Кинцуги

Старый джип подпрыгнул на очередной яме так, что зубы лязгнули, а подвеска отозвалась жалобным предсмертным скрипом. Хусам выругался сквозь зубы, сплюнул в приоткрытое окно и покрепче перехватил потёртый руль. Ночью в горах стоял собачий холод, который пробирался даже под куртку, кусая за бока. Он бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида: сзади на сиденье лежало тело, накрытое старым, пропахшим бензином одеялом. Не шевелится. Хорошо. Меньше возни. Хусам почесал небритый подбородок, прикидывая барыш. Девчонка была ничего: не в его вкусе, конечно, слишком тощая, зато кожа белая, как дорогой фарфор. Европейка. А за европейцев внизу, на перевалочном пункте, платили по высшему тарифу. Это вам не местные разборки и не кража скота. Это — валюта. Схема была отработана годами, простая и надёжная, как автомат Калашникова. Хусам и такие, как он — «загонщики» — находят потерявшихся туристов или отбившихся от групп одиночек, сгружают их в кузов и везут к «дядюшке» Самиру. Самир сортирует товар, кого-то отправляет дальше на восток, кого-то держит в подвалах, пока серьёзные люди в чистых рубашках пишут письма в посольства и требуют выкуп. Хусам не лез в политику. Ему было плевать, кто эта девчонка — дочь дипломата, заблудившаяся хиппи или чья-то сбежавшая жена. Для него она была просто набором цифр, которые уже начали складываться в голове в приятную сумму. Жаль только, что улов вышел половинчатым. Он поморщился, вспоминая последние полчаса. Наводка была на двоих. Проводника, этого старого дурака Рахула, он снял чисто, одним выстрелом. Даже шума толком не было, ветер всё унёс. Местные знают: горы не прощают ошибок, а пуля в лоб — просто одна из разновидностей камнепада. А вот с домом вышло странно. Хусам был уверен, что заберёт и мужика. Двойная оплата грела карман в мечтах. Но когда он подошёл к двери… что-то пошло не так. Дверь была хлипкая, деревянная, пни — и развалится, но он не смог её открыть. Она не была заперта, нет. Просто… рука отказалась тянуться к ручке. В затылке закололо, как бывает, когда чувствуешь на себе взгляд снежного барса за секунду до прыжка. Горы ночью смотрят пристально, это каждый знает. И Хусам, хоть и не верил в бабкины сказки, доверял своей шкуре. А шкура говорила: «Вали отсюда». Внутри дома было тихо, но эта тишина давила на уши тяжелее грохота. Он плюнул, решил не рисковать. Схватил девчонку, которая так удачно выскочила на крыльцо проверить труп проводника, сунул ей под нос тряпку, пропитанную эфиром, и закинул в машину. «Один лучше, чем ничего», — философски рассудил он, выворачивая руль на серпантине. Зато денег с этой «белой» хватит, чтобы наконец-то заткнуть рот Завии. Эта стерва вторую неделю воротит от него нос — скучно ей, видите ли. Смеётся, когда он проходит мимо лавки её отца. Ничего. Когда он придёт к ней с тем золотым браслетом с витыми змейками, на который она пялилась на базаре, — она сразу перестанет смеяться, будет шёлковой. Женщины вообще простые существа: дашь им что-нибудь блестящее — и они забывают, что ты пахнешь дешёвым табаком и кровью. Живот предательски заурчал, перекрывая шум мотора. Хусам вспомнил, что с утра так и не закинул в себя ничего, и теперь остро это чувствовал. У Ахмеда на перевале должны быть свежие лепёшки и баранина в остром соусе. Он облизнулся, представляя, как горячий жир течёт по пальцам. Надо будет поторопиться. Если он сдаст девчонку до рассвета, то успеет к Ахмеду, пока мясо ещё горячее. А Завия… Завия подождёт до завтра.

*

«Дядюшка» Самир обитал в старом бетонном ангаре на окраине заброшенного шахтёрского поселка, замаскированном под склад запчастей. Здесь пахло жжёной резиной, ржавчиной и крысиным помётом — от этих запахов у Хусама обычно начинало сосать под ложечкой в предвкушении оплаты. Он загнал джип в тёмный угол двора, заглушил мотор и обернулся. Девчонка лежала смирно, как мешок с рисом. Хусам потыкал её в плечо — никакой реакции. Отлично. Значит, не будет визжать и царапаться, пока он сдаёт её с рук на руки. Выбравшись из машины, он потянулся, разминая затёкшую спину. В животе снова заурчало, напоминая о баранине. Скорее бы получить деньги, скинуть этот груз и набить брюхо. Свет горел только в дальнем кабинете — стеклянной будке, возвышающейся над нагромождениями шин. Хусам поднялся по металлической лестнице, ступая тяжело и уверенно. Он сделал дело, привёз товар. Сегодня он не просто шестёрка, сегодня он — охотник. Он уже занёс руку, чтобы постучать, но замер. Из-за приоткрытой двери долетали грубые голоса на урду: — …ещё двое американцев, — голос был незнакомым, хриплым. — Идиоты попёрлись в горы в одиночку. Карты купили, снаряжение… А мозги купить забыли. Они в этих картах разбираются так же, как свиньи в апельсинах. Могли бы с тем же успехом засунуть их себе в жопу. Хусам услышал, как звякнуло стекло — кто-то разливал выпивку. — Зажравшиеся твари, — сплюнул Самир. — Думают, если у них доллары в карманах, горы перед ними расступятся. Тупые, жирные гуси. Их щипать одно удовольствие. С этими проблем не будет, посольство заплатит тихо. Хусам ухмыльнулся про себя. Он был согласен. Белые всегда казались ему детьми — богатыми, глупыми детьми, которые лезут в песочницу к волкам. — А что насчёт той пары? — спросил хриплый. — Ты уверен, что этот идиот справится? Ухмылка сползла с лица Хусама. Он затаил дыхание, прижавшись к холодной стене. — У меня сейчас нет свободных людей, — лениво отозвался Самир. — Все на перевале. Хусам — единственный, у кого хватит сноровки их выкрасть. Там мозгов много не надо, выследить проводника и нажать на курок. «Идиот». Слово обожгло, как пощёчина. Хусам стиснул кулаки. Он рисковал шкурой, лез в ночь, пока они тут пили виски, а идиотом называют его? — Нам нужно заткнуть этим индийским уродам рты, — голос хриплого стал жёстче, злее. — Они думают, что могут водить сюда своих гостей, как к себе домой? — Мы вырежем этот нарыв, — мрачно отозвался Самир. — Смерть проводника была посланием. А пропажа дорогих гостей будет для них позором, от которого они не отмоются. Брахманы потеряют лицо, а мы получим выкуп. Двойная выгода. Хусам моргнул. Значит, это была не просто кража. Это была война. Политика. Он вдруг почувствовал себя очень маленьким и незащищённым. Ему не платили за политику. Он поправил куртку, нацепил на лицо выражение усталого безразличия и толкнул дверь. В кабинете пахло дорогим табаком и потом. Самир сидел за столом — грузный, с лоснящимся лицом. Напротив, развалившись на диване, сидел тощий жилистый мужчина со шрамом через всю щёку. Его глаза, холодные и пустые, как у дохлой рыбы, сразу впились в Хусама. — А, явился, — Самир даже не привстал. — Привёз товар? — Привёз, дядюшка, — Хусам постарался, чтобы голос звучал твёрдо. — Девчонка в машине. — А второй? — быстро спросил тощий. Хусам замялся. Взгляд рыбьих глаз давил на горло. — Только девчонка. В кабинете повисла тишина. Самир нахмурился, его пальцы перестали барабанить по столу. — Почему одного? — тихо спросил он. — Там… было сложно, — начал оправдываться Хусам, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. — Дом был закрыт странно. Я не смог войти. А проводника я убрал, как ты и сказал. Девчонка выскочила, я её и взял, чтобы не рисковать всем делом. Тощий медленно поднялся с дивана, двигаясь плавно, как змея. Хусам невольно сделал шаг назад, но упёрся спиной в дверь. Мужчина подошёл вплотную, прожигая Хусама взглядом, и тот понял: он знает. Знает, что Хусам стоял за дверью и слышал лишнее. Короткий, резкий удар под дых выбил у него почву из-под ног; воздух со свистом вылетел из лёгких, глаза полезли на лоб. Хусам согнулся пополам, хватая ртом пустоту, и упал на колени, уткнувшись лбом в грязный ботинок тощего. — Твоя шлюха-мать не учила тебя, что подслушивать плохо, сукин ты сын? — голос звучал спокойно, почти ласково, но от этого было ещё страшнее. Хусам хрипел, пытаясь вдохнуть, но диафрагму парализовало спазмом, а перед глазами поплыли красные круги. Мужчина схватил его за волосы и резко дёрнул голову назад, заставляя смотреть себе в лицо. — Что ты слышал? — Н-ничего… — выдавил Хусам, брызгая слюной. — Клянусь… я только вошёл… ничего… Тощий смотрел на него ещё секунду, словно решая, пристрелить его здесь или дать пожить. Потом брезгливо оттолкнул его голову. Хусам повалился на бок, судорожно вдыхая прокуренный воздух. — Мусор, — бросил мужчина Самиру. Самир открыл ящик стола, достал пачку купюр и швырнул её на пол рядом с лицом Хусама. — Возьми свои деньги, — сказал он голосом, в котором не было ничего родственного. — Забирай их и проваливай. Забудь про девку. Забудь про старика Рахула. Ты меня понял? Хусам торопливо закивал, всё ещё держась за живот. — Я всё забыл, дядюшка. Я ничего не знаю. Я просто водитель. — Вот и будь водителем, — сказал тощий, возвращаясь на диван. — Иначе мы поможем забыть, и тебе это вряд ли понравится. Мы умеем вырезать память вместе с языком. Хусам сгрёб деньги дрожащими пальцами, кое-как поднялся на ноги и, пятясь, вывалился за дверь. Только оказавшись внизу, у своей машины, он смог нормально вдохнуть. Обида, страх и унижение жгли внутренности сильнее удара. «Идиот». «Сукин сын». Он посмотрел на заднее сиденье, где лежала девчонка. Из-за неё его ударили, из-за неё его смешали с грязью. Хусам открыл дверь, грубо схватил её за куртку и рывком вытащил наружу, бросив прямо на грязный бетон у ворот ангара. — Пусть сами таскают, — сплюнул он. Он завёл мотор, мечтая только об одном — убраться отсюда подальше, пока ему действительно не вырезали язык. Он купит Завии самый дорогой браслет, а потом нажрётся так, что забудет и этот кабинет, и рыбьи глаза, и эту проклятую белую куклу.

*

Первым, что она почувствовала, был мерзкий, сладковато-металлический привкус на языке, от которого желудок скрутило спазмом тошноты. Казалось, будто ей в рот затолкали старую медную монету, вымоченную в ацетоне. Затем — боль. Она пульсировала в висках тупыми, тяжёлыми ударами, отдаваясь в затылке при каждой попытке мыслить. Голова казалась огромной, чужой и налитой свинцом. — Мисс… мисс? Гермиона попыталась сделать вдох, но воздух в помещении был спёртым, холодным и пах сыростью. Горло пересохло настолько, что стенки гортани, казалось, слиплись. Она попыталась сглотнуть, но вместо этого из горла вырвался сухой, болезненный хрип. — Мисс, вы меня слышите? Очнитесь, пожалуйста. Встревоженный голос пробился сквозь вязкую пелену сознания с таким характерным округлым американским акцентом, который здесь, в сырой темноте, казался совершенно чужеродным. Гермиона с трудом разлепила веки. Свет, идущий от единственной голой лампочки под потолком, ударил по сетчатке так больно, что из глаз брызнули слёзы. Она зажмурилась и, отворачиваясь, почувствовала щекой холодный шершавый бетон. — Тише, тише… не двигайтесь резко. Вас сильно накачали. Она заставила себя открыть глаза снова, моргая, чтобы прогнать мутную пелену. Мир медленно обретал очертания: серые стены, покрытые пятнами въевшейся плесени, уходили вверх к крошечному зарешёченному окну под самым потолком, за которым угадывалась лишь непроглядная ночь. Над ней склонился молодой парень, не старше лет двадцати пяти. Его светлые волосы сбились в грязные колтуны, на скуле наливался синевой свежий кровоподтёк, а разбитая губа ещё кровоточила. На нём была дорогая, но порванная и испачканная землёй флисовая куртка — жалкие остатки былого комфорта. В его глазах плескалась паника пополам с облегчением. — Воды… — прошептала Гермиона. Парень суетливо оглянулся, схватил пластиковую бутылку, валявшуюся рядом, и поднёс к её губам. — Вот, только осторожно. Здесь немного осталось. Вода была тёплой и пахла пластиком, но Гермионе показалась нектаром. Она сделала несколько жадных глотков, чувствуя, как влага оживляет пересохшее горло. — Где я? — спросила она, фокусируя взгляд на парне. — В аду, — нервно хохотнул он, но тут же осёкся, поймав её испуганный взгляд. — Простите. Мы не знаем. Нас с другом… — он кивнул куда-то в сторону, — схватили два дня назад на перевале. Просто накинули мешки на головы и кинули в машину. Она с усилием повернула голову вслед за его взглядом. В дальнем углу, полускрытый густой тенью, сидел второй пленник — крупный, тучный мужчина, который тяжело обвалился на стену, словно мешок с песком, и, казалось, пребывал в глубоком, болезненном забытьи. — Вы… вы ведь тоже туристка? Вы англичанка, да? Вас тоже похитили ради выкупа? Гермиона не ответила. Её рука инстинктивно скользнула к поясу, туда, где должна была быть палочка, но пальцы нащупали лишь пустоту, как и в карманах. Она закрыла глаза и попыталась потянуться внутрь себя, к своему магическому ядру, надеясь, что сон и время вернули ей хоть каплю силы. Холодный ужас липко и медленно пополз по позвоночнику, когда Гермиона поняла, что это не дурной сон. Это происходило на самом деле. Она была в чужой стране, без магии, в плену у бандитов. И самое страшное — Малфой. Перед глазами вспыхнуло тело Рахула: аккуратная дырка во лбу и распластанная, безжизненная поза. Малфой либо мёртв, либо всё ещё там, в хижине, умирает от потери крови и проклятия, не в силах даже встать, чтобы позвать на помощь. Она не знала, какой из вариантов страшнее. — Меня зовут Майк, — сказал парень, протягивая дрожащую руку. — Майк Уильямс. Мы из Огайо. А вы? Гермиона посмотрела на его грязную ладонь. Реальность была такой острой, такой грубой, что хотелось снова зажмуриться и провалиться в спасительную темноту. Но она не могла. — Гермиона, — ответила она, игнорируя рукопожатие. — Меня зовут Гермиона. Она внимательно посмотрела на своего соседа по несчастью. Он был бледен, и на лбу, несмотря на пронизывающий холод подвала, выступила крупная испарина. Сквозь грязь на рукаве его флисовой куртки проступало тёмное, влажное пятно. — У тебя кровь, — прохрипела она. Майк дёрнулся, будто его ударили, и инстинктивно прижал руку к корпусу. — Ерунда, просто царапина. Когда нас грузили в кузов, я зацепился за какой-то гвоздь или крюк… — Покажи. Она попыталась подняться, упираясь ладонями в ледяной бетон, но боль в затылке взорвалась вспышкой, мгновенно сковывая тело. Комната качнулась, пол и потолок на секунду поменялись местами, а к горлу подкатил горячий тошнотворный ком. — Эй, полегче! — Майк метнулся к ней, подхватывая под локоть здоровой рукой. — Я же говорю, вас чем-то опоили. Я сам блевал полчаса, когда очнулся. Не делайте резких движений. Он помог ей приподняться и привалиться спиной к шершавой стене. Его прикосновение было неуклюжим, но бережным. В углу тяжело завозился и застонал его друг, но так и не проснулся. — Спасибо, — выдохнула она, пережидая, пока чёрные точки перед глазами исчезнут. — Но мне всё равно нужно осмотреть твою руку. Инфекция в таких условиях убьёт тебя быстрее, чем похитители. Майк помедлил, но всё же подчинился, и Гермиона осторожно закатала рукав. Рана была неглубокой, но рваной; кровь уже начала подсыхать коркой, но воспалённые, покрасневшие края выглядели скверно. Её пальцы по инерции скользнули к бедру в поисках привычной успокаивающей тяжести мешочка с инструментами, но под рукой оказалась лишь складка грубой одежды. Холодный ужас окатил её сильнее ледяного пола: она оставила его в хижине. Впервые за годы войны и мира её хвалёная паранойя дала сбой именно в тот момент, когда от этого зависела чья-то жизнь. Гермиона, с трудом подавляя подступающую панику, стянула с шеи плотный шарф и добралась до тонкой хлопковой косынки под ним. Жалкий нестерильный лоскут ткани против угрозы сепсиса — это выглядело смехотворно, но оставить рану открытой в этом гнилом подвале было бы преступлением. — Потерпи, — выдохнула она. Сил затянуть узел туго не хватало: руки дрожали так сильно, что она дважды роняла концы ткани. Она чувствовала себя не целителем, а шарлатаном, который лепит детский пластырь на открытый перелом. Когда она закончила, бессилие новой волной накрыло её, превращая мышцы в вату. — Спасибо, — тихо сказал Майк, разглядывая повязку. — Вы врач? — Вроде того, — горько усмехнулась она. Она прикрыла глаза, позволяя уставшему мозгу работать на автопилоте. Темнота под веками тут же наполнилась образами, которые органы чувств считывали даже сквозь пелену дурмана: затхлый запах плесени, смешанный с едким машинным маслом, говорил о заброшенном техническом помещении; глухой, монотонный гул генератора указывал на удалённость от центральных сетей, а разрежённый, колючий воздух не оставлял сомнений — они до сих пор высоко в горах. Привычка анализировать факты никуда не делась, но вместо спасительного плана в сознании вырисовывалась лишь глухая, беспросветная безнадёжность. Ей нужно было подтверждение. — Майк, — тихо спросила она. — Ты видел, куда вас везли? Огни, повороты, время в пути? — Было темно, мешок на голове… — он замялся. — Но мы ехали долго. Сначала трясло по бездорожью, потом выехали на что-то ровное, вроде шоссе, а потом снова гравий. И ещё… я слышал самолёты. Гермиона уронила голову на колени, чувствуя, как внутри обрывается последняя нить надежды. Граница. «Серая зона», территория без законов и правил, где человеческая жизнь стоит дешевле патрона. Горячие злые слёзы покатились по щекам, но у неё не было сил их остановить: она не могла придумать план, не могла спасти даже себя, не говоря уже о Малфое, который, возможно, уже мёртв в той проклятой хижине. Серебряный кулон на груди, призванный быть маяком, теперь лишь холодной тяжестью давил на кожу — бесполезный, мёртвый кусок металла, насмешка над её верой в то, что всё можно предусмотреть. — Мы в заднице, да? — глухо спросил Майк, вглядываясь в её лицо в поисках хоть капли надежды, которой у неё не было. — Они убьют нас? Гермиона медленно покачала головой. Движение отозвалось тупой болью в затылке, но она заставила себя смотреть ему в глаза. Ей нужно было, чтобы он осознал положение вещей без истерики. — Нет, — выдохнула она, больше отвечая самой себе, чем ему. — Убивать, скорее всего, не станут... Но нас могут передать дальше. И те, к кому мы попадем потом, вряд ли подарят свободу за просто так. Холод бетона просачивался сквозь одежду, но это помогало сохранять ясность. Выбора не было: либо они попытаются сбежать сейчас, пока их держат в этом перевалочном пункте, либо исчезнут в этой «серой зоне» навсегда. — Сколько их? — спросила она едва слышно, стараясь экономить дыхание. — Ты слышал, как часто они меняются? Майк нахмурился, вспоминая, и нервно потер грязную, покрытую щетиной щеку. Его взгляд метался по потолку, словно он пытался прочитать ответ в пятнах плесени. — Двое, может, трое постоянно крутятся наверху или у лестницы. Но есть еще... — он запнулся, подбирая слова. — Обычно сверху слышен гул, шаги, голоса. Эхо в вентиляции разносит всё. Но примерно в это время... — Майк скосил глаза на крошечное зарешеченное окно, где чернела ночь. — Наступает затишье. — Затишье? — переспросила Гермиона, цепляясь за это слово. — Да. Они... сбиваются в стаю, — Майк криво усмехнулся. — Я уже пару раз замечал: шаги наверху стихают, и остаётся только один, который топчется прямо за этой дверью. Гермиона кивнула, принимая информацию. Это меняло дело. Это давало шанс. Изоляция — вот их союзник. Если наверху шумная попойка или азартная игра, они могут не услышать возню в подвале. Она перевела взгляд в тёмный угол, где тяжёлым, бесформенным кулём осел второй пленник. — Он сможет идти? — Я потащу его, если придётся, — в голосе Майка прорезалась неожиданная упрямая твёрдость. — Вы… ты что-то придумала? Гермиона на мгновение прикрыла глаза, позволяя темноте под веками дать короткую, в пару секунд, передышку уставшему разуму. — Мы должны дождаться именно этого момента, — заговорила она, не открывая глаз, пытаясь собрать остатки концентрации. — Это лучшее время. Ты должен начать колотить в дверь, просить воды для друга. Скажи, что он умирает, что у него пена изо рта — что угодно. Им невыгодно терять «товар» раньше времени. Нам нужно, чтобы охранник зашёл внутрь, тогда кто-то из нас ударит его, и мы заберём ключи. Она с трудом разлепила веки и обвела взглядом полумрак камеры, ища хоть что-то, что могло бы уравнять шансы против вооружённого человека. — Сможешь найти что-то тяжёлое? Майк кинулся к куче строительного мусора в дальнем углу, которую похитители, в своей абсолютной уверенности в неуязвимости и полном пренебрежении к пленникам, даже не удосужились вынести. Через секунду он вернулся, сжимая в руке увесистый обломок ржавой водопроводной трубы с рваными краями. — Подойдёт? Гермиона посмотрела на кусок металла в его грязной руке. Это был жалкий, примитивный аргумент против автоматов и грубой силы, но это единственное, что у них было. План держался на честном слове и человеческой глупости, но другого у неё не нашлось. — Встань за дверью, — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — И бей наверняка. Второго шанса у нас не будет. Они замерли, превратившись в слух. Время потеряло свои очертания, растянувшись в вязкую, томительную субстанцию: может быть, прошло полчаса, а может, и два. Гермиона чувствовала, как холод стены пробирается сквозь одежду, но не смела пошевелиться, чтобы не сбить настрой, который они с таким трудом собрали из остатков отчаяния. Наконец, приглушённые голоса сверху стихли. Они выдержали какое-то время тишины, а затем Гермиона встретилась взглядом с Майком, в глазах которого плескался страх. — Зови, — одними губами, едва слышным шёпотом скомандовала она. Майк набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду. — Эй! — крикнул он, и голос его предательски дрогнул, но тут же окреп. — Эй, вы! Сюда! Сначала они не встретили никакой реакции, но затем послышался лязг металла о металл, и засов с противным скрежетом пополз в сторону. Дверь распахнулась, впуская в полумрак камеры полосу резкого электрического света. На пороге возник силуэт — грузный, широкий в плечах мужчина. Его лицо, одутловатое и хмурое, было наполовину скрыто густой щетиной, а маленькие глазки смотрели с нескрываемым презрением. — Kya? — буркнул он на чужеродном языке, делая шаг внутрь. Дуло автомата небрежно смотрело в пол. Майк отступил на шаг, выставляя перед собой здоровую руку в умоляющем жесте, а вторую прижимая к боку, словно от боли. — Моему другу нужна вода, — он дёргано, суетливо указал рукой в тёмный угол, где хрипел второй пленник. — Пожалуйста. Ему совсем плохо. Воды… — в подтверждение своих слов он схватил пустую бутылку и потряс ею перед охранником. Охранник медленно перевёл взгляд в угол, затем снова на Майка. Его губы растянулись в кривой, недоброй ухмылке, обнажив жёлтые зубы. Он шагнул ближе, сокращая дистанцию до унизительного минимума. Вместо ответа он с шумом втянул в себя воздух и смачно, с оттяжкой плюнул Майку прямо в лицо. — Yeh lo, tumhara pani! — рявкнул он, и его смех, похожий на кашель гиены, отразился от каменных стен. — Piyo, harami! Майк замер, пока слюна стекала по его щеке. Свою больную руку он прижимал к животу, изображая страдание, а здоровую, в которой была зажата труба, прятал за спиной, прижимаясь лопатками к косяку, чтобы охранник не заметил её раньше времени. Гермиона поняла, что момент настал. Из неё вырвался сухой, рвущий горло звук — то ли кашель, то ли сдавленный хрип, призванный привлечь внимание. Она поползла к бесчувственному телу в углу, намеренно шатаясь, изображая полную беспомощность, и замахала рукой, подзывая охранника, будто друг Майка испускал последний вздох прямо сейчас. — Сюда… — прошелестела она, и её голос дрожал от настоящего, не наигранного страха. — Он не дышит… Посмотрите! Громила в дверях фыркнул, вытирая губы тыльной стороной ладони, и, пнув пустую пластиковую бутылку, шагнул через порог. Он не смотрел по сторонам, его внимание было приковано к ней и лежащему телу, а спина, широкая и открытая, оказалась в идеальной зоне поражения. Майк, всё это время стоявший в тени за дверным косяком, побелевший как полотно, с глазами, полными безумного отчаяния, шагнул вперёд. Без крика, без предупреждения, вкладывая в удар всю ненависть и страх, он с размаху опустил ржавый обломок трубы на затылок мужчины. Раздался влажный, тошнотворный хруст — звук ломающейся кости и разрываемой плоти. Охранник взревел, но звук захлебнулся в булькающем хрипе. Кровь хлынула тёмным, тяжёлым потоком, заливая воротник громилы. Майк вскрикнул, отшатываясь, выронил трубу и согнулся пополам, баюкая раненую руку — отдача от удара о череп отозвалась в повреждённой плоти острой вспышкой боли. Но охранник не упал. Он пошатнулся, словно пьяный медведь, его рука метнулась к затылку, нащупывая торчащий металл, а потом он начал медленно поворачиваться к Майку. Его глаза налились кровью, лицо исказила гримаса чистого бешенства. Он потянулся к автомату, висевшему на плече. — Нет! — выкрикнула Гермиона. Она сорвалась с места и кинулась на спину громиле, впиваясь пальцами в его куртку, пытаясь оттащить, повалить, сделать хоть что-то. Охранник рявкнул и дёрнул плечом, сбрасывая её, как назойливого щенка. Гермиона ударилась бедром о пол, но тут же вскочила. Он уже поднимал ствол на застывшего в ужасе Майка. Она видела это замедленно: палец на спусковом крючке, расширенные зрачки парня, смерть, которая была неизбежна. Ярость вскипела у неё внутри, она отказывалась умирать вот так: в грязной яме, без боя. Гермиона подалась вперёд, вкладывая в этот жест всё своё отчаяние, всю боль последних дней, всю ненависть к беспомощности. — Убирайся! — закричала она, хотя губы не произнесли ни звука. Прежде чем она успела достигнуть охранника, само пространство сжалось и выстрелило ударной волной. Невидимый таран ударил громилу в грудь с такой чудовищной силой, что его тело оторвало от земли. Он пролетел через всю камеру, как тряпичная кукла, и с глухим, костедробительным звуком врезался в противоположную стену. Тело сползло вниз, оставляя на серой поверхности широкий багровый мазок, и замерло в неестественной, изломанной позе. Гермиона застыла с вытянутыми руками. Ладони горели, в кончиках пальцев покалывало, как от тысячи иголок. Это был всплеск её магии. Ей захотелось рассмеяться, закричать от дикой, пьянящей радости, упасть на колени и целовать грязный пол, но адреналин, хлеставший в крови, не дал ей ни секунды на триумф. — Майк! — её голос был хриплым, командным. — Хватай оружие! Парень смотрел на неё остекленевшими глазами, его трясло. — Майк, чёрт тебя дери! — она подскочила к нему и с силой встряхнула за плечи. — Мы не закончили! Бери автомат и иди к выходу! Он моргнул, возвращаясь в реальность, кивнул и бросился к трупу охранника, вырывая из мёртвых рук оружие. Гермиона метнулась за ним следом и сразу проверила карманы мертвеца: тяжёлая связка ключей легла в ладонь холодным металлом, пальцы нащупали нож, и тот сразу оказался за ремнём её брюк. — Иди! — крикнула она Майку, который топтался у двери. — Я заберу твоего друга! Не дожидаясь действий американца, она кинулась к тучному мужчине, подавляя очередной приступ головокружения. — Давай же, — прошипела она, хватая обмякшего, тяжёлого мужчину под мышки. Мышцы спины взвыли, ноги скользили по грязи, каждый дюйм давался с боем. Снаружи, за дверью, прогремела серия оглушающих выстрелов, после которых тишина мгновенно накрыла пространство, тяжёлая и удушающая. Она выпустила воротник куртки мужчины, и он с глухим стуком упал обратно на пол. — Прости, — шепнула она, глядя на его бессознательное лицо. — Я сейчас. Гермиона перехватила нож поудобнее и двинулась к двери. Прижимаясь к стене, она выглянула в пустой коридор. Лестница вела наверх, к пятну бледного ночного неба, дверь ангара была распахнута. Она взбежала по ступеням, стараясь ступать бесшумно, но собственное дыхание казалось ей громче паровозного гудка. Гермиона выскочила на улицу и тут же поперхнулась воздухом. Рядом, в нескольких шагах от открытой двери ангара, лежал Майк — лицом вверх, раскинув руки, словно хотел обнять это чужое, жестокое небо. Его глаза были широко открыты и смотрели в никуда с выражением бесконечного удивления. Грудь превратилась в кровавое месиво, автомат валялся рядом, бесполезный и нетронутый. — Нет… — выдохнула Гермиона. Ноги подкосились. Животный, парализующий ужас сковал тело ледяным панцирем. Она смотрела на мёртвое лицо парня, с которым пять минут назад строила план спасения, и не могла сделать вдох. Гермиона не успела осмотреться, как сбоку на неё метнулась тень. Грубая, жёсткая рука с силой вцепилась в её волосы, дёргая голову назад так резко, что в шее что-то хрустнуло. Боль пронзила затылок, заставив слёзы брызнуть из глаз. Её рывком развернули, и она увидела перед собой лицо — узкое, хищное, перечёркнутое шрамом, — с глазами, чёрными и блестящими, как у крысы. — Kahan ja rahi hai, Bibi? — прошелестел голос, пахнущий табаком и смертью. — Hum abhi khatam nahi hue. Звонкая, обжигающая пощёчина отбросила её голову в сторону. Удар был такой силы, что она потеряла ориентацию; нож выскользнул из ослабевшей руки и с предательским звоном отлетел в темноту. Боль вспыхнула мгновенно, острая и унизительная, а на губах тут же расплылся густой, солоновато-металлический привкус. Гермиона попыталась сфокусировать взгляд, но мир плыл. Мужчина навис над ней, его лицо было искажено гримасой неконтролируемого гнева. — Aisa khoobsurat chehra barbaad nahi karna chahiy, — прохрипел он, и его пальцы сильнее, до хруста вцепились в её волосы, запрокидывая голову назад. — Lekin main tumhein sabaq dene ka ek aur tareeqa bhi dikha sakta hoon. Его грубая, шершавая ладонь сомкнулась на её шее, перекрывая кислород. Гермиона захрипела, инстинктивно вцепляясь в его запястье, пытаясь разжать пальцы, но он был несоизмеримо сильнее. В его глазах, ставших почти чёрными, плескалась чистая животная ярость. Раздался треск ткани — резкий, оглушительный в вязкой тишине ночи. Он рванул ворот её рубашки, пуговицы брызнули в стороны. Она дёрнулась, ударила его коленом, пытаясь сбросить, но в ответ получила ещё одну пощёчину — такую сильную, что в ушах зазвенело. Он швырнул её на землю, как сломанную куклу, бетон и грязь ободрали кожу на ладонях. Гермиона, задыхаясь, поползла назад, перебирая ногами, пытаясь увеличить дистанцию, но он был быстрее. Короткий, тяжёлый удар в живот вышиб из неё весь воздух. Она свернулась калачиком, хватая ртом пустоту, лёгкие горели огнём, спазм скрутил внутренности. Не дав ей вдохнуть, он снова рванул её за волосы, отрывая от земли. — Safaid hos, tum ne faisla kiya ke tum sab se hoshiyaar ho? — прорычал он ей в лицо, обдавая зловонным дыханием. Он снова схватил её за шею и с силой ударил затылком о землю. В глазах вспыхнули белые искры, мир накренился и потемнел. Давление на горло почти сразу исчезло, но стоило ей сделать вдох, как она тут же услышала звук, от которого кровь застыла в жилах — звяканье металлической пряжки ремня. Желудок скрутило спазмом и её вырвало желчью и страхом прямо на грязный бетон. — Ghanaona, — брезгливо выплюнул мужчина. Его руки грубо схватили её за бедра, вжимая в пол. Гермиона закричала, но крик застрял в воспалённом горле. Она билась под ним, извивалась, её пальцы скрючивались, пытаясь дотянуться до его лица, расцарапать, выколоть эти мёртвые, мутные, как стоячая вода, глаза. Мужчина перехватил её руки одной ладонью, заламывая их над головой, а второй продолжал наносить удары — методично, пощёчина за пощёчиной. — Ab tum jaan jao gi ke ek asli mard ke sath hona kaisa hota hai, — прошептал он, и в этом шёпоте было обещание боли, бесконечной и грязной. Гермиона зажмурилась до цветных пятен. Ей хотелось отключиться, умереть, провалиться сквозь землю прямо сейчас, лишь бы не чувствовать его прикосновений, лишь бы не быть здесь. Её сознание металось в панике, ища выход, которого не было. Она напряглась, ожидая нового удара, но вместо пощёчины её лицо окатило чем-то горячим, густым и липким. Удар влажной струи был такой силы, что она захлебнулась криком. Хватка на руках ослабла, и тяжесть навалившегося тела вдруг исчезла. А затем мир погрузился в тишину.

*

Осознание того, что он в комнате один, пришло раньше, чем Драко сумел разлепить отяжелевшие веки: пространство вокруг звенело неправильной, мёртвой тишиной, в которой не было слышно ни шороха одежды, ни чужого дыхания. Тело ощущалось чужеродным куском дерева, негнущимся и одеревеневшим, а каждый вдох давался с неимоверным трудом. Он с болезненным усилием повернул голову, преодолевая сопротивление затёкших мышц, и его взгляд упёрся в пустое кресло, где ещё недавно сидела Грейнджер — этот факт ударил по сознанию сильнее, чем физическая боль. Глухое, липкое чувство тревоги, зародившееся где-то в районе солнечного сплетения, начало подниматься к горлу. Это было иррациональное, мерзкое ощущение потери контроля, которое Малфои привыкли выжигать в себе калёным железом, а не просыпаться от него в холодном поту. — Грейнджер? — его голос прозвучал хрипло, разбиваясь о стены пустой хижины. Паника, которую он отказывался признавать, скрутилась внутри тугим пульсирующим узлом, заставляя игнорировать сигналы измотанного тела. Он попытался сесть, но мир тут же опасно накренился, а бок прострелило такой острой, ослепляющей болью, что из горла вырвалось шипение. Грейнджер не могла просто уйти — эта чёртова гриффиндорская святоша была слишком одержима своим комплексом спасителя, она бы скорее сдохла от истощения на этом стуле, чем оставила его без присмотра. Если её здесь нет, значит, произошло что-то по-настоящему дерьмовое. Драко заставил себя встать, игнорируя дрожь в коленях, которые подгибались, как у новорождённого телёнка. Опираясь о стену, он шагнул в коридор, где холодный ночной воздух ударил в лицо, немного проясняя затуманенный рассудок. Он вышел на крыльцо, залитое мертвенно-бледным сиянием луны, и в этом свете увидел то, что заставило его сердце пропустить удар, а затем забиться в бешеном, рваном ритме, перекрывающем шум ветра. Проводник лежал на ступенях, неестественно изломанный, и аккуратное отверстие посреди лба смотрелось в лунном свете чёрным провалом в никуда. — Блять, — выдохнул он. Слово повисло в морозном воздухе облачком пара. Драко вцепился в деревянные перила с такой силой, что в ладонь впились занозы, но физическая боль сейчас казалась лишь бледной тенью той ярости, что закипала в крови, выжигая слабость и страх. Какого дьявола она вышла из дома, зная, что они на опасной территории?! Почему не разбудила его? Он резко развернулся и со всей силы, вкладывая в удар всю ненависть к сложившимся обстоятельствам, ударил кулаком по шершавому деревянному столбу, чувствуя, как сдирается кожа на костяшках. — Сука! Эта идиотка разрушила единственный план, который у него был: они должны были переждать, вернуться к Бхаттам, и там, в безопасности, он нашёл бы способ вернуть ей долг, выжечь из себя последствия этого унизительного ритуала, вернуть ей её чёртову магию, потому что ему не нужна была её жертва, не нужна была её жалость и этот взгляд огромных испуганных глаз. Драко стоял, глядя в темноту, и понимал, что загнан в угол: чтобы найти её в этих бескрайних, враждебных горах, у него был только один путь — использовать магию. Но использовать магию сейчас, когда их магические каналы были только что сшиты её жертвенной кровью, означало закрепить ритуал, сделать процесс необратимым. Выбор стоял между её пожизненной инвалидностью и её смертью, и от осознания этого Драко захлестнула волна бессильного бешенства. Он не просил об этом, не просил спасения такой ценой, но Грейнджер в своей бесконечно тупой самоотверженности не оставила ему выбора, заставив принять этот дар, который ощущался как проклятие. Ярость требовала выхода, ей было мало разбитых рук. Он с размаху, вкладывая вес всего тела, пнул старую ржавую бочку из-под топлива, стоявшую у стены. Металл отозвался гулким вибрирующим стоном, а грудную клетку прострелило вспышкой ослепляющей боли. Она мгновенно отрезвила его, вернула фокус и заставила дыхание выровняться. Драко медленно закрыл глаза, абстрагируясь от пульсации в боку, и нащупал внутри себя тот новый, чужеродный источник силы, который теперь тёк по венам вместе с его собственной кровью. Драко мысленно ухватился за эту силу и потянулся к единственной зацепке — отслеживающему кулону, который он так предусмотрительно отдал ей в Дели. Это украшение не было дешёвым сувениром или стандартным аврорским маячком. «Глаз Северной Звезды» — родовая реликвия Малфоев, артефакт, выкованный ещё Армандом Малфоем для защиты наследников рода, когда те только осваивали британские земли. Отдать его Грейнджер было самым безумным и логичным решением одновременно, и теперь эта древняя вещь, пропитанная магией поколений, была единственным каналом связи, не дающим ему окончательно потерять её след в этом проклятом высокогорном аду. — К чёрту, — прорычал он в пустоту. Драко поднял руку, и пальцы начали вычерчивать в воздухе сложнейшую структуру поискового контура. Он чувствовал, как магия Грейнджер внутри него — тягучая, горячая и непокорная — с трудом подчиняется его воле, выплёскиваясь болезненными толчками. Каждое движение отнимало силы, которых и так не было, колени дрожали, а перед глазами плыли чёрные круги, но он продолжал плести заклинание, вкладывая в него остатки сознания. Воздух перед ним сгустился, задрожал и вспыхнул призрачным голубоватым свечением, формируя объёмную карту местности. Горы, ущелья, извилистые серпантины дорог — всё это висело перед ним, мерцая и переливаясь. В центре находился он, а далеко на северо-западе пульсировала яркая серебристая точка. Она была жива. И она была далеко. Карта мигнула и рассыпалась искрами, оставив после себя тонкую, едва видимую серебряную нить, уходящую в темноту и ведущую его к цели. Драко остался в темноте, тяжело дыша и опираясь о перила, чтобы не упасть. Расстояние было слишком большим. В его нынешнем состоянии, с разорванным магическим ядром и нестабильным потоком чужой силы, любая попытка аппарации закончится тем, что его просто размажет по горным пикам или расщепит на атомы на полпути. Он сплюнул вязкую слюну с привкусом железа и спустился с крыльца, шатаясь, как после тяжёлой контузии. Во дворе, наполовину скрытый тенью дома, стоял старый обшарпанный джип проводника. Драко подошёл к машине, дёрнул ручку, и та поддалась с жалобным скрипом, но стоило ему опустить взгляд ниже, как губы искривились в ядовитом оскале. Все четыре колеса были грубо изрезаны широкими ударами ножа. — Идиоты, — прохрипел он с холодным презрением. Они всерьёз рассчитывали остановить его этим примитивным маггловским мусором? Он обошёл машину, оценивая повреждения. Покрышки были спущены и порезаны, резина местами разлохматилась, но диски уцелели, а подвеска, хоть и держалась на честном слове и индийских молитвах, выглядела способной выдержать ещё один рывок. Трансфигурировать резину или чинить покрышки он сейчас не мог — слишком тонкая работа, требующая филигранного контроля, который сейчас был ему недоступен из-за жжения в груди. — Плевать, — бросил он сам себе, открывая водительскую дверь. Руки легли на руль с забытой, почти механической уверенностью. Драко ненавидел маггловскую технику, но послевоенный мир научил каждого быть всеядным. Пожиратели презирали магглов, но не брезговали пользоваться их транспортом, когда нужно было тихо, без магии перевезти груз под радарами Министерства. Люциус бы поморщился, узнав, что его сын умеет выжимать сцепление, но именно эти грязные вынужденные навыки сейчас были единственной преградой, отделяющей его от провала. Первые километры превратились в пытку, растянувшуюся, казалось, на вечность. Машина шла тяжело, переваливаясь на спущенных колёсах, как подбитый зверь: резина визжала и хлюпала на поворотах, руль вырывался из рук, отдавая в ладони тяжёлой ватной вибрацией. Темнота за окнами казалась бесконечной, менялись только очертания скал, нависающих над дорогой, а холод становился всё злее; Драко продолжал вести этот гроб на колёсах, впадая в какое-то трансовое состояние, где существовали только боль в боку, скрежет металла и цель, пульсирующая серебром на мысленной карте. Каждый резкий манёвр грозил потерей управления, и Драко приходилось балансировать на грани, позволяя инерции тянуть машину вперёд, пока скрежет не стал невыносимым. Он удерживал джип на дороге чистой, яростной волей и стихийной магией, неосознанно вцепившейся в металл, не давая ему соскользнуть в пропасть. Когда впереди наконец показались очертания нужной местности, Драко чувствовал себя так, словно провёл за рулём неделю. Он заглушил двигатель за полмили до цели и позволил инерции протащить искалеченную машину ещё несколько десятков метров, пока та не уткнулась бампером в насыпь. Металл простонал, и сразу стало тихо. Он вывалился из кабины, холодный горный воздух обострил ощущения. Левый бок, где под слоями одежды и бинтов скрывалась разошедшаяся послеоперационная рана, отозвался влажной, горячей тяжестью: повязки пропитались насквозь, и теперь кровь медленно, но верно стекала по бедру, пропитывая ткань брюк. В низине, укрытый складками местности, темнел старый бетонный ангар. Даже ночью он выглядел чужеродным: грубая коробка среди гор, мусор по периметру, тусклый жёлтый свет единственного прожектора, выхватывающий ржавые остатки машин и горы старых покрышек. Место, куда не приезжают случайно. Драко прижался спиной к холодному камню и замер, коротко и цепко осматривая детали. Охрана была слабой — типичная ошибка тех, кто привык полагаться на свою удалённость от цивилизации и страх местных жителей. Забора не было, только наваленные кучи металлолома, создающие естественные, но дырявые барьеры. Сектора обзора перекрывались слабо: прожектор слепил часовых, создавая мёртвые зоны, в которых можно было раствориться без следа. Он увидел их почти сразу — две тёмные фигуры у входа, лениво переминающиеся с ноги на ногу. Огоньки сигарет вспыхивали и гасли, выдавая их позицию с расстояния выстрела. Дилетанты. Они стояли слишком близко друг к другу, увлечённые разговором, полностью открытые для атаки. План сложился в голове мгновенно, простой и жестокий, лишённый всякого изящества. Тихо нейтрализовать дозорных магией, без вспышек, одним коротким толчком силы; забрать оружие, войти внутрь, зачистить периметр. Он двинулся вперёд, используя тени как укрытие, ступая мягко, перекатывая стопу с пятки на носок, чтобы гравий не хрустел под подошвой — навыки, вбитые в него егерями в поместье, когда Люциус решил, что сыну пора узнать «реальную сторону жизни». Подобравшись на дистанцию удара, Драко вытянул руку. Он не использовал палочку, для грубого толчка она была не нужна, достаточно было намерения и злости. Он собрал остатки магии в кулак, чувствуя, как вены на руке вздуваются от напряжения, и резко выбросил энергию вперёд. Оба охранника рухнули одновременно. Раздался глухой звук удара тел о землю и тихий хруст — один из них неудачно приложился головой о бетонную плиту. Драко преодолел разделяющее их расстояние в несколько быстрых шагов, игнорируя вспышку боли в боку, и оказался рядом с лежащими ещё до того, как второй успел потянуться к кобуре. Жёсткий удар ногой в висок, и тот затих. Драко опустился на одно колено, быстро обыскивая тела. Пальцы, липкие от собственной крови, сомкнулись на холодном металле автомата. Он передёрнул затвор, проверяя патрон в патроннике — движение, которое он подсмотрел когда-то у Яксли, любившего маггловские трофеи. Это оружие было оскорблением для мага, но сейчас, когда его собственная сила иссякала, этот кусок железа был надёжнее любой палочки. Запах внутри ангара ударил в лицо, стоило ему шагнуть в тень дверного проёма: машинное масло, дешёвый табак и немытые тела. Пространство было огромным, заставленным контейнерами и ящиками, но в центре, под пятном тусклого света, сбились в кучу трое. Они сидели за перевёрнутой катушкой из-под кабеля, играя в карты, их оружие лежало рядом. Драко поднял тяжёлый, неудобный ствол и нажал на спуск. Автомат в его руках дёрнулся, выплёвывая пули с оглушительным грохотом, отдавшимся болью в сломанных рёбрах. Один из сидевших дёрнулся и повалился назад, опрокидывая ящик, с развороченной грудью; второй взвыл, схватившись за бедро, и пополз в темноту. Но Драко не учёл третьего, того, кто стоял в тени за штабелем покрышек. Удар обрушился на него сбоку, тяжёлый и сбивающий с ног, словно в него влетел гиппогриф. Автомат вылетел из рук и с лязгом покатился по бетону, исчезая в темноте. На него навалилось тяжёлое, потное тело: грубые пальцы сомкнулись на горле, перекрывая кислород, а перед глазами заплясали чёрные мухи. Драко захрипел, пытаясь вдохнуть, но хватка только усилилась, вдавливая его затылок в крошку битого бетона. На самой периферии затуманивающегося зрения мелькнуло смазанное, хаотичное пятно — он попытался сфокусироваться, но амбал, словно почувствовав, что внимание жертвы ускользает, с рыком приподнял его и снова со всей силы приложил головой о пол. Мир сузился до пульсирующей агонии и смрадного дыхания у самого лица. Ярость вспыхнула в нём белым, ослепляющим пламенем. Он не для того прошёл через ад, чтобы сдохнуть под каким-то грязным магглом в богом забытом сарае. Драко выгнулся дугой, игнорируя острую боль в боку, и со всей силы вонзил большие пальцы в глаза нападавшего. Тот взревел — звук, полный боли и ужаса, — и хватка на горле ослабла на долю секунды. Этого хватило, чтобы Драко сбросил его с себя, перекатился и, не давая противнику опомниться, оказался сверху. Он схватил мужчину за сальные волосы и со всей силы, с животным рычанием, приложил его несколько раз затылком о бетонный пол. Звук ударов был мокрым, глухим и отвратительным — хруст трескающегося черепа и чавканье рвущейся плоти. Мужчина под ним обмяк, его руки бессильно упали, но Драко не остановился. Он ударил ещё раз, для верности, чувствуя, как что-то сломалось под его пальцами, и тёплая липкая жидкость брызнула ему в лицо. Только тогда он замер, тяжело дыша, сидя верхом на трупе с размозжённым черепом. Его руки тряслись, костяшки были сбиты в кровь, а в ушах стоял звон собственной ярости. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, размазывая чужую кровь по щеке, и посмотрел на свои руки, которые всё ещё подрагивали от переизбытка адреналина, требующего немедленного выхода. Драко брезгливо перешагнул через труп и нагнулся, чтобы подобрать автомат, выпавший из рук убитого. Оружие было тяжёлым, липким и примитивным; он проверил магазин — тот был полным. В этот момент тишину ангара распороли звуки с улицы — сухие, отрывистые хлопки, от которых воздух, казалось, стал ещё холоднее. Драко замер, мгновенно превратившись в слух: стреляли у ворот, там, где он бросил машину. — Грейнджер, — имя сорвалось с губ ядовитым шипением. Если эту дуру пристрелят раньше, чем он успеет вернуть ей свой «долг», он воскресит её только для того, чтобы убить лично. Он двинулся к выходу, ступая бесшумно, сливаясь с густыми тенями ангара, и, задержавшись у двери лишь на долю секунды для оценки обстановки, скользнул наружу. Первым, что выхватил взгляд, было тело: какой-то парень лежал навзничь всего в десятке метров, раскинув руки, с грудной клеткой, превращённой в кровавое месиво. Драко скользнул по нему беспристрастным взглядом, пока не увидел то, что заставило его внутренности сжаться в ледяной узел. Чуть поодаль, на грязном бетоне разворачивалась сцена, претендующая на звание его персонального кошмара. Грейнджер была там — неестественно вывернутая, прижатая к земле весом мужчины, который навис над ней, вклинившись между ног. Её рубашка была разорвана, обнажая кожу, казавшуюся в лунном свете мертвенно-синей, а тело сотрясали конвульсии вперемежку с рвотой. Ярость, которая, казалось, поутихла в ангаре, вспыхнула с новой силой, выжигая эмоции до основания и оставляя лишь хирургическую точность намерения. Стрелять было нельзя: пуля могла прошить нападавшего насквозь, задев Грейнджер, или, что хуже, просто вспороть пустоту, выдав его присутствие и подарив ублюдку лишнюю секунду, которой хватило бы, чтобы свернуть ей шею. Взгляд Драко метнулся по сторонам, сканируя пространство в поисках решения, и почти сразу наткнулся на тусклый блеск металла в паре метров от них. Он опустил автомат на землю беззвучно, как тень, и двинулся вперёд, превратившись в бесшумную смертоносную угрозу. Мужчина был слишком увлечён жертвой, упиваясь своей властью и её беспомощностью, шептал что-то ей в лицо и не слышал смерти, которая уже стояла за его спиной. Драко подобрал нож на ходу, даже не замедлившись; рукоять легла в ладонь как влитая, став продолжением руки. Он оказался за спиной ублюдка в то самое мгновение, когда тот замахнулся для очередного удара. Левой рукой Драко резко рванул голову мужчины назад за сальные волосы, открывая горло и заставляя того смотреть на чёрное небо, а правой с силой, одним широким вспарывающим движением полоснул лезвием от уха до уха. Горячий, густой поток крови хлынул вниз, заливая лицо Грейнджер, её шею и руки. Мужчина захрипел, его тело судорожно дёрнулось в агонии, но Драко держал крепко, не давая ему упасть на неё всей тяжестью, пока жизнь окончательно не покинула это никчёмное тело. Он наклонился к самому уху умирающего, чувствуя, как тот обмякает в его руках, и произнёс холодно, почти интимно, глядя, как гаснет свет в его вытаращенных, устремлённых вверх глазах. — А вот это было зря. Драко с брезгливостью отшвырнул труп в сторону, словно мешок с мусором, и тело с глухим, влажным стуком ударилось о бетон. Грейнджер лежала неподвижно, залитая чужой кровью; её глаза были широко распахнуты, но смотрели в никуда — дикий, остекленевший взгляд, в котором не осталось ни грамма узнавания. Драко быстро просканировал её взглядом, фиксируя повреждения: разорванная одежда, наливающиеся синяки на шее, сбитые колени. Грязь, кровь, рвота. В груди кольнуло что-то неприятное, острое, похожее на вину, но он тут же раздавил это чувство каблуком рациональности — не время. Он опустился перед ней на одно колено, стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать истерику. — Ты ранена? Она не ответила, только моргнула, и по щеке, прокладывая дорожку сквозь красные разводы, скатилась слеза. — Грейнджер, — он позвал её настойчивее, протягивая руку, но не касаясь, давая ей возможность увидеть его, сфокусироваться. — Смотри на меня. Ты ранена? Он осторожно коснулся её плеча, и, не встретив сопротивления, помог ей приподняться. Она покорно подалась вперёд, продолжая смотреть сквозь него тем жутким мёртвым взором, в котором застыл немой крик. Её разбитые, припухшие губы были плотно сжаты, словно она навсегда разучилась говорить, а тело била крупная, непрекращающаяся дрожь. Драко понял, что ответа не будет. — Так, ладно… — выдохнул он, и собственный голос показался ему чужим, скрежещущим, как ржавые петли. — Надо тебя отсюда вытаскивать. Он стиснул зубы, собирая остатки воли в кулак, и попытался резко подняться, но это движение стало фатальной ошибкой. Левый бок взорвался такой ослепляющей, разрывающей болью, что перед глазами полыхнуло белым, а лёгкие мгновенно опустели. Ноги, предательски слабые, подкосились, словно из них вынули кости, и он тяжело, с глухим стоном рухнул обратно на колени, едва не уткнувшись лицом в грязь рядом с ней. Драко с трудом удержал равновесие, опираясь дрожащей рукой о землю, и поднял мутный взгляд. Грейнджер продолжала сидеть в той же позе, никак не отреагировав на его падение; она лишь ошеломлённо, не мигая, смотрела на его грудь и живот. Он проследил за её взглядом и криво усмехнулся, чувствуя вкус железа на губах. Зрелище было действительно впечатляющим: его чёрная одежда, пропитанная влагой, блестела в лунном свете, став тяжёлой и липкой. Он был с ног до головы перемазан в крови: наполовину в своей, благородной и древней, наполовину в грязной крови магглов, которых он только что выпотрошил, как скот. Какая восхитительная ирония. Его более молодая, холёная версия умерла бы прямо на этом месте от одного только отвращения к подобному коктейлю. Но этот Драко… этот Драко просто пытался не сдохнуть раньше времени. Внезапно ночную тишину, звенящую в ушах, разрезали резкие, хлёсткие хлопки множественной аппарации — звук, который невозможно спутать ни с чем. — Гермиона! Громкий, до тошноты знакомый и сейчас невыносимо противный голос разрезал пространство, ввинчиваясь в сознание. Драко хотел закатить глаза, но веки были слишком тяжёлыми. Ну конечно! Вездесущий святой Поттер. Он даже умереть не даст спокойно, обязательно явится, чтобы испортить финал своим геройским присутствием. Драко старался удержать концентрацию, цепляясь за реальность из последних сил, но зрение неумолимо расплывалось, превращая мир в акварельные пятна. Он уловил лишь смазанную фигуру Поттера, который метался вокруг застывшей Грейнджер, что-то кричал, размахивал руками, но звуки долетали словно сквозь толщу воды. — Драко Люциус Малфой! — голос нависшего над ним аврора звучал неестественно громко. — Вы арестованы по подозрению в совершении особо тяжких преступлений, включая похищение Гермионы Джин Грейнджер, применение Непростительных заклятий, умышленное убийство магглов и нарушение Статута о секретности первой степени. Драко почувствовал, как холодный металл наручников защёлкнулся на его запястьях, но боли уже не было. — Вы имеете право хранить молчание, — бубнил голос, удаляясь и становясь тише, — и на присутствие адвоката при допросе. В случае неплатёжеспособности защитник будет предоставлен вам Визенгамотом. Любое ваше слово, магический след или воспоминание могут быть использованы против вас… Иди к чёрту, — лениво подумал Драко, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Это были последние слова, промелькнувшие в его сознании, прежде чем реальность перестала существовать.