщину.       Стресса им хватало ровно на три минуты, после чего все накопленное напряжение сбрасывалось, как по счётчику, и Васю с Костей уже больше ничего в жизни не беспокоило.       Завидная, надо сказать, позиция.       Пропилив в земле очередную дырку, Алексей попытался прикинуть в голове возможные варианты нивелирования ущерба. Во-первых, если лейтенанту де Сегюр действительно влетит по первое число, ему придётся разобраться с этим самостоятельно и, возможно, если его отправят на покой, вариант будет не из худших — наверное, на счету пенсионных отчислений уже вырисовывались более или менее приличные цифры, да и на рекомендационное письмо, по чистой доброте душевной он, возможно, может даже понадеяться…       Во-вторых, следовало локализовать разгоревшийся пожар обсуждений. Зная Первый Отряд получше, чем собственные десять пальцев, Короленко прекрасно отдавал себе отсчёт в том, что даже при самом суровом наказании, которого, скорее всего, быть не должно было, недели через две все всё равно вернутся к кулуарным разговорам, проводимым, в лучшем случае, в госпитале или личных палатках, а, в худшем и в реальности — прямо-таки на открытом воздухе. В вопросе гипотетического союзничества, пожалуй, он мог положиться разве что на Наташу, которая на удивление здраво и привычно резко отвергала малейшие идеи поползновения в сторону каких-либо союзнических отношений (но, учитывая их недавнее взаимодействие, сотрудничество держалось на уровне «так себе идея»); Валеру, который всё ещё пытался мягко убедить всех сохранять трезвость ума, молчание или хотя бы одно из двух; медсестру, которая выглядела в сплетнях не сильно заинтересованной и уже скорбно зевала, всё реже реагируя на Настёнины комментарии; и, на удивление, на Лизавету с Владимиром, которые никогда ранее не демонстрировали подобного единогласия.       В разной (и оскорбительной) форме оно сводилось к тому, что подобные отношения неправомерны, невозможны и вообще возбраняются здоровым обществом с одной стороны — и тем, что они, хоть и имеют право на существование, не жизнеспособны с рациональной точки зрения.       Другая сторона, однако, союзником была вновь весьма спорным, потому что по какой-то неведомой Алексею причине лейтенант Разумовский, кажется, испытывал по отношению к нему какое-то необъяснимое и весьма сдержанное, но угадывающееся раздражение.       Выражалось оно в том, что почти что с самого начала их вынужденного соседства Владимир, который изначально, несмотря на общую площадь ранений и беспрестанные возмущения Любавы, выглядел более, чем довольным и особенно обрадовался вскользь пророненному обещанию о награде. Решать, конечно же, Короленко сам не мог, как и клясться в целом, но внутренне он был уверен, что подобная расписка в личном дело, несомненно, зачтётся — они даже дружески посочувствовали плачевному положению друг друга и занимали своё свободное время то какими-то литературными обсуждениями, которые было весьма приятно слушать, то прокрастинаторскими партиями то в дурака, то в двадцать одно — пока по какой-то совершенно неизвестной причине Разумовский не перестал с ним разговаривать.       Нет, как сказать: Алексей и без того был прекрасно осведомлён о том, что более сдержанные ответы со стороны Владимира ни в коем случае не означают неприязнь или какой-либо другой подвид негативных эмоций. В случае, когда затрагивалась действительно интересная ему тема, офицер вначале более скупо, а потом даже вдохновенно начал рассказывать вплоть до таких деталей, что Алексею казалось, что после двухнедельного соседства он с уверенностью сможет сдать любой исторический экзамен и вообще претендовать на звание магистра наук —       до тех пор, пока дело не доходило до каких-то личных вопросов.       Возможно, та история про неудачное свидание на третьем курсе была совсем приватной и как-то переходила границы общепринятого служебного общения? После того, как он, неловко улыбнувшись, завершил её смеющимся «видимо, девушкам со мной не очень-то и интересно», Разумовский посмотрел на него так, что Алексей мигом решил, что это была худшая фраза, которую он когда-либо где-либо произносил.       «Думаю, у тебя всё будет хорошо» прозвучало так, будто его проклинали на года вечного одиночества.       После этого Владимир сдержанно и непонятно за что извинился и уткнулся обратно в свою книгу, одну страницу которой он старательно изучал на протяжении добрых пятнадцати минут.       Алексей, возможно, и не обратил бы на это никакого внимания, если бы кроме них и звенящей тишины, кто-нибудь ещё присутствовал на этом собрании — хотелось даже взмолиться о том, чтобы Любава взяла и проткнула ему вену насквозь, желательно на шее, — но именно в этот момент старательная медсестра решила оставить их в покое, вечером того же дня буркнув, что, верно, она их совсем замучила.       «Нет-нет, ты что, Любав», — нервно улыбаясь, передал ей Алексей. — «Всё в полном порядке. Здоровье превыше всего».       Пожалуйста, поставь мне тройную дозу снотворного, я не хочу завтра просыпаться.       В какой-то момент Короленко после долгих мысленных диалогов учтиво поинтересовался, не успел ли он как-либо его обидеть, на что Разумовский, прикрыв рот ладонью, многозначительно на него попялился, а потом натянуто улыбнулся, покачал головой и ещё раз извинился за свою неразговорчивость. — От этих лекарств просто голова немного побаливает, — неопределённо указав в сторону капельницы, объяснил ему Владимир. — Я думаю, можно будет попробовать попросить Любаву найти какие-нибудь альтернативы, — максимально мягким тоном предположил Алексей, пытаясь тут же разыскать глазами где-то прохлаждающуюся Октябрьскую. — Да, думаю, вполне. Спасибо… большое за беспокойство. — Не стоит. Любое лечение — достаточно неприятная процедура. — Точно.       Любой неловкий диалог на первом свидании с этим мог посоревноваться.       Алексей Короленко находил себя в шаге от «хорошая погода сегодня, верно?». «Хорошая погода сегодня, верно?» смотрела на него округлившимися глазами, цеплялась за парапеты сознания и во всё горло голосила о том, что она не хочет выходить наружу.       Из удручающих размышлений его вырывает лейтенант де Сегюр, сквозь нервный смешок сообщившая, что его и младшего лейтенанта Спасскую вызывает к себе верховное командование.       Поднявшись, он заметил, как Катерина вначале опускает голову, а потом, мигом воспряв духом, наконец ему осторожно, но искренне улыбается — остаётся только надеяться на то, что внутренняя смелость Электро-магессы окупится, и она не получит серьёзного взыскания за свой проступок.       Он в любом случае постарается это предотвратить.       Даже… В таких обстоятельствах?       Впервые за долгое время они идут до командирской палатки абсолютно молча, потому что в ответ на несмелые вопросы и рассуждения он выдаёт только приглушённые смутно-смятые ответы, всерьез задумавшись над тем, почему и в этот раз он настроен выгораживать Катерину Спасскую.       Наверное, потому что она не со зла так поступила; наверное, потому что в итоге никто не пострадал; наверное, потому что всё можно будет уладить; наверное, потому что ко всем он относится мягко, а злиться и раздавать направо и налево суровых наказаний — совсем не вариант; не его, как минимум, вариант; наверное, потому что все причины в совокупности —       его приглашают зайти первым.       Проследив за тем, чтобы палатка вслед за ним загерметизировалась и взглядом кинув в Катерину строгий намек не подслушивать, Алексей Короленко сдержанно и по уставу объявляет о своей явке.       Командир мимолётным жестом приглашает его присесть — стул, похоже, электрический, и на этом вся история и закончится — они выдерживают небольшую паузу и, подняв на него голову, Капитано превентивно уведомляет его: — Ваше приглашение никак не связано с произошедшим.       И вновь углубляется в работу, попросив его ещё немного подождать.       Внутренне выдохнув, от нечего делать Алексей Короленко разглядывает окружение, словно пытаясь найти в нём выбивающиеся детали — ничего изменившегося с прошлых недель, помимо одного элемента интерьера нет — у постели раскачивается какой-то плетённый амулет с покачивающимися полосатыми перьями.       Видимо, от того молодого шамана — его можно так называть? — из племени Повелителей Ночного Ветра.       Алексей опускает взгляд, наблюдая за тем, как Капитано завершает письмо? легким росчерком, и замечает в самом углу стола непримечательную книжицу.       «Истории не моей жизни»?       На первый взгляд — чистой воды бульварный роман, и его нахождение в подобном месте — вопиющий диссонанс, но, быть может, он ошибается? Какая-то сверхсекретная информация зашифрована под подобным не вызывающим подозрения наименованием? — Не стоит.       Очнувшись, Алексей Короленко сталкивается с тем, что его командир коротко качает головой.       Точно сверхсекретная информация. — Вас понял.       С невыразимым вздохом Предвестник отодвигает книгу ещё дальше к углу так, будто бы перед ним — давно разложившиеся останки, и то, кажется, с ними бы обошлись с меньшей брезгливостью, и тянется рукой к одному из шкафчиков, доставая оттуда перетянутый бечевкой сверток.       На столе раскрывается уже знакомая ему карта Натлана, украшенная веером специфических отметок.       Капитано закрепляет края пергамента, расставив по бокам чернильницу и жестяную кружку, выполняющие роль утяжелителей, и складывает руки перед собой. — Старший лейтенант Короленко, знаете ли вы, почему нападения на территорию Народа Родников отличались большей частотой в сравнении с более северными племенами?       Достаточно… внезапный вопрос. Они действительно фиксировали количество сражений, то собирая их самостоятельно, то скооперировавшись с парочкой более сговорчивых гонцов — но разве в недавнее время ситуация не… стабилизировалась? — Предпочтительные особенности рельефа и повышенная концентрация Гидро-энергии, которая благоприятна для реакций? — Ещё. — Малочисленное население? — Важный фактор, но не отличительная особенность.       Чем народ Родников отличался от всех остальных племён Натлана? Не так уж он и успел вдаться в культурно-менталитетные особенности всех жителей этого южного государства, чтобы судить по справедливости — да и о таком его, скорее всего, и не спрашивали: постановка вопроса подобным образом подразумевает то, что он обязан об этом знать.       Что-то весьма очевидное. Кто больше всего пострадал от нападений Бездны за последнее время? Нет, не так — кто чаще всего страдал от нападений Бездны за последнее время? Удел Благодатных земель и Народ Родников, а это значит — — Удалённость от центра сил.       Капитано быстро кивает, и на карте аккуратно прорастает ровная линия — от гористых поселений Клана Цветастого Пера до Детей Эха, оттуда — к Потомкам Крон и Народу Родников, куда-то вдаль, к землям атлетов и, наконец, к тому племени шаманов, название которого благополучно вылетело из головы — прямые сходятся в неровную звезду, а потом опоясываются кругом, исключающим из себя Благодатный Удел. — Стоит отметить, что в целом одно из племён удалено от Стадиона настолько, что и без стратегических ухищрений является изолированным. В отличие от Снежной, концентрация боевых сил здесь разбросана точечно, а не единым пластом — учитывая это, старший лейтенант, ответьте —       Как бы вы поступили, если бы хотели разрушить эту страну?       Как бы он поступил? Вопрос из разряда экзаменационных — аккуратно перенимая из рук карту, Алексей Короленко, немного помедлив, берёт карандаш и расставляет на ней алые маркеры. — Если позволите… Судя по тому, что мне известно, основное снабжение идёт с более отдалённого участка, — пунктирная линия вокруг Акоптана, — учитывая столь небольшой перешеек, изолировать Натлан от главного источника провизии было бы первым естественным шагом. — И из этого вытекает?.. — То, что ближайшие силы — это и есть Народ Родников. Разрушение их ключевых инфраструктур позволит отвлечь подразделения и ещё более обострит проблему нехватки ресурсов. Но это рациональное решение, а Бездна — — Вполне себе разумна.       Капитано расцепляет ладони, распрямляется и приподнимает взгляд с карты на своего офицера. — Возможно, не столь существенная деталь, но когда-то давным-давно, когда Натлан пребывал в одном из своих глубочайших кризисов, народ метцли попросту построил некое подобие флота — смешанные гражданско-военные сооружения на воде, — и релоцировался ближе к океану. Когда к ним приходили просить о помощи, они отвечали, что и так приспособились к морскому образу жизни и смогут переждать войну вдали от суши. Врагов, что смогли бы преодолеть подобную дистанцию, было не так много. — У них не получилось?       Командир коротко усмехается. — Здоровая пессимистичность — хорошее качество для лидера. Предполагая худшее, товарищ старший лейтенант, вы не ошибаетесь — вначале качество воды ухудшилось из-за разложения, шедшего с побережья, а затем, — на карте часть построек закрывается ровной штриховкой, — Бездна просто проложила себе путь из трупов. Бездумные околдованные животные бросались в воду, тонули, вновь бросались в воду, и так продолжалось до тех пор, пока они не выстроили себе дорогу из свежих трупов. — Это было сознательным решением Бездны?       Капитано небрежно пожимает плечами и пару раз качает головой. — Не располагаю подобной информацией. Возможно, вначале это было лишь актом отчаяния от озверевшей сущности, основная цель которой — поглощать, но потом она осознала, к чему привели её действия? Знаете, старший лейтенант Короленко, в некотором роде Бездна — это действительно дитя человеческое.       Завидев легкое замешательство у него на лице, командир незаметно улыбается. — Представьте себе ребенка, предоставленного самому себе. Основная его цель — не остаться голодным и попутно познать мир вокруг себя. Бездна, лишённая всего, умеет это делать, только разрушая — сравнимо с любопытством, её аппетит неутолим; но рядом нет никого, кто может подсказать ей лучший способ. Бездна учится на своих ошибках, как и любое живое существо — у некоторых попросту не хватает времени, но у неё — его в достатке.       Карта сворачивается обратно, ныряя в ящик, и стол перед командиром безгрешно чист: Предвестник приподнимается, жестом приказав ему подождать. — Госпожа Архонт, при всех её силах, переоценивает не столько свою возможность к всеобщему спасению, сколько потенциал собственных воинов. Я не могу сказать, что это нехарактерно для лидера подобного типажа…       Останавливаясь перед огромной схемой, которую они растянули, прикрепив к шестам палатки изнутри, Капитано поворачивается к нему и, чуть склонив голову, точно мягко улыбается. — Я говорю о том, что для таких, как она, свойственно верить, что её — скажем, подчинённые, пусть выбор слов и неосторожен, — достаточно квалифицированы для битвы. Столько Паломничеств, столько подготовки — достаточно сложно принять тот факт, что все старания пусты перед лицом беспощадной войны. Дело не в фаталистическом взгляде, просто, как, думаю, вам известно, старший лейтенант Короленко…       …любому командиру тяжелее всего принять факт того, что кто-то из его подчинённых умрёт.       …ему кажется, что Предвестник чрезмерно резко обрывает свою фразу, практически застыв на одном месте. — Товарищ командир, позвольте уточнить один вопрос.       Капитано медленно кивает, похоже, уже догадываясь о том, что ещё не успели произнести. — Вы не указали наш лагерь на карте. Но я не думаю, что Бездна столь разборчива в вопросах фракционного деления — более того, если следовать изложенной нами логике, то после изоляции Удела Благодатных земель, которая уже, позвольте так высказаться, произошла, пусть и не в полной мере — когда падёт Народ Родников, Бездна поднимется к Потомкам Крон — а если будет достаточно грамотной, то и соберется взять Стадион в кольцо. Несомненно, мы являемся каким-никаким, а препятствием на её пути. Могу ли я уточнить… — …умрёте ли вы?       Он хотел упаковать этот вопрос в более приглядную обёртку.       Алексей Короленко коротко кивает, сохраняя безучастное выражение лица.       Глухо усмехнувшись, Капитано полностью разворачивается к нему и складывает руки на груди. — Знаете, старший лейтенант Короленко, не буду таить — много лет тому назад, почти на том же самом месте, мне уже задавали подобный вопрос. Я был чересчур оптимистичен, и я ответил «нет». Я солгал. …за столько лет я набрался достаточного количества опыта, чтобы им заместить пустые надежды — и я всё равно скажу вам «нет». …по крайней мере, вы можете рассчитывать на то, что я сделаю всё, чтобы этого не допустить.       Зубы смыкаются неровно и с глухим щелчком — «разумеется, товарищ командир». — Я рассказал это вам не для того, чтобы вас напугать, — смягчившимся голосом уточняет Капитано, внимательно разглядывая его сверху вниз. — Я думаю, что справедливым для вас будет знать о такой возможности. Скорее всего, где-то в течение месяца или двух…       …нам предстоит встретиться с Бездной в более невыгодных условиях. — Я могу ошибаться, — поправляет его командир, расправляя плечи. — Бездна — не тот враг, которого легко предсказать — даже вырабатывая собственные стратегии, она сама же зачастую им не следует; она может не поддаться на самые выверенные провокации и взбесится из-за того, что любой военачальник бы с легкостью проигнорировал — но таковы мои ожидания исходя из уже увиденной нами траектории. Этого может и не произойти, и, в любом случае, я сделаю всё возможное, чтобы этого не допустить. Рассматривайте сказанное всего лишь как гипотезу. У вас есть вопросы, старший лейтенант Короленко?       Вопросов… нет?       Он ненадолго задерживается взглядом на маске, ощущая, как командир чуть приподнимает голову и смотрит на него вопросительно, словно ожидая следующей реплики.       Сглотнув, Алексей Короленко спрашивает у Первого Предвестника, когда они вернутся домой. — Прошу прощения, — добавляет он приглушённо-смягчённым тоном, скованно перетянув улыбку вправо, и пальцы перекрещиваются, не смыкая ладоней, — я понимаю, что миссия подобной важности не терпит срочности, но…       И не мне, знаете ли, подобным интересоваться, но до Нового года — нет, хотя бы до февраля мне бы хотелось вернуться домой. В том случае, если мы переживём нападение — мы сможем отправиться обратно?       Капитано изучает его лицо считанные секунды, задумчиво растирая меж кожей перчаток затянувшееся ожидание — он обещает, что в январе они уже будут дома.       «В январе Первый отряд сможет отправиться домой». — Конечно, — Короленко кивает, ещё раз предприняв попытку в более или менее естественную улыбку, — спасибо вам за ответ, командир.       Ему не нужны дальнейшие пояснения: хоть желание уточнить детали и пытается развернуть его за плечо и попросить о чём-то, но его опережают. — Передайте всем, что они вольны отказаться от миссии в любой момент. И запомните — не «если», старший лейтенант Короленко.       Когда.       Усмехнувшись, Алексей отвечает тихим «так точно», не оборачиваясь.       …никто из них не откажется.       Он почти не помнит, как воодушевляюще кивнул Катерине, проследовавшей в палатку после него; как дошёл до собственной койки, едва скользнув взглядом по посапывающему товарищу; как почистил зубы, застывшим взглядом изучая себя в зеркало; как спустился к маленькому озеру, откуда они набирали воду; как переоделся; как лег на постель; как опустил голову и как закрыл глаза.       Сон к нему не идет — абсолютно, как ни ворочайся; малейший шорох мешает настроиться на правильную волну, и, кажется, из него вышел бы отвратительный серфингист — прикрывая одно ухо подушкой, а второе — максимально прижимая к матрасу, он пытается поймать нужное настроение, но храп соседа, очевидно, этому твёрдо вознамерился воспрепятствовать.       Циферблат на руке раздражающе тихо тикает.       Короленко поднимается с постели, делая вокруг неё очередной круг, садится на постель, ложится на постель, приняв позу трупа, пытается на ней как-то примоститься, поднимается с постели, снова расхаживает туда-сюда, бережно стараясь не потревожить чужой сон —       он ни о чём не думает, но в голове отчего-то недостаточно пусто.       У них есть даже кресло: раскладывается оно каким-то совсем уж несуразным образом, и на жесткий каркас лепятся на липучки разнообразные подушки: одной Царице известно, как и в каком месте Андрей его тащил аж до самого Натлана, но сегодня Короленко его позаимствует — запрокинув голову под столь неестественным углом, что шею мигом начинает щемить, Алексей вглядывается в однотонный мрак палатки так, будто бы перед ним рисуется наипрекраснейшее звёздное небо.       Ему тяжело нести свою голову на плечах. Невыносимо тяжело двигать хоть какой-либо из конечностей, будто бы они отнялись вовсе — в горло просунули какой-то просроченный фильтр, и даже от вдыхаемого кислорода ему тошно:       дыхание тройкой, четверкой, восьмеркой, как там рассказывал Валера? Или он рассказывал, что это миф — и очередной спазм заставляет наклонить голову вперёд, сглотнуть и протолкнуть комок куда-то вглубь пищеварительного тракта — возможно, вся проблема только в том, что он съел что-то не то сегодня на обед?       …ты, определённо, помнишь.       …любому командиру тяжелее всего принять факт того, что кто-то из его подчинённых умрёт.       …к слову, Короленко…       …справедливым для вас будет знать о такой возможности…       …ты ведь знаешь первое правило вступления в отряд к Предвестникам? Первое, негласное правило?..       …через месяц или два…       …"вступая в отряд, готовься сложить свою голову за Царицу. Умереть за Родину — приятно и почётно. Оставь пустые надежды на то, что именно ты, ты или твои друзья останутся живы — война беспристрастна и слепа и не умеет читать погоны. И помните —       только мёртвым суждено увидеть конец войны».       Он изучает, как неровно застелена постель, и нужно бы приткнуть наволочку поаккуратней — белую, однотонно белую, как и положено —       однотонно белую. Однотонный белый, вылизанный до полной санитарии, дистиллированный и продезинфицированный, всегда в его воспоминаниях ложится на стены бесконечного коридора, на котором флагштоками равномерно разбросаны подсвеченные тусклыми лампочками и идущие по порядку цифры — 101, 102, 103… (105, 106, 107… — Простите, вы — ожидающий пациента из палаты 105? — Да, простите, — он отрывает склонённую голову от колен, задрав её кверху — слепящий свет продолговатых ламп заставляет прищурится, и человек в белом халате, с выступающим потом на лбу, отодвигает со рта полупрозрачную голубую маску, чтобы продышаться — он начинает свою речь с мне жаль сообщать вам о том, что… и задыхаться начинает уже он сам).       Белого так много в Снежной. И зачем только в него стали раскрашивать госпитали —       Алексей Короленко не любит больницы ровно так же, как и ребёнок, которого в детстве протащили по всем врачам, начиная от лора и заканчивая остеопатом, и потом повторили по второму кругу; точно так же, как и пациент, проведший добрую треть своей жизни в окружении голых коек и идентичных маленьких тумбочек со скрипящими ящичками.       Но кому, в конечном счёте, они по душе?       На тёмном небосводе брезента ни одной звёздочки — с глухим вздохом он переводит взгляд ниже, удостоверяясь в том, что свисающий со стула пиджак не так уж и сильно дисгармонирует общее состояние палатки — влево можно даже не поворачиваться. Андрей наверняка, как обычно, соорудил из своего багажа многообещающие инженерные конструкции, которые он обзывает «вполне себе удобным порядком», хотя по мнению Алексея — чистой воды нарушение всех норм пожарной безопасности.       У его соседа — избитый жизнью и им же лично саквояж с ободранными углами, на котором следы от пастельно-розового мелка въелись в кожу намертво; Бельской, бывало, рассказывал, что младшая сестрёнка у него немного особенная, шебутная, как он говорил, девочка, зато с каким устремлением к искусству!       «Любит с детства малевать», — пояснял он ещё в столице, куда их временно дислоцировали год-другой назад, — «вон, видишь, пальто-то белое, что холст, вот она и перепутала маленько… Ну, ничего, хлорка с уксусом города берёт, не то, что какое-то пятнышко вшивое».       Ладно. Ладно, ничего страшного, вдох-выдох, попытаться свести лопатки до хруста позвоночника, промять шею пальцами: тихий шорох заставляет его встрепенуться.       Кто-то объективно тихо ходит вокруг их палатки.       Мышцы напрягаются рефлекторно, словно бы уже готовясь поймать нарушителя — он тихо и медленно поднимается, вышагивает к выходу, резко расстёгивает брезент —       издав тихий писк, Катерина Спасская резко отпрыгивает назад.       К груди она ещё сильнее прижимает какую-то книгу, обложка которой кажется неопределимо знакомой, и защищает её обеими руками так, будто она — контрабандист, провозящий сильнодействующие вещества через границу, а он — дотошный служитель таможенных войск.       Предупредительно он поднимает обе руки в стремлении продемонстрировать собственную безвредность, и Катерина, побегав взглядом вправо-влево, шумно выдыхает и распрямляется. — Я боялась, что вы уже уснули. Ну, точнее, я, конечно, надеялась, что вы уже уснули — но с другой стороны, и боялась тоже!       …понятно.       Он не знает, что ей сказать — «да, в целом, уже отходил ко сну, младший лейтенант», «засиделся за делами» — лгать почти что так же неприятно, как и говорить правду. — Так, — объявляет Катя, отрывая одну руку от груди и вначале приглашающим жестом протягивая её вперед, а потом неловко сжимая в кулак, — я хотела перед вами извиниться. Хотя, кажется, я уже не в первый раз это делаю…       Её голос затихает, растворяясь в звёздной тиши — стрелка часов на запястье ползёт к двум часам ночи, и он хочет посоветовать ей пойти к себе и поскорее уснуть —       Катерина отряхивается, набирает в грудь воздуха и смотрит на него прежними сияющими глазами. — Вот я спорить даже не буду, что после такого у вас целое нервное потрясение. А вдруг целое расстройство будет? Потом всем скажете — вот до чего Катерина Спасская людей доводит! — Не скажу. — Получается, совсем со мной разговаривать не будете?       Беглой и чуть нервной улыбке он в ответ коротко усмехается. — Ну, я шучу… Или пытаюсь? Не знаю, как там у меня с чувством юмора — в целом, я шутки хорошо воспринимаю, а вот как в обратную сторону работает — не мне, конечно, судить. Лиза-то смеется, но, знаете, иногда мне кажется, что Лиза смеётся всякий раз, когда у неё в голове что-то в духе «ну и несусветную же чепуху вы излагаете, господин» — хотя я, наверное, преувеличиваю, — и шумно выдохнув через нос, Спасская улыбается ещё чуть шире, пальцами сминая воротник, — в общем… Да. Извините.       Ей не нужно извиняться. Во-первых, если судить рационально, ничего это уже и не изменит; во-вторых, он разберётся и всё разрешит, в-третьих…       он не чувствует в этом необходимости. — Я не злюсь, — на всякий случай уточняет Алексей, опираясь плечом о крепкий шест палатки. — В этом-то и проблема! — провозглашает Катерина, решительно расправляя спину. — Понимаете, вот в этом-то и проблема: я чувствую, что вам плохо — ну, ладно, не хорошо, и не спрашивайте, как, вот просто чувствую — но вы ничего с этим не делаете.       Никогда ранее извинения не превращались в отчитывание так стремительно. — …в целом, всё пройдёт само? — нерешительно предполагает Короленко, неловко улыбнувшись, но, очевидно, такие варианты Катерину не устраивают. — Не пройдёт. Точнее нет, пройдет, но, может быть, этот процесс можно ускорить? Не хотите сходить прогуляться куда-нибудь? Тут, конечно, темень такая, что и не разглядишь ничего, но всё равно чистый воздух освежает. Или… Мгм. Я ведь даже не знаю, как вы отдыхаете. Знаете, как я это себе представляю?       Подавив смешок, он качает головой, и Катерина, резко приняв полностью неестественное положение, как у куклы, которую только-только засунули в коробку, застывает на месте и смотрит в одну точку. — Катерина, у вас сформировалось несколько ошибочное мнение относительно моего отдыха. — Да ну.       От привкуса дерзости в ответе брови сами чуть-чуть приподнимаются: Катерина ещё разговорчивее, чем обычно, но он несколько не догадывается о причине — возможно, из-за пережитого стресса? В конце концов, не всегда им приходится держать ответ перед самим Предвестником, да ещё и в подобной ситуации — — Вы совсем о себе не заботитесь. Не вам в упрёк, правда, — тихо говорит Катерина, опустив взгляд в пол и что-то расковыривая ногой в земле, — просто я не знаю, как загладить свою вину, вот и стараюсь что-нибудь придумать.       Руки тянутся к предплечьям только потому, что их нужно куда-то деть: Катерина Спасская, очевидно, очень добрый человек, и он всегда об этом знал — в ответ на его «я очень благодарен, но не стоит тратить своё время, правда», она, кажется, немного расстраивается —       но у него нет ни одной идеи относительно того, как ей нужно свою вину «заглаживать», потому что — незачем? Он не чувствует ни злости, ни обиды, ни разочарования — да, это было немного неожиданно и неловко, но, в целом?..       Потому что он не ждал ничего иного? Да, иногда Катерина делает невообразимые вещи, но это его дело и ответственность — вовремя их предотвратить, поэтому и вина за произошедшее, получается, на нём? — Я буду шантажировать вас тем, что буду стоять у вашей палатки, пока вы не скажете мне, как всё исправить, — с легким смешком объявляет Катерина. — Опять шантажировать? — Да. Это всё потому, что я знаю, что вы на это поведётесь, — бесхитростно сообщает младший лейтенант, довольно улыбаясь. — Но вообще я шучу. У меня просто заготовлено тридцать три способа попытаться вас развеселить и ещё один — на десерт. Самый главный, кстати. Но! Но если вдруг вам это мешает или вы правда хотите спать — пожалуйста, скажите мне, потому что я не всерьёз, а…       Катерина говорит, что пытается его «развеселить» — нельзя сказать, что ему и до этого было как-то грустно, но, в целом… У неё получается?       Закончив очередную лирическую тираду, младший лейтенант Спасская поднимает глаза, кажется, в большой надежде на то, что увидит его улыбку — и, пожалуй, он не может ей в этом отказать.       Тихо и сдержанно она смеётся, стараясь никого не разбудить —       как бы она ни хотела помочь, ему попросту правда ничего от неё не нужно —       необъяснимое и нерациональное желание, древнее, чем инстинкт самосохранения — взять и положить Катерине голову на плечо, дождаться, пока тебя успокаивающе погладят по макушке, приговаривая, что «всё обязательно будет хорошо» — и в эти слова поверить, потому что никто, кроме Катерины, никогда не скажет таких фраз настолько искренне и настолько уверенно, чтобы действительно его в том убедить; и когда молча смотришь на неё вот так, звёздной ночью, в полной тишине, кажется, ничего, кроме этого, в жизни и не нужно —       у вас, гражданин Короленко, слишком большие запросы.       Ему ничего от неё не нужно.       Прикрыв рот рукой, Алексей натягивает ещё более правдоподобную улыбку, чтобы потом её с большей достоверностью продемонстрировать — младший лейтенант Спасская осторожно дотрагивается до его предплечья, вначале мягко-мягко, а потом с большей силой. — М-м, нет! Не верю, — заявляет Катерина, и голос у неё крепнет с каждым словом. Для наглядности она ещё и размахивает пару раз прядями у лица так, что они чуть ли не бьют её по носу. — Я, знаете… Облажалась? Сильно. Да, пожалуй, очень сильно, и мне правда жаль, и не надо, пожалуйста, в очередной раз повторять, что ничего страшного не произошло и прочее! Может, вам легче будет, если вы разозлитесь? Поругаетесь там? Вот мамá моя всегда говорила — но я вам по секрету расскажу! — что один раз от души поругаться лучше, чем всё копить в себе. Правда, это она не о моем папá говорила, а о других людях, а папá, скорее всего, просто всё выслушивал, но моя мамá очень смешно ругается, то есть не смешно, а…       Пожалуй, очередное «ничего страшного» Катерина действительно предотвратила с достойной оперативников Фатуи реакцией, не дав ему и шанса рот открыть — в целом, шансов тут никаких и не было, потому что каким-то образом они съехали на обсуждение (монолог) о том, как в семье Спасских принято выражать негодование (краткий вывод: справедливое разделение обязанностей на уровне «княгиня Спасская вещает, князь Спасский внимательно слушает»); а впоследствии Катерина и вовсе стала задаваться вопросом эгоистичности собственных просьб, ведь это она себя нехорошо чувствует из-за того, что ему плохо, ну, то есть, вам, товарищ старший лейтенант, конечно же, не плохо, вам всегда нормально, правда же? вы ведь всегда в порядке, не так ли? — и даже с каким-то праведным гневом Катерина возмущённо морщит нос и что-то под него же бурчит, очевидно, такие тактики осуждая —       и при виде этого действительно хочется улыбаться, а ещё сильнее —       снова зачем-то хочется сложить ей голову на плечо.       Порывы необъяснимые, неоправданные, нелегитимные, нелогичные и вообще непозволительные, потому что подобное нарушение субординации — почти что смертный грех, и пусть Катерина, скорее всего, вряд ли ему в подобном откажет — сомнительно, что ему стоит в такой степени превышать свои полномочия.       Это… Панибратство какое-то. Злоупотребление служебным положением. Его, пожалуйста, тоже запакуйте в багажный отсек и отправьте скорым поездом — — Ну вот! — радостно объявляет Спасская, в широкой улыбке обнажая зубы. — Вы хоть чуть-чуть оживились. — Я в- — …полном, бла-бла-бла, порядке, бла-бла.       …и перед кем, в конечном итоге, он мысленно за дисциплину распинается — но ты же командир взвода, Алексей, ты должен подавать — — Пойдёмте, — предлагает ему Катерина, несколько раз подергав его за рукав, — пойдёмте-пойдёмте. У меня ещё с прошлого раза долг за… Кхм. За ту-у ситуацию остался. Вы, наверное, уже не помните и — — Нет, Катерина, если ты имеешь в виду ту прискорбнейшую инициативу, в агитаторы которой я оказался волей судьбы записан- — Кхм! — на всякий случай Электро-магесса ещё несколько раз крайне громко кашляет, демонстративно прикрывая губы кулаком. — Да-да. Помню. Вот тогда вы хоть ругались по-человечески!..       …ужаснейшее событие. Во-первых, ему действительно стоило смягчить последствия до того, как они и вовсе наступили, во-вторых, лучше было и вовсе не ввязываться в эту затею, в-третьих и в самых позорных, нужно было получше себя сдерживать, потому что       какой бы критической ни была ситуация, он должен сохранять самообладание. Ещё раз видеть Катерину в слезах категорически не хочется, как, в целом, и любого другого офицера, и на этом его воображению лучше бы остановиться — приметив выдающую его с потрохами мимику, Катерина прикусывает нижнюю губу и быстро-быстро водит глазами так, будто бы пытается гаечный ключ, что ли, на земле отыскать, чтобы его по голове наконец шарахнуть и прекратить уже эти страдания —       она берёт его за руку и просто ведёт — к собственной палатке? стоп, зачем — и делает это, как всегда, самым естественным и непосредственным образом, который только можно представить. — Я же сказала, что у меня есть один самый-самый крайний способ? — хихикнув, сообщает Катя, оборачиваясь. — Сейчас увидите!       …он в очередной раз соглашается на какую-то безумную авантюру?       Может ли она чем-нибудь ему грозить? Скорее всего, да, не будем лишний раз притворяться, но то будет явно не от злого умысла —       Катерина Спасская отличилась многим, но более всего — искренностью.       Слово, возможно, неподходящее контекстуально: когда ещё в столице бумажной волокиты было по горло и выше, Катерина не раз и не два забывала сдавать отсчёты вовремя — легче было посчитать, сколько раз происходило обратное — и постоянно прикрывалась самыми бестолковыми оправданиями, иногда и попросту пытаясь совершенно неприглядно и незатейливо переключить тему. Когда они вдвоём с лейтенантом Милюковой проспали важнейший парад, где они должны были стоять чуть ли не в первых рядах, встречая вышестоящих, Катерина с полной уверенностью заявила, что просто поезд задержался на станции, вот они и опоздали — он молча снял у неё с рукава прилепившуюся оттуда этикетку от вина и отдал её в руки виновато промолчавшей Спасской.       Катерина, ну ей-богу, если ты перед этим двадцать семь раз предупредила всех сослуживцев о том, что вы едете отдыхать в ваше загородное поместье на выходных, ты хоть не забывай об этом — возможно, за счёт ужасающе неловкой лжи она и казалась ему такой искренней?       Или дело в чём-то другом, или ему не стоит об этом думать — у него нет сил, да и желания нет сопротивляться. (…в их столичной ставке, не так уж и далеко от Зимнего дворца, но после гвардии и Нулевого отряда, всегда было шумно. Помимо того, что туда сбегались командиры других подвзводов, подавать семестровые выписки о наградах и к ним приставленных, в главном холле постоянно царила какая-то хроническая неразбериха, от которой Короленко стремительно дистанцировался, пораздавав честь направо и налево и залезая в свой офис, как крот в норку — их убежище располагалось в западном крыле и закрывалось, слава Царице, на отдельный ключ. Минуя лейтенанта Раевского, который медленно откозырял ему, не отрывая глаз от заполненных им же ведомостей довольствия, Короленко мягко хлопнул дверью и зашвырнул себя в кресло, недовольно помычавшее в ответ на подобное богохульство. Сегодня, в целом, не предвещало беды, но сегодня было лживым, как и все остальные дни, и верить ему на слово не приходилось — в числе событий наименовался только арсенальный караул, которым руководил лейтенант подвзвода «В», Сергей Барятинский, прославившийся недюжинными организаторскими способностями и страстной отвагой — даром, что ему в пару поставили Левитана, который все организаторские способности и отвагу в пыль сметет быстрее, чем его коллега успеет сказать «Честь имею». Оставалась лишь слабая надежда на то, что Николай хотя бы на пару недель зарекся выпендриваться после предыдущего раза, когда попался на глаза кому-то «очень душному и совсем без чувства юмора», по его же чистосердечному свидетельству. На удивление, Короленко с очередным происшествием разбираться не пришлось: удивлённо похлопав глазами, Левитан сказал ему, что, «Лёшенька — ох, простите несчастного, товарищ старший лейтенант, — у меня много своих связей». Связи у Николая были… специфичные. Брались они, увы, совсем не от того, что отец дослужился в Седьмом отряде до майора и ушёл на пенсию, занимаясь муштрой будущих солдат в колледже время от времени — насколько Алексею было известно, в одном из сражений Юрий Ильич Левитан, приставленный к пяти государственным медалям и трём орденам, повредил коленный сустав и боле не мог сражаться на передовой — но военное дело, тем не менее, не оставил. Они, кажется, даже переглядывались на одном из парадов — и то ли Юрий Ильич высказывал ему свои благодарности, то ли, напротив, сыпал негодованием, но ответа Алексей так и не дождался: роскошно хохочущая и весьма смелая в своём образе барышня приобняла мужчину за руку, поцеловала в висок и заговорщически стрельнула в него глазками. Алексей надеялся, что ему показалось — он… очень надеялся, что ему показалось. Неизвестно, кто из семейной пары вызывал у него больший душевный трепет, но плод их любви вызывал только периодические тяжелые вздохи. Ладно, он преувеличивает: Николай Левитан был весьма себе дееспособным гражданином, достойным офицером и хорошим другом и товарищем — но все это тяжелые вздохи никак не отменяло. Вот и сейчас ему придётся переделать за Колю львиную часть работы, нашкрябанную от души и кое-как, добросовестно, но на отвали — словом, сдав ему чистейший первый лист, отличавшийся соответствием всем нормативам, Левитан оперативно ретировался, не дожидаясь, пока Алексей разглядит ленивую каллиграфию на последующих двадцати страницах. А ведь это был подсчёт вышедшей в утиль амуниции, Коля. Страховая компания Северного королевства нам за это, как метко подмечала Наташа, «глаз на задницу натянет и моргать заставит». Лучше он бы в любом случае не выразился, поэтому молча приступил к самому неприятному занятию на свете — переделыванию чужой работы. Первые часа два, слава Царице, его никто не беспокоил — Володя чинно и молча отдал ему пышущий перфекционизмом служебный журнал, который и перепроверять, на редкость, не пришлось — Наташа, просунув голову в его обитель, окинула его мрачным и многозначительным взглядом, тотчас же исчезнув за дверью, — потом Лизавета точно также чинно, но уже не молча передала список отпускных подвзводов с В по Д ему на подпись, очень выразительно поинтересовавшись его самочувствием, — раздался какой-то грохот, ознаменовавший возвращение близнецов, отчего Алексей попытался превратиться в невидимку — и под самый конец к нему заглянула Катерина Спасская. С интересом покрутившись у него за спиной, младший лейтенант осведомилась о том, не нуждается ли он в дополнительной помощи — и зная, чем эта помощь обернется, Алексей деликатно отказался, трижды, — после чего Катерина порассматривала почти голые стены, стыдливо прячущиеся под истончившимся календарём и графиком смен, и заявила, что его кабинет срочно нуждается в перестановке. Ему, как авторитетно подчеркнула Катерина, не хватало воздуха. Кабинет его, иными словами, совсем не дышал, конец прямой цитаты. Скорбно кивнув, он вспомнил, что совсем недавно младший лейтенант подобрала для себя курсы дизайна интерьеров, познаниями из которых щедро делилась на протяжении последних двух недель, отчего они все преисполнились и решили переехать — куда подальше, пожалуйста. Делая какие-то незримые замеры, Катерина то приставляла ладони рамочкой, то заглядывала куда-то под стол, отчего он резко дёргался и пытался куда-то спрятать ноги, то вымеряла шагами какую-то непонятную дистанцию от шкафчиков до двери и обратно, и, кажется, расчёты раз за разом у неё совсем не сходились — всё это под фоновый деликатный кашель, который, как Алексей узнал ещё давно на горьком опыте, совсем не работал. Катерина воспринимала только прямое обращение, четкое и ясное — а она не настолько ему и мешала, чтобы его выдавать — да и в целом, она ему не мешала?.. На секунду он задержал печать над листом, прежде чем та с глухим щелчком опустилась и прихлопнула очередной столбец собранных данных. …в том, что Катерина ему совсем не мешала, было что-то странное и противоестественное — он предпочитал укромную и эффективную работу в одиночестве; в лучшем случае, с кем-либо сдержанным и немногословным, кто мог бы так же тихо и безмолвно заниматься своими делами — мимолётно он поднял взгляд на Катерину — заинтересованно рассматривая полку с папками, она покачивала в воздухе указательным пальцем, будто о чём-то интенсивно рассуждая, и стандартная офицерская форма, расстёгнутая у горла, прямо-таки вынуждала встать её и застегнуть — он тут же опустил взгляд и ещё несколько раз перечитал одни и те же строчки. На вопрос Катерины, который он толком и не расслышал, он ответил капитулирующим согласием. …на следующий день в его кабинете появился маленький портативный кофейник, с которого он снял клейкую заметку с размашистой кошачьей мордочкой, которая настоятельно советовала ему не злоупотреблять этим напитком; у них в общей комнате появилась маленькая вазочка с ромашками, которую потом усилиями Настёны переселили на подоконник и превратили из одного горшка в горшковое царство; Антону пришлись по душе новые подставки для папок, разделившие пространство в шкафах своими бойкими металлическими узорами, складывающимися то в буквы, то в какие-то силуэты; закрывая лицо руками, Разумовский признался, что вот эта «полная чепуха из арсенала моей сестры в мужской раздевалке», как выразился Витя, — его рук дело, и вообще, не чепуха, а его попросили, и вообще, чем тебя не устроил саше-ароматизатор, — на что Литвиненко, оттягивая воротник, настаивал на том, что не хочет за версту пахнуть лавандой. «Ты теперь хотя бы не воняешь», — прокомментировал ситуацию Коля, и стоило Виктору приоткрыть рот, готовясь оппонировать, тут же закрыл нос двумя пальцами. В ответ Литвиненко, используя ту же аргументацию, забил уже его ящичек целой артиллерией, начиная от запаха хвои до освежителя для туалета, которым он забрызгал всю казённую форму, отчего впоследствии при первом же появлении Коли в здании все начинали удушливо задыхаться. К всеобщему ужасу, Левитан в такой реакции нашёл даже что-то забавное, сопроводив свои поползновения сдержанной репликой о том, что от него теперь и мужчины «в обморок падают». Совместными усилиями Андрея и Валеры Коля был выставлен на принудительное проветривание, и все они, за исключением братьев Чеховых, которые задыхались и от запаха, и от смеха, были им очень сильно благодарны. На кухне появились первые признаки жизни, включавшие в себя разнообразные фарфоровые тарелочки, на которые Бельской таращился с нескрываемым любопытством, вопрошая у Катерины, где же она достала таких мастеров — та, гордо сияя, выдавала ему все контакты и координаты; для Любавы нашлась даже термоядерная, почти литровая глиняная кружка с выпечатанной на ней надписью, смешной разве что в контексте прошлого века; в комнате отдыха появился проигрыватель, быстро заполнившийся кассетами из запасов Левитана; для пущей эстетики прямо над диваном водрузили какую-то картину, вызвавшую у Лизаветы приступ необъяснимого ступора; мягкие подушки самых разных форм и цветов притащил уже Вася, вдохновившийся общим духом революционных преобразований — страшно представить судьбу, постигшую женские раздевалки, потому что Наташа дверь открыла и тотчас же закрыла, молниеносно прикрывая вход спиной — как доложил потом Виктор, который «точно-точно только краешком глаза» всё это увидел, Катерина развесила на стенах какие-то подозрительно выглядящие плакаты, на которых обнажённые по пояс мужчины протягивали вперёд алые розы. Вся эта макулатура, видимо, и горела ярким пламенем под неустанным взглядом Наташи, которая следила за тем, чтобы от былого величия не осталось и пепла, которым, очевидно, посыпали бы Кате голову — стоящая по левое плечо Лизавета, стыдливо прикрывая лицо, нет-нет да и заглядывала в камин, а Надьен, демонстративно облизнувшись, сказала, что «неэффективно товарищ Милюкова распоряжается ресурсами. Я бы такие вещи да за такие гроши нужным бы людям — как говорится, был бы товар, а купец найдётся» — за что получала злобное зырканье через плечо. Николай заявил, что для достижения равенства полов, за которое он двумя руками выступает, им нужно проделать аналогичную операцию, и притом как можно скорее — и получил глубоко осуждающий взгляд Марины, которой потом ещё полчаса доказывал несерьёзность своей позиции. Со словами «в несерьёзности вашей позиции я уже убедилась» лейтенант де Сегюр оставила Колю сидеть на диване с неловкой улыбкой в полном одиночестве, украшенном троекратным радостным пыхтением откуда-то из дальнего угла. К Колиному несоизмеримому счастью, едва открыв дверь в женскую раздевалку, Марина с силой хлопнула жалобно пискнувшей дверью и отшатнулась, оказалась бережно поймана за плечи и тотчас же сама начала извиняться, видимо, завидев в глубинах женского королевства что-то ещё более впечатляющее. Взяв с Коли клятву, что он ни одним глазом, ни вторым внутрь не заглянет, оперативница получила глубочайше-оскорблённое «за кого вы меня принимаете?» и пустилась перед Левитаном в неловкие объяснения, уточняя, что она вовсе не на то намекала, и оказалась вновь бережно отправлена внутрь раздевалок. Виктор предупредительно поднял руки и заявил, что больше своих ошибок повторять не будет, и вообще, он всё прекрасно понимает — но превентивно перед появлением Марины Коля его всё-таки за шиворот куда-то оттащил. …за исключением этого, остальной дизайнерский порыв Катерины прошёл, хотя бы не сметя других на своём пути. Елисей особенно одобрил фигурные крючки для полотенец, усеявшие стены душевой, а миниатюрные свечки в виде различных цветов, которые Спасская выставила на маленькое узорное блюдце, Разумовский разглядывал с каким-то исследовательским интересом до тех пор, пока Лизавета не назвала их «прости, Катя, но непозволительным ширпотребом», после чего Владимир вслух Катерину сердечно за подобные украшения поблагодарил, уточнив, что они стали «лучшим проявлением её вкуса». Алексей предпочёл в таких дискуссиях попросту не участвовать: больше всего он разделял позицию Валеры, который с элегантной благодарностью своровал всеобщий плед и кутался в него, включая им кондиционирование на полную мощность, отчего Костя потом сопливил добрых две недели, пока ему не доставили отдельный одеяльный кокон. Валера ничьи дизайнерские решения не критиковал и открыто не поддерживал, чем хотя бы не подливал масла в разгоревшийся огонь энтузиазма. …часть театральных декораций из своего кабинета он всё-таки убрал, сложив в небольшой картонный ящик, аккуратно выстелив между подставками под кружки из чистого мрамора (он не хочет сесть за коррупцию) и хрустальной чернильницей (он не хочет сесть за коррупцию) маленькие пласты специальной упаковочной плёнки, в которой обычно доставляли замены для бракованных деталей вооружения — но от парочки нововведений отказаться всё-таки не смог. В их число вошли: небольшой чехольчик, с приклеенными внутри стикерами для маркировки всякой всячины; несколько канцелярских зажимов разной степени претенциозности; мягкая подушка под шею, которую он доставал втихаря и поспешно прятал перед появлением вышестоящего начальства из административных отделов и гирлянда. Маленькая, светящаяся гирлянда, похожая на виноградную лозу, которую он осторожно закрепил между полок в самом незаметном месте: она хорошо сливалась с окружением, будучи выключенной и, в отличие от обыденных новогодних коллег, издавала только самое мягкое сияние, которое почему-то действовало на него успокаивающе. …когда он пытался сконцентрироваться, переключатель в его ладони попеременно щёлкал, отбрасывая на стену то светло-голубые, то кристалльно-белые блики, мягкие и ненавязчивые, к которым он сам постепенно пытался привыкнуть — возможно, после того, как Катерина, ахнув, прикрыла губы ладонью и восхищённо сказала, что это лучшее, что она могла придумать — он попросту не смог её разочаровать. …в конце концов, возможно, это даже пошло ему на пользу. Нельзя всю жизнь — …пожалуй, да. Ему это действительно пошло на пользу).       Как бы там ни было, за время его отрывчатых мысленных рассуждений Катерина уже успела довести его — всё-таки до своей! палатки — и теперь выжидательно хлопала ресницами, заведя руки за спину.       …Пожалуй, только в этот момент размах её замысла дошёл до его сознания во всей полноте и красочности своих деталей.       Заслышав её предложение, Алексей в целом мысленно поставил ему штамп «безопасно», пусть и карандашом — «самый крайний способ» звучит, конечно, ужасно подозрительно, и сколько бы он ни гадал, в яблочко точно не попадёт — но парочку деталей из этого плана он всё-таки успел упустить.       Во-первых, он согласился на что-то неизвестное — конечно же, прямого согласия он не давал, но в глазах Спасской под чем-то явно прямо-таки расписался; во-вторых, на дворе — полная ночь и ни одной неспящей души вокруг, и пусть Катерина всё-таки не маньяк, пострадать он может не меньше; в-третьих —       её соседка — Надьен, а значит, они будут       наедине.       Вообще-то, они и так часто бывали наедине за три с лишним года службы. Подобное нисколько не должно его смущать —       Семеро, на что он согласился?       От предвкушения чего-то ужасающего сердце бьется неестественно тяжело и одновременно быстро. — Пожалуйста, заходите, но не смотрите, что у меня тут ужасный беспорядок. Лучше смотрите себе под ноги, — чуть замявшись, советует ему Катерина, и расстегивает палатку. — Надьен совсем запропастилась, хоть такое с ней и бывало, я лишний раз не расспрашивала, ей не очень такое, кажется, по душе — я вот волнуюсь, а когда волнуюсь, я начинаю полный беспорядок устраивать…       Нет, не стоит.       Скажи ей, что зайдешь в другой раз.       Ну же.       Тебе не хватило приключений на свою голову?       Мягко и деликатно, придумай что-нибудь вроде «ой, мне стало совсем нехорошо, прошу прощения» —       откажи ей,       это гораздо рациональней,       это гораздо правильнее,       ты не можешь поступить иначе —       оказывается, что может. Оказывается, что может совершенно бесцеремонно, извинившись перед кем-то за вторжение, за ней прошествовать, подсознательно что-то скорее не ожидая, а предвкушая —       ты же сказал, что тебе ничего не нужно, Короленко.       Ты солгал.       Он бросает ей неопределенное «не стоит волноваться, с Надьен всё в порядке», он остаётся осторожно ожидать того, когда Катерина перестанет носиться по палатке, периодически на него как-то обвинительно и виновато одновременно зыркая — что-то, успевшее мелькнуть нежно-голубым, быстрым пинком оказывается заброшенным куда-то под койку; сползшее с постели одеяло с хаотичными нашивками разного толка быстро летит в сторону кровати, плюхаясь неровным квадратом; когда Катя спотыкается о возведённую до колен горку из книг, он вздрагивает, но Спасская быстро показывает большой палец вверх и зашвыривает на верхушку ту самую рукопись, что носила с собой — уже знакомое название нагло поблескивает в свете лампы.       Так-так.       Так — боги. Нет-нет, ни в коем случае —       эта книга лежала на столе у их командира, а сейчас оказалась у Катерины — очевидно, вновь, и её вызывали, судя по всему, не только по поводу мелкого вредительства — — Катерина, — коротко зовёт он её, и та, встрепенувшись, с улыбкой оборачивается, держа в руках какой-то светло-белый балахон. — Скажи мне, пожалуйста, а вот эта книга… Случаем, это не то, о чём мы говорили в госпитале?       Улыбка сползает с лица Катерины, как тающее масло по тарелке. — М-м, — дружелюбно тянет она, заворачивая нечто белое меж рук, как валики стиральной машины, — да. Ага. Оно.       Отвернувшись, Катерина начинает с утроенной скоростью распихивать всё по местам. — Подскажи мне пожалуйста, получается… — Ага. Мгм. Да. — …хорошо.       Нет.       Вообще не хорошо.       Катастрофически плохо.       Громко выдохнув, Катерина поворачивается обратно и, напоследок пнув невинный стул, ставит руки в боки. — Да, мне уже всё-всё рассказали. Про то, как подобные произведения, «хоть и, несомненно, являются выражением творческой направленности вашей личности», являются просто неподобающим, непристойным и совершенно рискованным предприятием, особенно, учитывая, так сказать, «мою некоторую неорганизованность».       …катастрофически плохо. — Об этом не беспокойтесь! — заверяет его Катя так, будто бы собирается добавить «вам придётся побеспокоиться о кое-чём другом». — Я разобралась. Ну, как сказать…       Пока он следит взглядом за её перемещениями, Катерина смахивает волосы на спину и наклоняется, чтобы достать из-под кровати что-то, объективно, тяжелое. На его спонтанный порыв помочь она только отмахивается. — Я-я соглашусь, пожалуй, что это было, скажем, не совсем правильно…       Не совсем правильно?! Это ещё мягко сказано. Окажись Катерина в каком-либо другом Отряде — — Окажись я в другом Отряде, несомненно, меня бы сослали домой и лишили бы, наверное, звания, — Катерина останавливается и задумчиво прикладывает палец к губам, — но я же знаю, где я оказалась.       Иными словами, «я же пользуюсь своей вседозволенностью».       Ему категорически срочно нужно выдумать для Катерины какую-то меру наказания во имя недопущения подобных преступлений. — И нет, это не потому, что я рассчитываю, что меня не накажут, — фыркает Катя, наконец распрямляясь и коленом придерживая какую-то разукрашенную всем, чем только можно, коробку, — я сразу сказала командиру: вы, значит, считаете, что девицы должны скромно сидеть у оконца и в него глядеть? А своих увлечений им иметь нельзя? Это что, командир, простите, вы меня называете распутной девицей?       …что это за тактика.       …ну вот что это за тактика?..       От лейтенанта Милорадович Катерину следует немедленно отлучить, потому что её подруга, в отличие от неё самой, хоть к подобным методам и прибегает, пользуясь чужими манерами, но и рамки дозволенного не преступает — а вот у Катерины Спасской комбинация вышла, надо сказать, убойная.       К настолько наглому поведению он не приучен — более того, даже если какие-то попытки его тому обучить когда-либо и существовали, то они с треском провалились —       а Катерина выглядит настолько довольной, будто бы только что выиграла лотерею. — Ну да, да. Я понимаю. Плохо. Ага. Но делать мне было нечего! — она всплеснула руками и чуточку надула щёки. — Вы и не представляете, как мне там со стыда хотелось на месте сгореть — хотя мне кажется, что дело это было обоюдным… Ну, впрочем, неважно. Мне строго-настрого сказали так больше не делать и даже пригрозили перевести меня в подзвод рангом ниже. Я так испугалась, что чуть прямо там не упала в обморок.       Глядя на его значительно изменившееся лицо, Катерина рассмеялась. — Вот вы смотрите, а меня правда жуть взяла. Я как стала извиняться, как сказала, что вообще всё это сожгу…       Бросив на преступное нечто беглый взгляд, Электро-магесса загадочно повела плечами. — Ну и я поклялась, что больше это ни к кому руки не попадет. Вот с сегодняшнего дня прям от меня больше в руки это никому не попадёт — и поклялась собственной фамилией.       Катерина, усмехнувшись каким-то своим мыслям, засияла и добавила: — Так что если вы, Алексей, хотели прочитать… — …боюсь, я вынужден отказаться.       Со смешливым «ах, вы совсем не цените моё творчество» Катерина поманила его к себе, водрузив на стол, перетащенный между двумя койками, свою ношу. — Так вот, шутки в сторону, — объявила она, восстанавливая дыхание. — Мне не так уж и смешно, это всё от стресса. Помните, я говорила, что обязательно перед вами извинюсь? Принесу моральное возмещение за причинённый ущерб?       Признаться честно, похожие фразы звучали так часто, что он не мог распознать, на какой конкретный случай она намекает — но послушно закивал головой, чтобы избежать болезненной реконструкции воспоминаний. — И-и, — протянула Катя, слегка хлопнув рукой по крышке. — И-и наконец-то я могу это сделать по достоинству. Я, честно признаться, не так много знаю о ваших увлечениях, но мне очень хотелось сделать так, чтобы вам всё пришлось по душе. Это действительно особый подарок — я далеко не всем такие делаю! Ну, как сказать, подарок… Извинительный подарок. Мне Любава сказала не говорить «прощательный», типа плохо звучит… Ой. Как будто бы плохо звучит. Но в любом случае — откройте, пожалуйста.       Глядя на то, с каким нетерпением Катерина, прикладывая сомкнутые между собой ладони к губам, с несгорающим предвкушением поднимает глаза то на него, то вновь опускает их на усыпанную роскошным блеском коробку, Алексей отчего-то ощутил острый укол нехорошего предчувствия. — Катерина, мне правда ничего… — Отставить! Ой, — быстро осеклась младший лейтенант Спасская, зафиксировав его удивлённо приподнятые брови. — Ой. Кошмар, ладно, я правда ужасно волнуюсь, чтобы вам понравилось. А-а, не слушайте. Просто откройте. И присаживайтесь напротив!       С тяжелым сердцем он подчинился, и койка, вторя его переживаниям, скорбно скрипнула в ответ.       В конце концов, ну не бомбу же она туда сложила? Да и даже если и так, честно говоря, возможно, выгнав Катерину куда подальше, он сам своими руками и активирует детонатор.       Усыпав раскладной столик блёстками, крышка мягко съехала, обнажив тщательно завёрнутые слои качественной, почти транслюцентной папиросной бумаги. Под настойчивым взором Катерины с внутренним вздохом Алексей верхний слой аккуратно приподнял —       и ему тотчас же, прямо в лицо и без всякого зазрения, бросился насыщенно-бордовый цвет, в котором мозг через пару секунд обработки признал декольте платья.       Не платья, а — да, декорированного сложной вышивкой золотыми нитями, да, украшенном сапфирово-синими вставками и драгоценными камнями, да — но всё-таки корсета, который заканчивался там, где обычно у людей едва-едва заканчивались бедра, и заместо юбки он? оно? имел — или имело небольшую занавесочку из стекляруса в тон общему костюму, которую при всём богатстве воображения, которым он не располагал, с трудом можно было назвать юбкой.       Вершила всю в прямом смысле слова неописуемую красоту скромная записка, на которой размашистые, но изящные буквы с каллиграфически выведенными несущими штрихами выводили диагональными клиньями то, к прочтению чего он, пожалуй, был совсем не готов.       «Милая моя дочь», — начинало вещать письмо.       «Увы, раздобыть оригинал костюма я не дерзнул, поскольку счёл сие мероприятие делом достаточно щепетильным и деликатным с точки зрения этики и морали. Вместо сего я осмелился обратиться к благочестивейшему мастеру портных дел, который, припомнив мне какие-то мнимые заслуги, милосердно согласился выполнить столь сложный заказ в наикратчайшие сроки. Выражая сердечную надежду на то, что подобный гостинец порадует твоё сердце, я вынужден буду также изложить и некоторое своё беспокойство по поводу состояния твоего здоровья. Несомненно, погодные условия в Натлане предполагают более открытые форматы одеяний, однако же мне представлялись совсем иные рамки… Видимо, твой старый отец уже совсем отстал от современной моды и нуждается в немедленном просвещении относительно этой темы.        Береги себя, мое солнышко. Скромно попрошу тебя написать маме поскорее, иначе я рискую потерять последнее пристанище в собственном доме и титул хоть сколько-нибудь приличного отца, поскольку после того, как я в спешке направил тебе эту посылку, стараясь всячески скрыть подробности её содержания во имя твоего же блага, моя дорогая жена глубочайшим образом уверовала в то, что и какие-то твои письма я наглым образом перехватываю, и, обвинив меня в секретных переписках, оставила меня без десерта.       Подобное наказание, признаюсь, я переношу с величайшим трудом, поскольку, как ты сама и знаешь, любые творения кулинарного искусства, сотворённые моей супругой, достойны того, чтобы ради них умереть. А умирать мне, Катюша, приходится совсем без них и в ужасающем одиночестве.       С неизменной любовью и заботой, твой папа».       …что ж.       Медленно вернув крышку на место, он так же медленно и нерасторопно поднял взгляд на Катерину, и та, в полнейшей растерянности пропиливая в костюме новые дырки, которые бы сделали ситуацию ещё хуже, пробормотала затихающее «…я сейчас вам всё объясню». — Нет, — быстро отказался Алексей, резко отодвинув от себя коробку. — Прости, Катерина, я, увы, не смогу принять такой, несомненно, дорогой и… подарок.       …если это вообще был подарок.       …честно говоря, как бы ему ни хотелось верить в обратное, это уже точно напоминает тщательно спланированное издевательство.       Быть может, это какая-то изощрённая насмешка? «Вам, старший лейтенант Короленко, остаётся только переодеться в платье, потому что а) парадного мундира вам с вашей-то дисциплиной в отряде век не видать; б) с вашей мужественностью вам только такое и носить; в) …ещё какой-нибудь вариант, на который у него не хватает воображения».       В конце концов, он сам никогда в жизни ни над кем не издевался, и познания в подобной теме были, мягко говоря, в дефиците.       Катерина подняла на него взгляд, резко его опустила и повторила эту пантомиму ещё раза три, будто бы сама пытаясь развидеть ею же поднесённое, сглотнула и резко шмыгнула носом.       Она… расстроилась? — Нет, — неожиданно резко и коротко оповестила его младший лейтенант Спасская. — Нет-нет-нет-нет. В-выйдите, пожалуйста.       Катерина ещё раз шмыгнула носом так, как делают люди, что изо всех сил пытаются сдержать слёзы.       …удивительно. Катерина Спасская, самый оптимистичный член их отряда, всякий раз оказывается на грани нервного расстройства — и всякий раз по его вине и в его присутствии.       Он приподнялся было, чтобы уйти, как и было запрошено — но, кажется, от этого Катерину стало трясти только ещё сильнее, — а когда он покорно вернулся на место, она резко схватила коробку и, отвернувшись, запинала её обратно под кровати и прикрыла лицо руками.       Признаться, он совершенно не понимает, где он успел ошибиться, но это состояние для него, в целом, вполне характерное, да и арсенал утешений, в котором он бессильно копается, выглядит так, будто его обнесла верхушка Похитителей сокровищ, и ничего, кроме «Катерина, вам не стоит беспокоиться», там нет — да и всё-таки, наверное, она не просто так готовила подарок или же, что скорее всего, попросту ошиблась, и ей и без того обидно, и стоило —       стоило Катерине заслышать его «пожалуйста, младший лейтенант, вы ни в чём не виноваты», как хлюпанье носом трансформировалось в агрессивное сопение.       Дышать Электро-магесса начала так интенсивно и шумно, что ему показалось, что она разгоняется для какого-то забега.       Она… разозлилась?       Издаваемое тихое клокотание его догадки подтвердило. — Катерина, я искренне приношу изви…       Его попытки в оправдание пресекли на корню, резко приложив указательный палец к губам.       Она… ужасно разозлилась?       Какой из всех смертных грехов он успел совершить? Возможно, это всё-таки именно то, что Катерина долго и усердно готовила, но он не разгадал какого-то важного замысла и — и да, честно признаться, увиденное его шокировало, но, возможно, стоило —       может ли быть такое, что — нет, не может, но — в любом случае не может, но — возможно, учитывая некоторые специфические особенности мировоззрения Катерины — но не до такой же степени, правда — но.       Но, учитывая столь яркую реакцию и, судя по всему, глубокую рану, которую он ей нанёс, с мизерным шансом, под которым скрывается явно какие-то другие предпосылки —       в крайнем, самом крайнем случае, может ли быть такое, что, отведывав полностью оторванной от реальности литературы, Катерина Спасская, которая, по собственным же словам, хотела принести ему какое-либо «возмещение за моральный ущерб», «извинение, которое вы заслуживаете», «далеко не каждому делаю такие подарки» имела в виду то, что подобный подарок приготовлен для него не в первозданном виде, а —       Семеро, он отвратительнейший человек.       Подобная идея не могла прийти в голову даже Катерине, и от подобного предложения, которое поступить могло бы только в, очевидно, его больном сознании, он бы, несомненно, отказался, но — но.       Боги, он самый мерзкий человек во всём Тейвате. Алексей, ты — старший, ты — ты командир взвода, ты — да ты просто последняя тварь. — Я сейчас угадаю, о чём вы думаете. — Не надо.       Если она угадает, он повесится. Сразу после извинения на коленях.       Алексей, ты просто — — Вы, — угрожающе произносит Катерина, и он стыдливо опускает голову, чтобы, не дай Царица, не посмотреть ей в глаза после такого — ему до смерти стыдно, и он до смерти виноват, и вообще, лучше действительно смерть, чем продолжение этого банкета, потому что заплатить по таким счетам он до конца жизни не сможет, и хоть вряд ли Катерина читает мысли, но если за этим последует продолжение «и правда думали, что…» — он просто выйдет и повесится.       Как будто бы до этого других поводов не хватало — но, несмотря на противоречивость данного утверждения, Катерина Спасская — один из самых невинных людей, которых он когда-либо повстречал.       Конечно же, Катерина Спасская такого никогда бы не сделала.       Катерина Спасская, в конце концов, княжна; и ей нужно беречь свою репутацию, чтобы найти себе хорошего мужа; и несомненно, он уверен, что кандидатов на её руку и сердце столько, что можно составить целый батальон; в конце концов, Катерина Спасская — его подчинённая, и большее, что он может желать —       это её счастья. Несомненно, найдутся некоторые не самые честные личности, которые, возможно, озаботятся получением одной из самых знатных позиций в нынешнем обществе, и, к счастью, у Катерины имеются весьма прозорливые и опытные подруги, которые смогут любые преступные поползновения предотвратить —       но это ни в коем случае не входит в сферу его полномочий.       В любом случае, он сделает только хуже.       Когда его щёлкают по лбу, Алексей морщится. — Извините, — выдыхает Катерина, чуть насупившись и мигом сложив руки на груди, — извините ещё раз. Я просто смотрю и вижу, что вы опять ругаете кого угодно, кроме тех, кто этого на самом деле заслуживает — меня то есть! — и я ужасно злюсь из-за этого. Нет, не то, чтобы вам нельзя было не злиться, ну, то есть, я-то хочу, чтобы мне всё высказали, потому что я надеюсь, что вам от этого легче станет — то есть… Грх.       Катерина резко подскакивает с постели и начинает выписывать вокруг него марширующие круги, за которыми он в растерянности молча наблюдает. — Во-первых, — она вскидывает вверх руку с выставленным указательным пальцем, не прекращая громко топать, и смягчается только после мягкой просьбы быть потише, чтобы не разбудить остальных, — во-первых, я — и не возражайте, пожалуйста! — я ввязала вас в одну авантюру. Признаюсь честно! — Катерина останавливается и упирает руки в боки, коротко хмыкнув, — я, честно говоря, в этом почти не раскаиваюсь. То есть я раскаиваюсь, но не сильно, но не то, чтобы совсем не раскаиваюсь… В общем, мы ту ситуацию уже же уладили, да? — дождавшись слабого кивка, Катерина отрывисто качает головой и возвращается к незапланированному марафону по палатке. — Это было во-первых. Во-вторых, вы из-за меня в госпитале провалялись — так? — так, не спорьте, пожалуйста, или я начну плакать, и да, я вам угрожаю. А что мне ещё остаётся? Вот только угрожать и всё тут. Уф.       На его полный непонимания взгляд Катерина даёт ёмкий ответ, надувшись и плотно сомкнув губы. — В-третьих, я устроила вот эту, как бы сказала Лиза, вакханалию! Я, честно говоря, тоже не очень раскаиваюсь — всё же хорошо закончилось, правда, но! Но, — Катерина останавливается к нему спиной, и голос у неё успокаивающе затихает. — Но давайте будем честными.       Развернувшись на каблуках, Спасская быстрыми шагами приближается, наклоняется, оставив одну руку сомкнутой в кулак у талии, а второй тыкает ему в грудь. — Давайте будем честными: я поломала какие-то ваши важные планы. — Это не было… — …было! Помимо этого, я ещё и только раззадорила дальнейшие обсуждения, которые были вам, очевидно, не очень приятны. — Я не могу сказать, что… — …можете! Можете и нуже… И должны. Знаете, почему должны?       Прикрыв рот ладонью, Алексей отрицательно качает головой. — Потому что!       В очередной раз — в высшей степени аргументативно. — Я не договорила, — переведя дыхание, предупреждает его Катерина. — И ещё эта… моя… да. Да. Вы не представляете, с каким лицом я её у командира забирала. Вот всё, что я вам тут наговорила — просто чистой воды бахвальство, чтобы вы об этом ещё лишний раз не думали. Там всё было… Кхм. Да я чуть со стыда не сгорела прямо там, на ровном месте.       …он, в целом, в том же состоянии. — Но сейчас не об этом! — и в подтверждении собственным словам Катерина размашисто отводит выпрямленную руку прямо, наклонившись ещё сильнее. — Я знаю, почему вы так себя ведёте.       …знает, почему он так себя ведет?       Нет, очевидно, какие-то преференции Катерина, возможно, и получала, но только потому, что другие в них в такой степени и не нуждались; к тому же, ко всем младшим в отряде он всегда старался относится особенно доброжелательно, потому что обидеть человека, младше тебя больше, чем на пару лет — дело достаточно серьезное, да и они имеют меньше опыта, и всё ещё учатся, и некоторым просто нужно чуть больше времени, и он ни в коем случае не хочет, чтобы Катерина расстраивалась из-за каких-то пустяков, потому что —       потому что?..       потому что он хороший человек? нет, как убедились, отвратительный, ужасный человек — потому что старается быть хорошим человеком? потому что ответственен за неё, как и за других, потому что терпеть не может злиться, потому что ни к чему хорошему это не приводит, потому что — — Потому что мой папа вам что-то сказал, да?       …что? Нет, точно не это, он ни разу —       и когда он поднимает голову и встречается с ней взглядом, у Катерины в глазах опять стоят слёзы. — Я знаю, что мой папа́ — очень хороший человек, правда, и я знаю, что у многих такого нет, и я вообще не имею права жаловаться, и я, я знаю, что мне очень повезло, правда, гораздо больше, чем многим, и я не имею никакого права вообще возмущаться, да я и не возмущаюсь, просто, просто, — Катерина дрожащим голосом выдыхает и прикрывает глаза, поспешно отмахиваясь от чего-то в воздухе, — просто я знаю, что мой папа за меня очень беспокоится. Я когда сдавала вступительные, вокруг меня все так ходили, как будто бы я не абитуриент, а, простите, какое-то приглашенное жюри, и я знаю, что потом за спиной шептались, что это всё не по справедливости было, а так, просто потому, что я чья-то дочка, но я правда, правда сама всё писала и сдавала, и в-вы сами знаете, я, я — я бы так не поступила, но стоит мне хоть раз пожаловаться, как мне сразу предлагают помочь — а я не хочу, чтобы мне помогли, я хочу, чтобы меня просто послушали, и, тьфу, как же это отвратительно звучит! Просто отвратительно, правда, о чём я тут ною, простите, пожалуйста — мой отец никогда не помогал мне без моего на то ведома, но я, я-       Резко выпустив из груди в воздух, Катерина поспешно присаживается обратно и, рукой придерживая подрагивающее колено, продолжает: — Я все равно всё время этого опасаюсь. Я верю своему папеньке, я знаю, что он бы так не поступил, и мы с ним по этому поводу разговаривали, но он всё время хочет для меня только самого лучшего, и, блин, — правда кошмар какой-то по этому поводу жаловаться. Просто… Грх, просто даже стыдно такое говорить! Даже если он ничего не делает, это все равно считается. Просто фамилию увидеть — считается. А я — я получаю то, что не заслужила. Я же хуже других. Я знаю, правда, что не нужно так мерять — многие и не поступили бы в Первый отряд, но вы, вообще-то, мне сделали послабление, и я могла бы тут и не оказаться, а я просто хотела служить вместе с моими друзьями, но… — коротко усмехнувшись, Катерина вбирает кислород через нос и глубоко выдыхает вновь, быстро смахнув чёлку с лица. — Но, простите, я тоже не идиотка. Я знаю, что Наташа гораздо умнее меня, если мы говорим о тактике боя и прочих умных вещах, в которых я, опять-таки, не блистаю, я знаю, что Лиза, в отличие от меня, прекрасно умеет контролировать силу, а столько, сколько Володя знает, я вообще в жизни в себя не впихну, и вы не подумайте, что я им завидую — нет, я за них очень, очень, правда очень рада, но…       …я тоже очень хочу в чём-то быть лучшей.       Ему… нужно что-то сделать.       Кроме того, чтобы молча и сочувствующе на неё смотреть — нужно что-то сделать, нужно что-то сказать, нужно как-то утешить — нет, Катерина, пожалуйста, подождите, вы не хуже других, вы неправильно меряете, вы неправильно сравниваете — но все слова кажутся устаревшими и скомканными, вытянутыми из какой-то давно вышедшей в утиль методичке, в которую приличным людям и смотреть стыдно — и может быть, нужно встать её и просто обнять, потому что это, наверное, помогает людям в таких ситуациях, но между ними — стол,       служебная иерархия,       и тяжелый опыт её нарушения,       социальное неравенство,       разница в статусах и, наверное, его собственный       страх.       Кажется, раньше его подобное заботило чуть меньше, и, кажется, на то есть одна весьма весомая причина. — С самого детства я знала, что мой папа́ очень многое умеет. Очень многое. Я слышала, как с ним разговаривают другие люди, я слышала, что они о нём говорят, я видела то, что он умеет делать — он самый лучший, самый умный и самый талантливый для меня навсегда. У моей маменьки тоже талантов не счесть, и она такая прекрасная, умная, элегантная и при это всём все равно живая, не как некоторые тетеньки, и вы бы только послушали, как она поёт, это просто прелесть, — а моя сестра с самого начала проявляла недюжинные склонности к магии! У нас такие представления были, правда, я их совсем не помню, потому что была маленькой — помню только много-много гидро-искорок, в радугу рассыпающихся — и, Царица и вы меня простите, столько болтаю…       Вытерев нос тыльной стороной ладони, Катерина фыркает. — А от меня только проблемы, а вы их решаете. Простите, что я так сгоряча сказала, я знаю, что вы бы так не поступили, но все равно иногда сижу и думаю — Царица, меня б где-то в другом месте уже сослали бы куда-нибудь в Белоярск, чтобы глаза не мозолила, а вы…       Подняв на него взгляд, Спасская грустно, но тепло улыбается. — …а вы же просто очень хороший человек.       Неправда.       Будь он хорошим человеком, он не сделал бы многого из того, что совершил, и не допустил бы многого из того, что уже свершилось. — Катерина, — неуверенно начинает он, пытаясь куда-то приткнуть мешающиеся руки — положить на стол? убрать за спину? взять её за руку? взять её за руку — ты, мать твою, серьезно? — Давайте начнём с того, что меня правда никто и ни о чём не просил.       Катя, резко втянув носом воздух, неохотно кивает. — Обещаю?..       Она кивает чуть уверенней.       …хорошо. Похоже на правильный путь. — Во-вторых, вы не сделали ничего, и я повторюсь, абсолютно ничего непоправимого. Никто не умер. Все здоровы, — для иллюстративности он загибает пальцы прямо под следящим взглядом Спасской, — более того, никакие дипломатические взаимоотношения не нарушены, иначе бы вас об этом уведомили. Хорошо?       Пробурчав что-то неясное, Катерина всё-таки соглашается, и плечи у неё начинают опускаться чуть более спокойно. — В-третьих, сам я нисколько — и ни в коей мере не обижаюсь. Я просто немного… удивился. — А, — севшим голосом откликается Катя, махнув рукой куда-то вниз, — это. Да уж, это… Я просто помню, что вам нравилась одна поп-группа, да? Я её тоже немного дома слушала. Но так как тут от неё совсем ничего нет, я попросила своего отца прислать мне вначале каталог, где я могла бы что-то найти — мне его давно ещё Елисей передал, ещё до того, как вновь уехал… А потом я взяла и… И не туда, видимо, тыкнула. Я тогда номер переписывала, но, кажется, ошиблась с цифрой и — и вот. Там совсем-совсем другое должно было быть. Честно. Очень честно. Я, я даже показать могу! Сейчас, подождите, я найду…       А.       А-а.       То есть Катерина действительно попросту пыталась его порадовать.       То есть Катерина в очередной раз всего лишь ошиблась самым худшим образом из тех, каким люди вообще могут ошибиться — хотя, наверное, тут он преувеличивает.       Рядом с тем, что она в действительности собиралась ему подарить, могли стоять варианты и похуже.       Тихо и старательно прикрывая лицо рукой, он начинает смеяться. — Извините, — ненадолго прервавшись, выдавливает Алексей. — Извините, Катерина, ни в коем случае не над вами.       Возможно, это приступ истерии, возможно, у него совсем уже нервы ни к чёрту —       но, как бы то ни было, Катерина действительно преуспела в миссии «поднять ему настроение».       Даже без чрезвычайного сопутствующего ущерба.       Встретившись со Спасской взглядом, Алексей фиксирует, как она, пару раз проморгавшись, начинает осторожно и светло улыбаться. — И пожалуйста, Катерина… Вы недооцениваете себя. Я не могу сказать, что ваше беспокойство не обосновано — я никогда не сталкивался с подобными условиями, и я не могу судить полностью справедливо, но почему вы говорите, что не имеете права жаловаться?       Шмыгнув носом, Катерина, сжав ладони, интенсивно вытирает глаза. — Потому что другим — гораздо хуже? — И как это зависит от вас? Не вы же сделали им хуже? К тому же, не вы выбирали родиться в своей семье. — …вы сами ни на что не жалуетесь.       Поджав подрагивающие губы, Катерина понемногу начинает улыбаться.       Если он впервые подобрал нужные слова, он кому-нибудь за это помолится — кто там из древних богов ответственен за «возможности в критической ситуации включить мозг и найти правильный выход из ситуации, не наболтав лишнего»? — Я учту, — соглашается Алексей, коротко усмехаясь. — Но никогда не говорите о том, что вы не делаете чего-то толкового или чего-то в подобном духе. Вы делаете более, чем достаточно, Катерина, и, пожалуй,       вы делаете много из того, на что я сам не способен.       Спасская прищуривается с нескрываемым недоверием и складывает руки на груди так, будто готовиться с ним беззлобно спорить. — Поверьте, без вас нашему коллективу пришлось бы намного хуже.       Нашему коллективу и…       мне.       Скажи это. — И, если вас так беспокоит вопрос справедливости вашего трудоустройства…       …он очень сильно рассчитывает на то, что сказанное действительно приемлемо в данной ситуации. — …с первыми испытаниями вы справились… скажем, на тройку. Несмотря на всю мою к вам благосклонность, — он легко прокашливается, поправляя воротник, — потому что по натуре вы очень добрый и прекрасный человек, Катерина — но те испытания, что оценивал я, вы провалили. Прошу прощения, что говорю вам это только сейчас — это официальная информация, которая не подлежит разглашению, и, я надеюсь, вы сохраните это в секрете. Если вас приняли — значит, на тех этапах, где я не участвовал, вы показали себя достойно. Или же вы считаете, что наш командир тоже соблазнился чьими-то обещаниями?       Никогда ещё за «вы провалили испытания» его не обнимали.       Сдвинутый стол беззлобно ворчит, чуть скрипнув ножками — аккуратно постриженные, но чуть отросшие кончики волос щекочут лицо и норовят залезть в нос — её руки, чуть-чуть зацепившись застежкой о воротник, проскальзывают за шею и через мгновенье замыкаются у него чуть ниже лопаток и прижимают к себе —       чуть помедлив, он отрывает ладони от постели и осторожно заводит ей за спину —       Катерина Спасская слишком хорошего о нём мнения, раз решается так его, перегнувшись через стол, беззаботно обнимать —       этот стол, кстати, ужасно хочется пнуть куда-то очень далеко, чтобы он перестал мешаться, и она смогла —       пожалуйста, ни в коем случае не думай об этом.       Сердце не бьется, а идёт по ступенькам, вверх-вниз, и когда она в очередной раз сжимает руки ещё сильней, хотя, кажется, это и так уже далеко за пределами допустимого — он слегка поворачивает голову и осторожно начинает гладить её по макушке.       Чудовищная ошибка — ведь она ещё сильнее зарывается носом ему в плечо, а он ловит себя на одной любопытной мысли. — Прости, Катерина, уже правда поздно.       «А? Ой, извини- извините, пожалуйста, конечно» он почти пропускает мимо ушей, совершенно на Катерину не глядя — многократно попрощавшись и ещё раз попытавшись её в чём-то заверить, уже толком не разбирая, в чём, Алексей Короленко возвращается в свою палатку так стремительно, будто бы там уже разгорелся пожар.       У него, очевидно, снова будет бессонница — проблема на сей раз не в чьих-то опрометчивых решениях или неподобающем поведении — не в чьем-то, а в его собственном —       для надёжности прикрыв рот обеими руками, он чувствует, как сердцебиение глухо отдаётся волной по предплечьям и обратно — и он признаётся себе в том, что когда Катерина, обнимая его, неосторожно повернула голову, стряхнув пряди так, что они обнажили шею —       ему захотелось её укусить.       …что конкретно сделать?       что, а самое главное — зачем, и —       он ложится на кровать, не забыв наконец поправить несчастную наволочку, и кладёт себе на лицо подушку в надежде на то, что у него получится либо удушиться, либо уснуть.       К сожалению, выходит только последнее.       Наутро он просыпается без членовредительских желаний, и слава Царице, потому что, возможно, ему стоит проверить температуру или уточнить у Любавы степень распространённости различных натлановских лихорадок, иначе к собственному здравомыслию начнутся большие вопросы — приводя себя в порядок, он невпопад комментирует рассветные рассказы Бельского, который, кажется, пытается перед ним за что-то извиниться — — Всё просто отлично, — неестественно воодушевлённо комментирует он, и Андрей удивленно приподнимает брови, а затем расплывается в улыбке.       Отражение в зеркале носит до невозможного приподнятый вид.       На разминке все ведут себя почти что в согласии с уставом, что не может его не радовать — или ему в силу каких-то определенных обстоятельств так просто кажется. Коля совершенно не подозрительно ухмыляется в ответ на его распоряжения, и даже почти что не выпендривается вплоть до того момента, пока на площадке не появляется Марина, растерянно извиняясь за опоздание — но даже слегка более развязное поведение лейтенанта Левитана его полностью устраивает.       Когда Алексей объявляет отряду, что они прекрасно справились с задачей, Валера задерживается на импровизированном плаце для того, чтобы подойти и полюбопытствовать, всё ли с ним в порядке. — Конечно же, — с полной уверенностью утверждает Короленко, широко улыбаясь.       зачем, спрашивается, он так широко улыбается.       Царица, пожалуйста, сделай нормальное выражение лица, у тебя полно проблем, ты совсем ненормальный — но ведь проблемы принадлежат гипотетическому и ещё не наступившему будущему, поэтому хотя бы в один-единственный сегодняшний день, возможно, позволительно?..       Позволительно ли сказать себе «я подумаю об этом завтра», когда до этого ни разу не откладывал ничего на другой день? — Я просто подумал, что тебя… Знаешь, как бы тут выразиться… Ну, не по душе тебе пришлось вчерашнее.       Валера, который выше его даже больше, чем на голову, прикрывает лицо козырьком и учтиво наклоняется. — А, — со смешком откликается Алексей, замечая, как лейтенант Раевский специально встает так, чтобы спрятать его в тень, — да нет, Валера, всё в порядке. Всё решаемо.       Когда они расходятся, он даже не прикрикивает вслед на чересчур громко перешептывающихся братьев и ловит на себе многозначительный Колин взгляд. — Хорошее настроение? — загадочно улыбаясь, уточняет Левитан, отлепляясь от своей когорты. — Допустим. — Понимаю, — ещё более многозначительно отвечает Коля и одобрительно хлопает его по спине.       Короленко удаляется, чтобы привести в порядок кое-какие дела, и даже не позволяет внезапному уколу тревоги пройти сквозь вены в кровь, решив ненадолго освежиться — всё ещё изумрудная листва подпрыгивает под легким ветерком, раскачиваясь на ветках, как на качелях, и солнце рассыпается переливающимся блеском по песку, который даже перестаёт забиваться в ботинки, и две птицы в небесах, названия которых он, к сожалению, не упомнит, играют в какие-то догонялки, то взмывая выше, то пролетая, едва-едва не задев шпили палаток, и офицеры маршируют стройнее и чётче, чем ему раньше казалось.       Когда он идёт в столовую, в голову стучится мысль о том, что там почему-то будет только самое отменное меню.       Алексей получает свою порцию даже без очереди, и если судьба ему улыбается так широко, то скоро, наверное, по закону вселенной должна показать зубки, но до этого — до этого он садится между Валерой, который учтиво пододвигается в сторону, и Васей, который никуда, конечно же, не двигается, но и то — великое благо.       …Никто даже не играется с едой.       Это действительно какое-то чудо.       На середине обеденного перерыва Настёна, игриво пнув Чехова в спину размашистым поворотом бедра и чуть не обмакнув его лицом в тарелку, присела рядом.       Короленко, кивнув в знак приветствия, поднес ложку ко рту под пристальным взглядом кухарки. — Очень вкусно, — проглотив суп, который тотчас же потерял двадцать процентов своих вкусовых качеств, пробормотал он.       Настёна, судя по вытянувшемуся лицу, очевидно, ожидала чего-то другого.       Проигнорировав очередное многозначительное моргание, Алексей потянулся за последним оставшимся в корзинке кусочком хлеба, который у него тотчас же сперли прямо из-под носа, совершенно не глядя ему в лицо и делая максимально незаинтересованный вид.       Не успел он отобрать у Левитана право на последний ужин, как его оглушил громкий хлопок слева.       …недолго музыка, однако, играла. — Да, Настёна, — терпеливо вновь откликнулся Алексей, помешивая печально тонущую в бульоне вермишель. — Ты мне скажи, пожалуйста, на милость, — заговорщически прошептала Настёна так, чтобы слышали все его соседи и даже Валера, приютившийся на самом углу скамейки, — так правда это или нет? — Что правда, Настя? — Ну ты, — кухарка криво ухмыльнулась и ткнула его в плечо, — ну то. Ну ты понял, что.       Семеро. — Нет, Настя.       Неважно, что, но пока Настя спрашивает с такими интонациями — чистая неправда и полная ложь. Отвечать иначе грозит катастрофой. — То есть вы мне сказку, как кот насрал в коляску, а я уже обрадоваться успела! — раздосадованно фыркнув, Настёна едва не смахнула со стола ни в чём не повинную вилку и угрожающе зыркнула на близнецов.       Костя втянул голову в плечи под братское настойчивое шептание, в котором Алексей разобрал что-то, отдалённо напоминающее «дохлёбываем и уё…» — нет, он поторопился хвалить их дисциплину.       Он вообще поторопился как-либо хвалить что-либо.       Разумеется, тот хиатус, что причинила Катерина, не мой пройти бесследно — он буквально катком прошёлся по самому Алексею, но не до такой же, мать его, степени?       Набрав в легкие воздуха через нос, Алексей шумно выдохнул и для надежности ещё пару раз постучал ложкой по дну тарелки, мысленно взмолившись, что подобный жест угомонит взбалмошную гвардию. — Нет, Настёна, между нашим командиром- — Да я не про это! — перебила его девушка, сверкнув глазами.       Под углубленно-вопросительный взгляд она наклонилась к его плечу, для надёжности загородив ладонью лицо, и вновь прошептала: — Ну… Я про вас. С Катькой-то.       …Что?       Нет, подождите —       что, ещё раз?       Смутно улыбнувшись, Настёна, игриво хихикнув, поднялась и быстро-быстро засеменила обратно на кухню, напоследок взмахнув алым фартуком и опять чуть не прихлопнув Васю своим манёвром.       Пиро-застрельщик, поймав на себе его максимально растерянный взгляд, приоткрыл рот и тут же его захлопнул. — Ой. С-старший лейтенант Короленко, понимаете… — пробормотал Вася, стремительно отвернувшись и начав стучать ложкой со скоростью света. — В общем, кхм, я просто проснулся оттого, что Костя от кошмара опять чуть не описался.       Подавленно смеясь, Вася мигом оказался ещё раз всего лишь в паре сантиметров от тарелки. — Шучу. Да, вышло так, что я кое-куда крайне невовремя вышел.       …то есть он видел.       То есть — нет, ну не было же там ничего преступного — в целом, максимум, что он мог увидеть — это то, как       …его командир взвода ночью заходит в палатку к одинокой девушке. — Мы ни в коем случае не осуждаем, — оперативно добавил Вася, сглотнув. — И ни в коем случае ничего не распространяем. — …потому что вы уже распространили?       Свой ответ Вася проглотил вместе с ещё одной ложкой супа и, кивнув, пулей вылетел из столовой.       Алексей молча повернул голову, встретившись со смеющимся взглядом Левитана. — М-м? — наглейшим образом уточнил его товарищ, душевно подталкивая к нему оставшуюся после его махинаций корочку от хлеба. — Угощайся, Леша. — Левитан, я тебя придушу. — Ой-ой, — тихо рассмеявшись, ответил Коля, притворно-испуганно прикрывая шею. — Прошу, не надо, я не фанат таких направлений. Хотя, знаешь, может быть, я спешу с выводами. В тихом омуте, как говорится…       Издав удручённый возглас, Алексей от бессилия тихо пнул товарища под столом. — Вот и оно — первое рукоприкладство. В этом случае, думаю, мы можем впервые справедливо сказать: бьет — значит любит?       …нет, это невозможно.       Ему не хватало одного слушка, который совсем недавно прошёлся бронетранспортёрной установкой по нему и всему Отряду в целом — так им было мало.       Он ненавидит сплетни, теперь уж точно — всей душой и от всего сердца.       Изо всех сил удерживаясь от желания стукнуться лбом о стол, Алексей краем глаза уловил, как Левитан задумчиво покачал головой. — Шучу, Лёша, шучу. Мы знаем, что это неправда, мы так, легонько тебя поддеть хотели. — Вы не меня поддеваете. Лучше бы задумались о репутации свободной девушки.       …ей нужно будет выйти замуж без лишних эксцессов. Несомненно, с её положением в любом случае это не составит значительного труда, однако не стоит допускать лишних поводов для беспокойства.       …не стоит допускать лишних поводов для беспокойства.       Кажется, эти слова стоит передать не только Николаю. — Ты прав, — неожиданно серьёзно согласился с ним Левитан, складывая руки на груди. — Я всё улажу, не беспокойся. Более того, никто, кроме нас троих, не в курсе — Настёна просто невовремя ушки навострила.       Окинув Николая скептическим взглядом, Короленко вздохнул и согласился — каким бы ни был Левитан, легкомысленным и полностью безответственным его назвать было сложно.       Когда он, напоследок бросив ещё пару обнадёживающих и не очень комментариев, удалился, Алексей ещё несколько потратил на разглядывание того, как безвольно перемещаются макароны в опустевшей тарелке.       Ему действительно не стоит больше повторять прошлых ошибок — и неизвестная легкость в груди оседает известковой пленкой на органах.       …к его удивлению, Коля держит своё слово и делает это даже чересчур эффективно — шутки действительно прекращаются, а Вася, подталкиваемый в спину братом, даже перед ним извиняется, ещё и признавая потенциальный вред подобных высказываний —       и после этого даже старается не вызывать совершенно никаких возмущений, пообещав отправиться на тренировочную площадку — мерные снайперские выстрелы слышны до самого вечера.       Остаток дня проходит шокирующе спокойно.       Никто больше не подходит к нему с вопросами, никто не ухмыляется многозначительно, кидая в него двусмысленные взгляды; все офицеры ведут себя до пугающего послушно.       Они даже не поднимают вчерашнюю тему — так, будто бы и не было всего — или же поднимают его тихо и вне поле его зрения, но и за это им благодарен —       ближе к ночи Алексей возвращается в палатку в полной растерянности.       Теплое, но смутное чувство, вперемешку с непередаваемой виной и чем-то ещё, заливает грудную клетку, пока он перекидывает в голове одну и ту же фразы.       «Вы с Катериной».       Никаких «вы» нет, и ему нужно было это прямо опровергнуть — он не помнит, сказал ли он что-либо в ответ Насте.       Он не помнит, хотел ли он что-либо сказать, и ему кажется, что он поступает совершенно неправильно и совершенно отвратительно — и он обязательно разберётся с этим завтра. То ли подсознательно, то ли умышленно весь день он от Катерины шарахался, чтобы не проверять — чтобы ничего не проверять, но завтра — завтра он обязательно разрешит все недопонимания.       ...что-то неопределённое внутри подобному решению остро противится.       Бельской, потрепав его по голове, топочет в сторону собственной половины, попутно расстёгивая ремешки на форме — записи перед глазами расплываются в нечленораздельное месиво, и, кажется, ему правда пора ко сну.       Они недолго беседуют — темы будничные и не вызывают особых разногласий, Андрей даже делится какой-то действительно глубокой историей из жизни, под которую впервые не слипаются глаза — лампа на прикроватном столике, пару раз поморгав, горит стабильно и неярко.       Они возвращаются к вопросу о Надьен, и Андрей вносит спокойствие своим непоколебимым басом, затихающим к концу предложения — плечи расслабляются, и голова уже не кажется такой тяжелой — Да ты не засиживайся, Лёшка, что уж тут. С девицей как-нибудь уладим — не думаю, что дело сильно страшно, хоть и я сплоховал, ну а что уж тут. Помню ещё, сижу в тот день, никого не трогаю, уже время под вечер, свожу бумаги, ещё ты в больнице не оказался, а тут Катька врывается со своими новостями —       что.       что он сейчас сказал?..       ещё не оказался в больнице — значит, ещё в самом начале этой эпопеи. В самом, самом начале, когда, как говорил сам Бельской, ещё никто и не знал.       Кроме него и Наташи, никто ничего не знал.       По горлу скатывается терпкая горечь, и её хочется сглотнуть поскорее.       Хочется поскорее убедить себя в том, что ему послышалось.       Не отрывая взгляда от блокнота, Алексей дергано поворачивается и замирает, будто бы не решаясь посмотреть на своего товарища. — Повтори, пожалуйста, что ты сказал.       Андрей, хмуро засопев сквозь сомкнутые губы, грузно шуршит одеялом, притворяясь, что его не расслышал.       Слова клейкие, как растопленный сахар, и их тяжело вытолкнуть наружу.       Он помнит, с каким взглядом ему улыбался лейтенант Литвиненко — с тем самым насмешливым прищуром людей, которые знают больше, чем рассказывают, выжидая самого остросюжетного момента — он помнит, а теперь он понимает       что же сидящего напротив тогда так рассмешило.       Руки сами тянутся к плечам, но он насильно складывает их в замок на коленях и поворачивается так, чтобы видеть лицо замкомвзвода. — Андрей, продолжи, пожалуйста. — Да что-то язык у старого соскользнул, Лёша — оговорился я, то есть. — Ты сказал, что про Надю тебе рассказала младший лейтенант Спасская. До этого ты утверждал, что сам услышал о том, что она окончательно собирается стать перебежчиком и в связи с этим на подобное и решился. — Ну как она могла мне рассказать, Алексей, — с глухим смешком откликается Бельской, почесывая затылок. — Ты же и так знаешь, что я сам об этом был в курсе. Катька-то мне про другое сказала — что подружка её запропастилась… — До того, как вы с Наташей что-либо сделали, так? — Да, вот так и вышло. Как помню, она приходит ко мне и беспокоится, куда же она запропастилась, а я и не знаю толком, что ей сказать, ведь ситуация-то деликатная. — …а я и не знаю, что ей сказать, ведь Катерина Спасская, как и все остальные, кто не лежал в лечебнице, была тобою же дезинформирована и убеждена в том, что лейтенант Фобуа на специальной миссии. Дело нехитрое, у нас часто кого-то отправляют, а упомянутый мною лейтенант — и вовсе, по весьма объяснимым причинам, любитель внезапных командировок.       Скорбно нахмурившись, Андрей обречённо взмахивает рукой и, помедлив, беззвучно выругивается. — Да это я ей сказал- — Ты мне, пожалуйста, не лги так. Хотя бы не в лицо, ладно? Дуростью с моей стороны было подумать, что ты сам на это решился — ты же не любитель этих разборок, Андрей, да твою ж мать, ты же сам её передо мною и остальными выгораживал, а я…       А я сам идиот, что вам на слово поверил.       Постукивая пальцем по столу, он откуда-то издалека слышит, как Андрей как-то перед ним извиняется и говорит, что ситуация — ситуация, Лёша, очень сложная, и поэтому…       …нужно было все решить самостоятельно, правда…       …не хотели тебя тревожить…       …понимаю, как это-то со стороны выглядит…       …потому что собиралась сдать нашего командира-то, по поводу этой самой, как её там…       …Катерина случайно услышала.       Катерина случайно услышала.       Катерина, которая случайным же образом, по чистой магии реорганизованного Андреем списка, была с ним на дежурстве.       Катерина, которая случайно задела его собственной же магией, в результате чего он весьма удобно отлеживался в госпитале в ту самую неделю, когда Бельской с Наташей разбирались с крысой в их отряде самостоятельно.       …Катерина не могла так поступить.       …это всего лишь совпадение.       …ему всего лишь послышалось.       …лять.       Вязкое, неприятное и жгущееся чувство заливается из солнечного сплетения прямо в глотку.       «Надьен совсем запропастилась».       «Я вот волнуюсь».       «Вы такой хороший человек».       Он такой удобный человек.       Нет, нет, пожалуйста — это всего лишь неприятное совпадение, это вопрос, с которым они могут разобраться, это всего лишь случайность, есть детали, которых он точно не знает — в груди тлеющие угли, и они пульсируют вместе с глухо бьющимся сердцем по реберной клетке.       Она бы не стала ему лгать.       Катерина Спасская — самый искренний человек из всех, кого он знает.       Они давно уже служат с Андреем, и тот бы не стал причинять ему зла.       Это не со зла.       Это случайность.       Это всего лишь совпадение. — Я проветрюсь, — коротко сообщает он, и Бельской виновато кивает, вздыхая — наружу он вышагивает спокойно и мерно, пока не застегивает за собой палатку —       и запрокинув голову, он смотрит на ночное небо до тех пор, пока раскалённое сердцебиение не успокоится.       Вчера это небо казалось ему более прекрасным.       Выдохнув, Алексей опускает взгляд на землю и, попытавшись абстрагироваться от ненужных размышлений, проходит вдоль палаток, попутно рефлекторно проверяя, чтобы все из них оказались застёгнуты — у близнецов ещё горит свет от лампадки, нужно сказать, чтобы поскорее шли спать, — завтра он обязательно прояснит ситуацию, завтра обязательно всё будет хорошо — вальяжно облокотившись о тент, его встречает, наверное, последний человек, которого он хотел бы сейчас видеть.       Он ничего не имеет против, правда, его внутренняя реакция самому себе омерзительна — но после произошедшего с Виктором ему разговаривать особенно тяжело.       Он хотел извиниться. Он хотел просто обговорить ситуацию, и они бы всё разрешили —       чуть опустив взгляд, он встречается с карикатурной фигуркой из детских комиксов, которая показывает ему средний палец.       Пиро Агент, как ни в чём не бывало, слабым движением отдаёт ему честь и улыбается на одну сторону. — Лейтенант Литвиненко. — М-м? — вопросительно приподнимая брови, откликается Виктор, растянув улыбку ещё шире. — Это всего лишь пижама, старший лейтенант. Простите, что увидели меня в подобном неглиже — подобное предназначено лишь для глаз моего соседа и не должно было выйти наружу.       Мягкая ответная улыбка сама расползается на лице. — Лейтенант Литвиненко. — Внимательнейшим образом вас слушаю, товарищ командир взвода. — Ещё раз я увижу тебя в подобном — я позабочусь о том, чтобы тебя вышвырнули отсюда в другой Отряд. Поверь, пожалуйста, на слово.       Твою ж мать.       Он совсем не хотел — он не это хотел — привкус вины заливает шею теплым, — и только-только успокоившееся сердце просыпается и вновь начинает испепелять легкие.       Расширившиеся было глаза Виктора с каким-то, кажется, удовольствием сужаются. — Как скажете, товарищ майор.       …       …нет.       …пожалуйста, нет, он не мог узнать, Коля бы ему не рассказал, нет -       (а кому вы теперь можете верить, старший лейтенант Короленко?)       Виктор, приняв расслабленный вид, чуть склоняет голову и ещё раз ему козыряет. — Время позднее, товарищ старший лейтенант. Знаете, приличные люди в такое время уже ко сну отходят, вот я и стою тут в одиночестве, думал, никто и не пройдёт мимо — прошу меня простить за столь неприглядный вид: искренне был убеждён в том, что у меня не будет свидетелей. Я прям беспокоиться начинаю — не случилось ли чего? Учитывая все ваши заслуги, уверен, уж вы-то, товарищ Короленко, можете спать с чистой совестью.