Кинцуги

Последующие дни потекли в ином ритме — перераспределённом, словно её внутренний климат сменился, и теперь приходилось учиться дышать в новой влажности, подстраиваясь под тепло, что диктовало собственный распорядок.        Утро начиналось одинаково: первые лучи солнца, пробиваясь сквозь ажурные занавеси, рисовали узоры на полу её комнаты, а где-то на кухне Медха уже напевала своё тихое, цепляющееся к памяти «радхе-радхе». Гермиона неизменно просыпалась раньше, чем хотелось, ибо жара всё ещё была для неё испытанием, но она постепенно перестала воспринимать это как трудность. Скорее, как условие игры.        Она читала. Много. Бесконечно.        Медха, к своему восторгу, открыла для неё небольшую библиотеку — книги по индийской магии, семейным практикам, локальным школам чараджи, художественные трактаты, записки путешественников, коллекции мифов… Библиотека оказалась сокровищницей, и Гермиона тонула в ней с головой. Порой Медха присаживалась рядом с чашкой чая и рассказывала истории о богинях, целителях и старых ритуалах, что проводились в эпоху, когда магия и медицина ещё не успели настолько разобщиться.        Гермиона учила движения классического традиционного танца — лёгкие, обманчиво плавные, но требующие точности, словно заклинания. Медха смеялась, поправляла её руки, показывала, как переносить вес тела.        — Поменьше головы, побольше дыхания, госпожа, — улыбнулась Медха. — Головой хорошо считать деньги. А танцевать ею дело безнадёжное.        Малфой… был. В каком-то смысле.        Она видела его лишь по утрам — мельком, когда он появлялся на кухне, быстро и сухо что-то спрашивал у Медхи, а потом так же исчезал за дверью. Он всё ещё запрещал ей покидать территорию дома и делал это с той же ледяной авторитарностью, что и в первый день.        — Не выходи. Не вступай в контакт. Не привлекай внимания. Веди себя тихо.        Он произносил эти фразы таким тоном, как будто она была не Гермиона Грейнджер (спасшая полмира, между прочим), а непредсказуемый волшебный куст, которому достаточно неправильной температуры, чтобы выстрелить в кого-нибудь ядовитыми стрелами.        Но при этом сам он исчезал.        Постоянно.        Иногда на пару часов, а иногда так надолго, что Гермиона ловила себя на том, что прислушивается к шагам за окном и вздрагивает от каждого голоса на улице, пытаясь различить, он это или нет.        И ни разу, ни единого раза он не сказал, куда именно уходит.        Арви, кстати, тоже заглядывал время от времени — бесцеремонно, шумно, с фруктами и сладостями, как будто каждый его приход был маленьким праздником. Он рассказывал про свою сестру, готовящуюся к свадьбе, показывал им какую-то нелепую ткань для нарядов, уверял, что Малфой «прекрасно смотрится в любом цвете, кроме цвета своего характера». Каждый раз Малфой реагировал так, будто подумывал выпить что-то ядовитое, просто чтобы не слышать Арви.        Когда наступил день свадьбы, хозяйка дома пригласила Гермиону в свои покои, чтобы помочь с приготовлениями. Комната Медхи была похожа на сундук сокровищницы, распахнутый настежь: тканые ковры вплетали в пол узоры красного и шафранного цвета, латунные зеркала бросали солнечные блики на стены, а на низком столике лежали рассыпанные украшения — браслеты, серьги, тики, гребни. Всё казалось живым, тёплым, но точно организованным, как мысли хозяйки.        Женщина сидела на подушке, поджав ноги, и манила гостью пальцем, будто приглашала не просто на сборы, а в некое таинство посвящения.        — Проходи, Мони, — улыбнулась Медха. Она утверждала, что эта нежная форма имени подходит Гермионе куда больше полного; в Индии так зовут девушек с мягким, светлым сердцем. — Садись. Начнём с волос. Женщина должна входить на праздник как молитва: тихо, но красиво настолько, чтобы кто-то потерял дар речи.        Медха мягко провела ладонью по её завиткам: с внимательностью человека, который умеет читать судьбу по текстуре пряди.        — Оставим распущенными, — решила она ещё до того, как девушка успела возразить. — Мужчины никогда не поймут и половины того, что видят, но волосы, спадающие на плечи… — она щёлкнула языком. — Это язык, который услышат даже самые упрямые.        — На моей родине это едва ли произведёт впечатление, — фыркнула Гермиона.        — На твоей родине мужчины — люди уставшие, — Медха снисходительно отмахнулась, разделяя волосы на пряди. — Они хотят многого, но замечают мало. Вот небо им подари — скажут: «Хорошая туча».        Она чуть отодвинула волосы с её плеча, наклонив голову в сторону, будто примеряя в уме, какой вид будет гармоничнее.        — У тебя дома остался мужчина, который ждёт? — вопрос прозвучал мягко, почти невесомо.        — Нет, — Гермиона слабо улыбнулась. — Я… Слишком много работаю.        — Значит, должны быть поклонники, — лукаво резюмировала Медха. — Работящая женщина — как огонь в очаге: кому-то слишком жарко, но кто-то обязательно захочет подойти поближе.        Хозяйка дома чуть наклонилась и внимательно изучила её лицо прищуренными глазами — так, будто Гермиона упорно игнорировала какую-то простую, очевидную истину.        — Мужчины слепы к собственным желаниям, Мони. Они ходят кругами, как утренние голуби вокруг зерна. Иногда нужно не кормить их надеждой, а просто подсказать, куда смотреть.        Гермиона почувствовала, как уголки губ предательски дрогнули.        — У вас был большой опыт общения с мужчинами, да? — не удержалась она. — Мони, — Медха коротко усмехнулась, — если бы женщины не накапливали опыт, мир давно провалился бы в бездну. Мужчины думают, что правят миром, но на самом деле бродят по нему на ощупь. Им нужно показывать дорогу. Иногда мягко. Иногда болезненно.        Она ловко расчёсывала её густые локоны, аккуратно укладывая их так, чтобы те выглядели естественно, но подчёркивали линию шеи. Затем, не дав гостье ни секунды для комментария, достала небольшую коробочку с косметикой.        — Хочешь, расскажу тебе историю? О том, как я встретила своего Ашока?        Гермиона кивнула, словно девочка у костра.        — Он был помолвлен, — начала Медха, будто раскладывая карты судьбы. — Хорошая семья, достойная невеста… всё уже решено. А потом он зашёл в нашу лавку купить ткань для будущей жены, — она хмыкнула. — Смешно, правда? Он пришёл за подарком для одной женщины — и вышел, уже думая о другой.        — О вас? — улыбнулась Гермиона.        — Разумеется, обо мне, — Медха сказала это без тени хвастовства, просто как факт. — Он увидел меня и… всё. Я, правда, была слишком горда, чтобы признать это сразу.        Движения её пальцев были лёгкими, точными. Она подвела Гермионе глаза тёмным кайалом и растушевала его так, что взгляд стал глубже, выразительнее.        — Я сказала ему уходить. Сказала, что он помолвлен, что я не играю с огнём. Но мужчины иногда не понимают, что слово «нет» — это просто способ проверить их серьёзность.        Гермиона покраснела так, что Медха засмеялась.        — Он разорвал помолвку. Полностью. Официально. И только тогда я позволила ему ухаживать за мной. Видишь? — она закончила работу с глазами и приступила к губам. — Когда мужчина выберет тебя сердцем, он будет совершать поступки.        Последний штрих — тонкая тика на лбу, как капля солнечного света. После этого Медха хлопнула в ладони и подвела Гермиону к длинной деревянной шкатулке. Открыла её, и изнутри вспыхнул красный цвет. Сари. Богатого, глубокого оттенка граната, вышитое золотыми нитями. Ткань была гладкой, как поверхность воды, и нежно светилась в полумраке комнаты.        — Я не могу принять такой подарок, — девушка была впечатлена красотой наряда, но здравый смысл велел отказаться.        — Это не подарок. Это — вещь, которая ждала своего часа, — Медха коснулась ткани с той осторожной нежностью, с какой касаются оживших воспоминаний. — Я никогда его не надевала. И оно мне уже не по размеру. А тебе… — она оценила Гермиону внимательным взглядом художника. — Тебе оно будет как вторая кожа. Значит, его время пришло.        Она протянула сари Гермионе.        — Возьми. Сегодня — особенный день. И когда судьба зовёт, Мони, не стоит приходить в старом платье.        Гермиона переоделась за ширмой. Прохладная ткань сари мягко скользила по коже, и, несмотря на многослойность драпировки, наряд оказался удивительно лёгким, словно созданным для движения и дыхания. Красное сари с тонким золотым узором открывало предплечья, подчёркивало линию ключиц и декольте; ткань ложилась так точно, будто подстраивалась под её фигуру с помощью чар. Когда она вышла и встретилась взглядом со своим отражением, первая мысль пришла совершенно детская: это не она. Из зеркала на неё смотрела женщина с глубокими, заволакивающими глазами, в которых угадывалась зыбучая, тянущая внутрь глубина; губы, выкрашенные в благородный оттенок красного, перекликались с цветом сари. Ирония красного и золотого , вторящая цветам её родного факультета, казалась почти нарочитой.        Медха всплеснула ладонями — негромко, но так радостно, как художник, впервые увидевший собственную картину при дневном свете.        — О, Мони… посмотри на себя. Ты — женщина, которая может изменить чью-то судьбу одним только появлением в дверях. Даже если сама пока об этом не знаешь.        Гермиона взглянула на часы — пора было выходить. С трудом обретённая в спешке трепетная решимость дрогнула, но она расправила плечи и сошла вниз по лестнице.        В холле её уже ждал Малфой.        Он стоял у резной колонны, облачённый в традиционный индийский костюм чёрного цвета — строгий, почти церемониальный силуэт с тонкой золотой вышивкой вдоль воротника и манжет. Цвет был выбран явно не ради красоты: чернота позволяла ему растворяться в тени, не приковывать взглядов, не притягивать ненужного внимания.        Но он всё равно притягивал.        Его лицо оставалось таким же спокойным, как всегда — выученная маска без трещин. Но глаза… Глаза прошлись по ней так, как профессор проверяет формулу на доске, пытаясь обнаружить скрытую ошибку. Гермионе вдруг показалось, что если ей доведётся столкнуться с боггартом после этой поездки, тот с большой вероятностью выберет его облик.        Она невольно отвела взгляд и только тогда заметила, что с ним что-то не так. Нечто в его позе, в этом странном, собранном способе держать корпус выдало больше, чем любые слова. Целитель в ней включился мгновенно, будто щёлкнул переключатель.        — Что с тобой? — спросила она вместо приветствия; пальцы уже нашли палочку, и диагностическое заклинание вспыхнуло куполом. — Ты ранен?! Малфой, какого чёрта…        — Не лезь не в своё дело, — он отмахнулся от диагностического сияния, словно это была назойливая муха, а не попытка определить его состояние. — Мы опаздываем.        — Это моё дело, — голос Гермионы был резче, чем она планировала.        Она схватила его за руку и решительно дёрнула в сторону ближайшей комнаты. Дверь захлопнулась за ними.        — Показывай, — она упёрла руки в боки. Механика этого жеста была уже смешна — когда он успел стать настолько автоматическим?        Малфой смерил её недовольным, раздражённым взглядом, но в нём определённо была тень усталости, почти сдавшая позиции. Он цокнул языком, понимая, что отступать некуда, и приподнял край чёрной курты.        Гермиона резко выдохнула. На боку — свежая перевязка. На бинтах уже проступала кровь.        — Почему ты молчал?! — вырвалось у неё. В голосе смешалось всё: ярость, тревога, профессиональный ужас.        — Кажется, ты была занята своими танцами с бубном, — отозвался он ледяным тоном. — Не возникло подходящего момента, чтобы обсудить такую мелочь.        Она проигнорировала его слова. Одно уверенное движение, и влажные бинты исчезли, освобождая рану. Малфой дёрнулся и раздражённо зашипел. Гермиона резко подняла взгляд, и их глаза встретились так близко, что он на миг замер, словно не ожидал, что профессиональная ярость способна быть такой личной.        Обработка раны заняла меньше минуты — автоматизм, за которым стояли годы практики. Новые бинты легли ровно, чисто; заклинание герметизации закрыло края ткани. Гермиона выпрямилась, и все выученные упрёки в духе мадам Помфри сорвались с языка в одном яростном цельном монологе.        — Ты невероятный, высокомерный, непроходимый идиот! — каждую характеристику она произносила таким тоном, каким обычно озвучивают грубейшие нарушения лечебного протокола. — Ещё чуть-чуть, и у тебя бы началось заражение. Для справки: от него умирают. Чем ты вообще думал?        Малфой зло толкнул её плечом, отступив к двери.        — Хватит. Пойдём, — голос был низким, с хрипотцой. — Мы и так опаздываем.        Она всё ещё дышала неровно — от ярости, адреналина, от ощущения его крови на своих пальцах, которое не успело развеяться, — когда её рука коснулась портключа.        Мир рванулся, свернулся и развернулся снова уже другим: густой, многослойный звук обрушился первым, а за ним — всплеск света и запахов. Малфой стоял чуть впереди, напряжённый до предела, избегая даже случайного касания. Он лишь коротко кивнул куда-то в глубину ярко освещённого банкетного зала и зашагал туда, будто физическая дистанция могла стереть последние десять минут между ними. Он не оглянулся. Ни разу.        Гермиона шагнула следом, и тут же услышала знакомый голос:        — Мой британский клинок судьбы, а вот и ты!        Арви вынырнул из толпы так стремительно, будто его сюда призвали колокольчиком. На нём был пышный изумрудный шервани, расшитый золотыми нитями и украшенный тонкими зеркальными вставками, которые ловили свет, словно маленькие солнца. Он сиял — буквально и метафорически.        Он хлопнул Малфоя по плечу так азартно, что тот едва не утратил свою вечную ледяную осанку.        — Ты уже задерживаешь программу, — с самым серьёзным видом отчеканил Арви. — Твоего появления ждут сильнее, чем невесту и жениха вместе взятых.        Малфой метнул в него взгляд, который мог бы убить какого-нибудь слабонервного мага на месте. Арви этот взгляд проигнорировал с профессионально тренированным оптимизмом и перевёл внимание на Гермиону.        — Махадева… — выдохнул он, словно молитву, и приложил ладонь к сердцу. — Не верю глазам! Это что же, наша сладкая ладду? Или сама богиня Парвати решила спуститься с гор Кайласа посмотреть на земные свадьбы? — он обошёл Гермиону кругом с тем трепетным вниманием, с каким жрец впервые видит живое воплощение богини на фестивале Навратри, боясь моргнуть и потерять чудо.        Гермиона почувствовала, как жар поднимается к скулам. Было совершенно невозможно сказать, что смутило сильнее — его восторг, внимание людей вокруг… или взгляд Малфоя.        Тот наконец повернулся к ней.        Его лицо оставалось нечитаемым, почти пустым, но взгляд прошёлся по ней слишком внимательно, выдавая напряжение. Гермиона поймала себя на странном ощущении: её образ не должен был вызывать такую реакцию. Она не опоздала, не нарушила инструкций, не ввергла их в новую опасность, но Малфой всё равно смотрел так, будто она внезапно стала эпицентром катастрофы, которая уже начала разрастаться, хотя ещё ничего не произошло.        Арви, ничего этого не замечавший или замечавший прекрасно, но делавший вид, что нет, хлопнул в ладони:        — Ну? Что стоим? Праздник не ждёт!        Шум свадебного торжества перекатывался по двору, как волна: барабаны отбивали сердцебиение толпы, смех вспыхивал искрами, флейты вплетались в гул голосов. Гермиона огляделась, и сразу стало ясно: главное уже произошло. Гости расходились из внутреннего двора, где в углу тлел круглый островок огня, ещё недавно бывший центром церемонии. На плитке местами лежали обронённые цветочные гирлянды — кто-то слишком увлёкся поздравлениями.        — Вы опоздали ровно на весь романтический хаос, — сообщил Арви с довольным видом. — Обмен венками, круги вокруг огня, благословения, слёзы тётушек — всё, что делает жизнь стоящей. Молодые уже ушли переодеваться и готовиться к первой церемониальной трапезе. А вот банкет… банкет вас уже заждался.        Арви провёл их сквозь пёструю толпу, уворачиваясь от танцующих стай родственников и детей, которые устраивали догонялки между столами. Он будто растворялся в людях, одновременно являясь центром внимания любого, кто попадал в радиус его улыбки.        — Вот! — он жестом фокусника вытянул из воздуха два свободных стула и приземлил их у длинного стола. — Для почётных гостей брата невесты.        — Арвиндешан, — Малфой произнёс его имя тоном человека, которого по ошибке позвали на свадьбу вместо траурной службы. — Мы здесь по делу.        — Мой дорогой ледяной маг, — начал Арви почти заговорщическим шепотом, — я помню. Я всё помню. Мой дядя скоро будет здесь, он задерживается по служебным причинам, — увидев недоумённый взгляд Гермионы, Арви пояснил, трагически разведя руками: — Он сегодня главный пандит. Священный огонь, мантры, благословения — весь набор. У брахманов в такие дни график плотнее, чем у ваших министерских чиновников во время кризиса.        Он резко хлопнул ладонями, будто убеждая сам воздух подчиниться его энтузиазму.        — А вы пока… наслаждайтесь угощениями, напитками, музыкой! О! Меня зовут! Родственники всегда чувствуют, когда я слишком счастлив, и срочно хотят это исправить. Не скучайте!        Он ловко увернулся от какого-то мальчишки, который нёс поднос с пирожками, и растворился в толпе. — Оставайся здесь. Я осмотрюсь, — Малфой исчез так быстро, что она не заметила, в какую сторону он пошёл. Лишь короткий отзвук движения растворился в шуме толпы.        Гермиона села, и прохладная скатерть под пальцами неожиданно заземлила её. Аромантные, дразнящие блюда заполняли стол, как мозаика. Она выбрала небольшую порцию бирьяни — риса с пряностями и шафраном — и удивилась глубине вкуса, который раскрылся сразу, без промедления. Маленький стакан с янтарным напитком манил мягким блеском. Она поднесла его к губам и сделала глоток. Жжение накрыло мгновенно: тёплый, терпкий удар, от которого дыхание сбилось. Она закашлялась — тихо, вежливо… ну, насколько это возможно, когда горит вся дыхательная система.        Но напиток был преступно вкусным. И, что хуже всего, требовал повторения.        Она едва успела сделать второй осторожный глоток, когда рядом возникла ровная тень, словно отделённая от общего шума.        — Осторожнее, — мягкий голос прозвучал сбоку, спокойный и глубокий, как утренний ом. — Этот напиток — кава-арук. Иностранцам он даётся с огоньком — любит проверять тех, кто впервые вступает с ним в диалог.        Гермиона повернула голову и обнаружила мужчину, который, казалось, уже давно наблюдал за её реакцией, не скрывая лёгкой, почти профессиональной оценки. Словно он собирал впечатления так же тщательно, как мудрецы — знаки.        — Могу? — мужчина сделал лёгкий жест к соседнему стулу.        Она кивнула, и он сел почти беззвучно, будто его вес не касался земли. Молодой, но с той редкой взрослостью, которая не нуждается в подтверждении годами: тёмная кожа с янтарным оттенком, волосы собраны в аккуратный узел, на лбу — тонкая красная тиллака. Одежда простая, но дорогая по фактуре, цвета обожжённой охры.        — Равинду Бхатт, — он приложил руку к груди. — А вы, конечно же… гостья Арвиндешана.        Он наблюдал за ней с тем тихим вниманием, которое свойственно людям, выросшим среди ритуалов, он будто определял, в каком месте её нить вплетётся в общую ткань событий.        — Вы сидите так, — продолжил он спокойно, — словно готовы в любой момент подняться и уйти. Это хорошая привычка. Но иногда она мешает наслаждаться моментом.        Он улыбнулся едва заметно, не пытаясь расположить, но признавая её так, как признают явление, которым невозможно не заинтересоваться.        — Похоже, вы относитесь к иностранцам спокойнее, чем другие присутствующие, — заметила она.        — Люди внимательны не из недоброжелательности, — мягко возразил Равинду. — Вы носите цвет, который стихийно выбирают богини и женщины с тяжёлой судьбой. Это всегда притягивает взгляды.        Гермиона, чтобы скрыть неловкость от его спокойного, слишком внимательного взгляда, сделала ещё один глоток жгучего напитка. Горло обожгло, но она изобразила, будто всё идет по плану.        В центре зала поднялась волна движения. Музыка сменила ритм, и толпа расступилась, словно уступая место ветру: на помост вышли жених и невеста. Невеста появилась в розовом сари с золотой каймой, мягко переливающейся при каждом шаге. Жених выбрал светлый шервани с простой, но изящной вышивкой. Гирлянды из жасмина и бархатцев лежали у них на груди — символ приветствия и благословения.        — Мне пора, — Равинду поднялся. — Ваша компания была мне очень приятна. Люди, которых мы встречаем случайно, иногда оказываются частью большого узора. Я рад, что Арвиндешан привёл вас сюда.        Равинду поблагодарил её и растворился в толпе. Гермиона смотрела ему вслед и не удержалась от мысли, что если сценаристы «Звездных войн» когда-то и искали вдохновение для речей Йоды, то они точно провели пару месяцев в Индии. Непрошеная улыбка тронула её губы и тут же погасла, стоило ей заметить возвращающегося Малфоя. Тот, конечно же, не проронил ни слова.        Напиток тёплой волной расползался по груди, едва заметно размягчая границы мыслей. Праздник вокруг был слишком шумным, слишком живым, и на его фоне Малфой казался ещё более отстранённым, чем обычно. Она вдруг поймала себя на отчаянном, нелепом желании услышать от него хоть что-то человеческое. Не команду. Не предупреждение. Просто… слово. Любое.        — А где наш подарок? — вырвалось прежде, чем она успела остановиться. Возможно, это говорил алкоголь. Возможно, усталость. Возможно, невозможность выдержать ещё минуту молчания рядом с человеком, который будто держит душу под запирающим заклинанием. — На свадьбу приходят с подарками, кому, как не тебе, это знать.        Он повернул голову так медленно и так выверенно, будто на секунду забыл, что они вообще могут говорить не только о миссии.        — Подарок? — он вскинул бровь, словно само слово было оскорблением для его здравого смысла. — Не знал, что ты стала поклонницей светской этики. Что дальше, будем спорить, кто из нас лучше смотрится на совместных фотографиях?        Гермиона вздохнула, привычно скривив губы, и машинально потянулась за стаканом — глоток обещал утопить нервозность хотя бы на пару секунд. Но едва стакан коснулся её губ, Малфой коротко бросил:        — Он здесь. Пошли.        Он сорвался вперёд так стремительно, будто считал, что она должна идти следом по умолчанию. Гермиона едва успела подняться, как тут же потеряла его в потоке людей. Запах пряностей резал воздух, кто-то громко смеялся у неё за спиной, и только через несколько секунд она снова увидела его.        Малфой стоял перед высоким худым мужчиной с резкими линиями лица: тёмная, матовая кожа, серебристая прядь в волосах, строгий кремовый курта-пайджама без единой лишней детали. Выражение лица бесстрастное, почти жестокое в своей скупой внимательности.        — Добрый вечер, — тихо сказала Гермиона, но мужчина лишь мельком взглянул на неё — холодно, формально, словно на предмет мебели, и тут же вернул внимание Малфою.        — Арвиндешан говорил, что вы придёте, — холодно произнёс он. — Позвольте быть прямым: мы не сотрудничаем с англичанами.        — Харитеш-джи, — начал Малфой почтительно, словно не услышал отказа. — Ваше решение, несомненно, основано на принципах. Но принципы сильны лишь тогда, когда служат цели. А моя цель может совпасть с вашей.        — Сомневаюсь.        — Только потому, что вы ещё не услышали предложения, — спокойно ответил Малфой.        Он сделал полшага ближе — не нарушая границ, но обозначая уверенность.        — У вас есть власть в этом регионе, Харитеш-джи. Но информация, которую мы несём, касается не только Индии. Это уровень, где ваше слово может стать решающим, а не местным. Речь не о том, чтобы дать что-либо нам, а о том, чтобы вы получили вес там, где его не имеет никто.        Гермионе стало физически тяжело слушать эту смесь пренебрежения и сухих ответов. Кем он себя считает? Судьёй? Оракулом? Богом?        — Эта информация может спасти десятки жизней. Возможно…        — Моя спутница, — перебил её Малфой почти мягко, но с такой точностью, что она невольно замолчала, — хочет сказать, что речь идёт о глобальном риске. Любое знание рано или поздно найдёт тех, кто захочет использовать его неправильно. Вы можете стать тем, кто удержит его в руках. Или тем, кто позволит другим распоряжаться им за вас.        — Боюсь, я не в силах вам помочь, — сказал он, даже не пытаясь смягчить отказ; фраза прозвучала как вердикт, не предполагающий возражений.        И вот здесь Малфой впервые чуть улыбнулся. Не тепло, не дружелюбно — умно.        — В Индии вы цените честь рода, Харитеш-джи. Если я правильно понял ваши традиции, отказ, данный при свидетелях, должен быть обоснован. Иначе он может быть расценен как поспешный.        Пандит незаметно перевёл пальцы на другой виток чёток — жест настолько малый, что его можно было принять за случайность. Но темп движения стал медленнее. Он слушал уже иначе. Драко продолжил спокойно, уверенно, полностью контролируя пространство:        — Я не прошу, чтобы вы доверяли англичанам. Но я предлагаю, чтобы вы выставили свои условия. Мы или согласимся, или уйдём. Вы ничего не теряете, Харитеш-джи. А можете приобрести, и много.        Харитеш не ответил сразу; наоборот, казалось, он стал ещё неподвижнее. Но в этом неподвижном спокойствии что-то сместилось: взгляд чуть сузился, задержался на Малфое, затем окинул толпу. Он не выглядел человеком, которого уговорили, скорее человеком, который сам нашёл причину согласиться.        — Здесь есть лишние уши. Я пришлю вам адрес. Завтра.        Едва спина Харитеша скрылась за пёстрой стеной гостей, Гермиона повернулась к Малфою — движение резкое, сдержанное, но неизбежное.        — Ты лебезил перед ним, — произнесла она низко. Злость в ней была почти осязаемой: дрожала в кончиках пальцев, жгла пересохшее горло, и алкоголь только распахивал ей дорогу. Она едва удерживала голос ровным.        — Это называется дипломатией, Грейнджер, — тихо сказал он, позволяя себе наконец посмотреть прямо ей в глаза. Она не опустила взгляд. Наоборот, перехватила его с упрямой яростью. — Иногда полезно… — он едва заметно наклонился ближе, — держать язык за зубами. Хотя бы для разнообразия.        — Это унизительно, — произнесла она тихо. — Иметь дело с человеком, который ни во что не ставит чужие жизни.        — Старик набивал себе цену, — снисходительно отозвался Малфой, словно речь шла об очередном рыночном зазывале. — Он бы согласился в любом случае. Все эти ужимки лишь разогрев перед настоящим торгом. Который, к слову, нас ещё ждёт.        Он посмотрел поверх неё, будто её возмущение было не более, чем досадным напоминанием о том, как скучно он проводил здесь время до её появления.        — Нам здесь делать больше нечего. Пошли.        — Вот и иди, — сказала она ровно.        Не дожидаясь ответа, Гермиона резко отвернулась и направилась к праздничному столу. Она не бежала — шаг был уверенным, почти вызывающе плавным. Красное сари мягко колыхалось вокруг её ног, как пламя, которое не собиралось гаснуть.        Малфой пошёл за ней сразу, в своей угрюмости и чёрном одеянии напоминая раздражённую упрямую тень. Он шёл едва позади, балансируя между желанием схватить её за локоть и утащить прочь и необходимостью считаться с сотнями наблюдающих глаз.        Слабый отблеск триумфа сверкнул в её глазах, но угас, едва она коснулась стола. Среди огней, музыки и шёлковых потоков людей вырисовывалась фигура Арви, и шёл он к ним слишком быстро. Слишком прямо. Слишком тихо.        Арви никогда не подходил тихо.        Гермиона почувствовала, как музыка… изменилась. Не стихла, просто ушла на задний план, точно за ней закрыли дверь. Танцующие замедлились, у некоторых руки остановились на полпути; разговоры превратились в гул, в котором чувствовалось странное, быстро растущее напряжение толпы.        Арви приблизился к ним, и она впервые увидела, как он ищет слова. Не ради драматизма, а потому что каждое из них было тяжёлым.        — Гости расходятся, — произнёс он, но звучало это не как объяснение, а как предупреждение. — Нам стоит вернуться домой. Сейчас же.        Взгляд Гермионы инстинктивно нашёл Малфоя, мгновенно собравшегося и готового к действиям.        — Случилось… кое-что страшное, — Арви сглотнул, словно сам не верил в то, что говорит. — Из США пришли вести.        Музыка в этот миг окончательно перешла в фон — пульсирующий, пустой. Внутри Гермионы холодно хлопнула створка, и всё свелось к одному — короткому, сжимающему сердце ожиданию. Последующие минуты промчались, как плохо перемотанная кассета: обрывки фраз, лица, вспышки света, чужие дрожащие голоса. В этой рваной плёнке была одна чёткая, болезненно яркая деталь — витиеватое приглашение на свадьбу, пудровая бумага, золотой тиснёный узор… и дата внизу.              11 сентября.