Кинцуги

Гул битвы отдавался в каменных стенах, разрывая тишину. Пыль душила, дым жёг глаза, крики тонули в треске заклятий. Гермиона пробиралась вперёд, уклоняясь от перекрёстного огня. Она ещё не выполнила главную цель, не нашла Гарри. Палочка дрожала в руке, ноги скользили по окровавленному полу, а в голове набатом звенела одна мысль: лишь бы успеть. Преодолевая очередной пролет, Гермиона на секунду подняла глаза от пола и краем глаза заметила знакомую фигуру, распластавшуюся на полу — это был Колин Криви. Его глаза были полны испуга, он держал палочку, но она казалась слишком тяжёлой для его рук. Его некогда открытое и доброе лицо было до неузнаваемости бледным, а руки, которые не выпускали фотоаппарат, были перепачканы в крови. С каждым ударом сердца его кровь вытекала из ран наружу, образуя тёмно-красное пятно на каменном полу. Красный цвет, который когда-то был символом храбрости, теперь вызывал у Колина лишь страх. В панике Гермиона рухнула на колени перед ним, лихорадочно перебирая в голове все известные ей исцеляющие заклинания. Пульс едва прощупывался, руки уже успели стать холодными, а губы посинеть. Она осмотрела его, пытаясь оценить масштаб повреждений: всё его тело было иссечено множеством глубоких порезов, каждый из которых был как новый приговор. Её пальцы дрожали, пытаясь приложить ладони к ранам, сквозь слёзы она пыталась лучше рассмотреть его раны. Слова беспорядочно слетали с губ: Эпискей, Фера, Вулнера Санентур — они растворялись в воздухе на полуслове, не доходя до цели. Колин застонал. Взгляд, наполненный болью, сфокусировался на ней. — Гермиона, мне страшно. Она повторяла его имя как молитву, пока голос не сорвался в хрип. Мне тоже страшно, Колин. Она вынырнула из сна, как из ледяного озера — с криком, жадно глотая воздух. Пот стекал по вискам, руки дрожали, всё еще ощущая вес мёртвого тела. Несколько секунд реальность плыла: стены комнаты казались ненадежными, а запах гари мерещился в утренней свежести. В последнее время кошмары стали её верными спутниками в царстве Морфея. Боясь переступить тонкую грань между зависимостью и бессонницей, Гермиона сознательно отказалась от использования Зелья Сна без сновидений ещё несколько месяцев назад. С тех пор Колин Криви и Беллатриса Лестрейндж были заядлыми гостями её ночных грёз. За окном было ещё темно. Она посмотрела на время — пол пятого утра. Живоглот тихо посапывал рядом на кровати — вот у кого точно не было проблем со сном и прошлым. До смены оставалось ещё несколько часов, поэтому она решила ещё раз перепроверить свои записи. На тумбочке лежала раскрытая книга «Ткань и чары: исцеление после проклятий», с торчащими из страниц черновиками заметок. Её неизменное чтиво перед сном. Предметом её исследований был случай Эвана Трэверса — аврора, раненого во время операции по поимке торговцев тёмными артефактами. Обычная наводка обернулась неизвестным проклятием, похожим на модифицированную Сектумсемпру: удар рассёк тело по диагонали, а целительские чары бессильно скользили по ране, будто наталкиваясь на невидимую преграду. Все известные методы лишь временно останавливали кровотечение — кожа затягивалась, но вскоре снова расходилась, принося ту же боль, что и Круциатус. Она поднялась с постели, направляя по инерции не до конца отдохнувшее тело в ванную. Полностью раздевшись, Гермиона на секунду задержала взгляд на отражении: три года назад, в первые недели после финальной битвы, она была исхудавшей девочкой с острыми ключицами и провалившимися глазами. Теперь в теле появилась плоть, линии округлились, движения стали женственнее, мягче. Изнурительные смены в Св. Мунго и бессонные ночи заметно осветлили всегда чуть тронутую солнцем кожу, подчёркивая лёгкую синеву под глазами, — но даже это не могло скрыть этого странного спокойствия зрелости. Коллеги шутили, что она считалась самой привлекательной в отделе, но Гермиону это лишь смущало: она не работала над внешностью, просто перестала выживать и начала жить. На выходе её взгляд зацепился за полку с ключами, где стояли несколько рамок с фотографиями: одна из них была сделана чуть больше полугода назад на Рождество в Норе. В ту ночь Гарри сделал предложение Джинни, и к полухмельному блеску в глазах присоединились счастливые улыбки на лицах четы Уизли, предвещавшие начало нового волшебного этапа и неминуемые хлопоты подготовки. Небольшой многоквартирный дом Гермионы располагался в маггловском Блумсбери, среди книжных магазинов и лавок, и её точка аппарации находилась в скрытом повороте между ними. Несмотря на монологи Гарри о беспечности и каминной сети, Гермиона всё равно каждое утро выкраивала несколько минут, чтобы задержаться в мире, который не знал о другой стороне жизни. О той, где тишина звенит шумом смерти, и битва за каждую невинную жизнь не прекращается. Воздух в коридорах Мунго всегда пах одинаково — смесью горечи зелий, дезинфекции и усталости. На белом кафеле отражались тусклые силуэты целителей, словно призраки их собственных дежурств. Здесь время текло по-своему: медленно для тех, кто ждёт, и слишком быстро для тех, кто лечит. — Целитель Грейнджер, — окликнул её знакомый требовательный голос по дороге в кабинет. К ней навстречу шёл начальник Отдела нестабильных магических травм — Деклан Морисси, отставной аврор, переквалифицировавшийся в целители после травмы, несовместимой с работой «в поле». Для своей должности он был сравнительно молод — ему было сорок три, — и поначалу производил впечатление замкнутого, циничного автократа. Но за колючей манерой держаться проступал человек, привыкший смотреть в лицо самым неприятным вещам и в бою, и в больничной палате. Он был жёстким руководителем, но не тираном: от врачей требовал того же, что и от себя — холодной головы, чётких движений и готовности брать ответственность. В коридорах Мунго он временами выглядел чужим, в его походке всё ещё слышалось эхо аврорских шагов, а в манере держаться оставалось что-то сухое, полевое, лишённое врачебной мягкости. Говорили, он пережил заклинание, едва не разорвавшее его магические каналы, и с тех пор относился к героизму без романтики: лучше трезво отступить и спасти пациента завтра, чем красиво погибнуть сегодня. — Целитель Морисси, — мягко поздоровалась Гермиона. Он держался нейтрально, как всегда, но по едва заметной мимике она уже поняла: следующие слова ей вряд ли понравятся. — Пришёл циркуляр из Министерства. Мы обязаны отказывать в интенсивной магокоррекции пациентам с… «сомнительным прошлым». В списке — семьи осуждённых Пожирателей, оборотни и ещё пара категорий. — То есть нас просят бросить людей умирать? Из-за их крови или фамилии? — Гермиона не могла поверить своим ушам. — Не «просят». Приказывают. Моё дело донести, твоё — решать, будешь ли ты спорить с системой. — А вы? — А я слишком хорошо знаю, чем заканчивается фронтальное столкновение с Министерством. Так что, Грейнджер, будь умнее меня. Делай вид, что исполняешь, и ищи лазейки. Если они у тебя будут. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то слишком знакомое, чтобы спорить дальше. Разговор закончился так же тихо, как и всё остальное в этой стране. Гермиона знала правду — ту самую, которую Гарри приберегал для их ужинов на площади Гриммо. За улыбками и протоколами скрывалась новая битва: тише, грязнее, без лиц. Магическая Британия жила в состоянии скрытой гражданской войны — как замкнутая колба, где с каждым днём становилось меньше кислорода. Общество переходило в анаэробный режим, и вместо перемен рождался лишь яд недоверия. И чем дольше держали пробку, тем неизбежнее становился взрыв. — Целитель Грейнджер, как хорошо, что я вас нашёл. Знакомый, чуть треснувший голос, как барахлившее радио, выдернул её из мыслей. Именно за это она любила работу — она не позволяла тонуть в размышлениях. Гермиона вспоминала, как её мама любила цитировать Коэльо: «Если вы думаете, что приключения опасны, попробуйте рутину — это смертельно». Но сама она знала и другое: иногда рутина была единственным убежищем. — На стойке регистрации сказали, что меня сегодня не смогут принять. Вы что-нибудь знаете? — к ней, опираясь на трость, подошёл мистер Талбот. Его седые волосы были зачёсаны назад, а на шее виднелся старый шрам, тонкой линией уходящий под ворот рубашки. Гермиона на секунду замерла, чувствуя, как внутри кольнуло раздражение, почти физическое. Конечно. Когда речь о подлости, система всегда работает без сбоев. — Пойдёмте со мной, мистер Талбот, — спокойно произнесла она. — Осмотр проведём у меня. Он слегка приподнял брови, но послушно пошёл за ней. Коридор был полон целителей, и Гермиона чувствовала на себе мимолётные, настороженные взгляды. Когда дверь её кабинета мягко закрылась за ними, мужчина выдохнул с облегчением и сел в кресло у окна. — Простите, если отнял у вас время, — тихо сказал он. — Сейчас такие времена… людям вроде меня лучше не попадаться на глаза. — Людям вроде вас? — Гермиона подняла взгляд от диагностического купола, который уже успела наколдовать. — Ну, вы понимаете, — он усмехнулся уголком губ. — Луна не щадит стариков. Она не ответила сразу — просто кивнула и активировала чары. В ней всё ещё клокотала злость: не принять пациента из-за его крови. А если бы это был Тедди? Ребёнок Ремуса и Тонкс, с тем же «нестабильным фоном»? Кто решает, кого считать достойным помощи? — Как вы себя чувствуете? — спросила она тихо. — Сегодня спокойно, голубка, — ответил он, чуть откинувшись назад. — Даже не знаю, кого благодарить — зелья или годы. Старость творит чудеса, знаете ли: зверь внутри всё чаще дремлет. Её губы дрогнули в ответ, но взгляд оставался сосредоточенным. — Давление стабильно, — произнесла она, наблюдая за мерцающими линиями чар. — Смените зелье регенерации. И приходите в обычное время. Он взглянул на неё улыбкой, в которой теплилось больше благодарности, чем он мог выразить вслух. — Вы очень на него похожи. На Люпина. Он тоже всегда спорил с правилами, если они мешали быть человеком. Имя бывшего профессора отозвалось в ней особым теплом — как воспоминание, которое не тускнеет, даже если стараешься не возвращаться к нему. Когда-то он сказал ей: «Справедливость — не закон, Гермиона. Это выбор. И он всегда требует цены.» Только с каждым пациентом цена этого выбора росла, будто кто-то незаметно повышал ставки. Иногда ей казалось, что она уже берёт кредит у собственной совести, надеясь когда-нибудь его вернуть. Она едва заметно кивнула — больше себе, чем мистеру Талботу. Провожая его до служебного выхода, Гермиона ловила себя на мысли, что не сможет привыкнуть к этому — к необходимости прятать пациентов, словно преступников. Она боролась за право быть принятой в этом обществе не для того, чтобы теперь оно отвергало других. Этот диссонанс не отпускал: что-то в магическом мире звенело, как надломленный стеклянный край. Звук был тихим, почти неразличимым, и Гермиона поняла, что слышит его лишь тогда, когда он обернулся шагами в коридоре. За поворотом кто-то двигался, и, когда она подняла взгляд, то почти врезалась в Невилла. Он улыбнулся ей своей застенчивой улыбкой, напоминая того Невилла из Хогвартс-экспресса, потерявшего жабу. Несмотря на все потери, через которые они прошли, этот маленький мальчик с извечно красной Напоминалкой в руках продолжал в нём жить: — Принёс тебе кое-что. Мандрагоры… молодые, ещё не кричат. Подумал, в отделении целителей пригодятся. — Спасибо, — с благодарностью выдохнула она. — Навещал родителей? — Да. Они не узнают меня. Но я всё равно прихожу. Иногда мама мне что-то протягивает… фантик или бумажку. Наверное, это и есть разговор. Гермиона почувствовала, как что-то знакомо кольнуло внутри. Она не стала ничего говорить — просто кивнула. Она понимала. Её родители жили, дышали, смеялись, но между ними осталось что-то невыразимое словами — как тонкий шов, который вот-вот разойдётся. Магия умела возвращать память, но не доверие. — Спасибо за растения, — тихо сказала она, чтобы разорвать эту тяжесть. — Они и правда пригодятся… Как там Луна? — Луна… — он не успел договорить, слова утонули в нарастающем шуме. Воздух в коридоре дрогнул — где-то впереди раздались крики, хлопки аппарирования, короткие команды. На их глазах мимо пронесли носилки с окровавленным аврором, за ними бежали целители, палочки вспыхивали разноцветными индикаторами. — Засада! — выкрикнул кто-то из авроров, пробегая мимо. — На выезде из Дербшира! Человек двадцать ПСов, не меньше! Гермиона почувствовала, как внутри у неё всё холодеет. Поток пострадавших не прекращался: в холл вносили всё новых и новых раненых — кто-то стонал, кто-то уже не шевелился. В этот момент прямо к ней кинулся юный аврор — мальчишка, которому едва исполнилось девятнадцать. Лицо белое, глаза огромные, дыхание сбивчивое. — Вы должны пойти со мной! — выкрикнул он, хватая её за запястье. — Он умирает, он не сможет трансгрессировать! — не дав ей сказать ни слова, он резко дёрнул её за руку и с хлопком аппарации утащил в вихрь перемещения. Они вывалились в лесной просвет. Её резко затошнило, и она потеряла равновесие, упав прямо на чьё-то тело. Земля была изрыта воронками, деревья обуглены и сломаны, в воздухе ещё висели клубы дыма и серый туман от магических заклятий. На земле рядом с ней — тела, раненые, разбросанные словно игрушки. Сквозь звон в ушах Гермиона слышала слабые отголоски боя где-то в стороне. Ноги не слушались, но она заставила себя подняться. — Сюда! — юный аврор почти потащил её к распластавшейся фигуре. Это был мужчина лет сорока, явно кто-то из командующих отрядом: суровое лицо, искажённое болью, грудь пробита тёмным копьём, как будто из застывшей магии. Рядом в бесполезной позе склонился полевой целитель. — Как давно он в таком состоянии? — она старалась за долю секунды проверить все жизненно важные показатели: пульс крайне слабый, повреждено лёгкое и началось внутреннее кровотечение. Он бы не пережил аппарацию. — Около пятнадцати минут назад в него попало заклинание. Я искусственно поддерживаю его дыхание чарами, но на рану магия не работает. Я не могу извлечь предмет. Гермиона опустилась на колени, не обращая внимания на грязь и кровь, и почувствовала, как в ней просыпается ледяная сосредоточенность. Всё остальное — шум, крики, гарь — исчезло. Был только он, этот человек с чёрным копьём в груди, и её руки, которые не имели права дрогнуть. Она нащупала рукой в кармане халата маленький замшевый мешочек и коснулась его кончиком палочки. Он послушно расширился, и молниеносным движением она достала сверкающий набор маггловских инструментов — скальпели, зажимы, иглы, флакончики с прозрачной жидкостью. Отсчёт времени шёл на секунды. Она склонилась над раной, попутно давая указания поднести свет к телу так, чтобы тень копья легла на грудную клетку. Тёмная субстанция отбрасывала слишком длинную, нереальную тень — и по тому, как она двигалась, Гермиона поняла: оно уходит глубже, чем видно глазом. Она не рискнула касаться его напрямую — это было бы самоубийством. Вместо этого достала из сумки стерильный скальпель, холодный, с тонким лезвием, и подцепила кожу сбоку, обходя зону проникновения. — Что вы делаете?! — уставился на неё целитель, будто она сошла с ума. — Это же… ножи! — Магия здесь не работает, — твёрдо ответила Гермиона. Господи, ну что за идиот. После всей этой заварушки она отправит его на подтверждение квалификации. — Если мы не уберём это физически, он умрёт через несколько минут. Разрез пошёл ровно. Кровь выступила мгновенно — тёмная, вязкая, с едва ощутимым запахом озона. Гермиона быстро поставила зажим, вставила пинцет и расширитель, чтобы открыть проход. Работала почти вслепую, ориентируясь на движение тени и слабое шипение магии. Металл лезвия задел что-то внутри — ткань вздрогнула. Мгновенно на кончике пальцев кольнуло магией, как статикой. Когда она наконец зацепила пинцетом край инородного предмета, то обнаружила, что металл не просто попал в ткани — он в них врос, отдавая слабым свечением в месте соединения. Обычное механическое удаление не работало, копьё как будто было продолжением плоти аврора. Гермиона лихорадочно размышляла — если копьё волшебное, на него не действует магия, и его собственную магию нельзя нейтрализовать, единственный выход в сложившейся ситуации – нейтрализовать магию волшебника. Решение само выстроилось в логическую цепочку, и, не разжимая зажим с раной, она обратилась к юному аврору: — Возьми мою сумку, призови Напиток Живой Смерти и дай ему одну каплю, — она понимала всю рискованность этого метода, но не сделай она хоть что-то в ближайшие три минуты, то смерть наступит и без Напитка. — Быстрее. Побледнев до прозрачности, юный аврор дрожащими руками призвал склянку с зельем и, слегка помедлив, приоткрыл рот раненого и выполнил приказ. Дождавшись остановки сердца, Гермиона предприняла повторную попытку извлечения копья — оно растягивалось, будто приклеенное жвачкой, но поддавалось. Она подалась назад, вытягивая — медленно, аккуратно. Копьё вышло с влажным звуком, оставив в воздухе едва видимое свечение. Она работала сосредоточенно, без колебаний. Игла, зажимы, тонкая нить для швов — движения были точны, как у часового мастера. Для волшебников вокруг это выглядело пугающе: ни заклинаний, ни сияния чар, только резкий запах спирта, металлический блеск иглы и ровные стежки. На груди остался грубый шов, неуместный среди магии, но именно он дал телу шанс дышать дальше. Мужчина зашевелился, и Гермиона впервые позволила себе вдохнуть свободнее. Он задышал глубже, грудь приподнялась, и тень боли на лице чуть отступила. Гермиона убрала инструменты обратно в мешочек, руки дрожали едва заметно. Он был лишь первым, кому требовалась её помощь.